Память Неназванных

Имена давно ушли в историю потерянной памяти.

***

Её звали Шарлотта. Шарлотта, которая пыталась всех объединить. Которая могла сдружить кошку с собакой, заставить лягушку и цаплю пить чай на пеньке. Которая вела за собой, держала за руку и старших, и младших. У которой всегда «всё наладится», и «мы сможем». Которая боялась всего, боялась до дрожи, с самого детства и навсегда, рассыпала соль у порога и стучала по дереву, но готова была отдать жизнь за тех, кто ей дорог. Шарлотта, которая боялась чащи, но шла в самую глушь раз за разом, ища тех, кому нужна помощь, просто чтобы привести в заброшенный много лет назад отель. Шарлотта Коатс, которая, наверное, ударилась головой когда-то. Её зовут Хозяйка Таверны.

***

Его звали Элиас. Элиас, который молчал и делал. Который смотрел, не подавая виду, прикидываясь начинающим, чтобы его не трогали. Элиас, которому было всё равно, когда его тело застряло во времени, выломав часовой механизм. Который продолжил жить, как жил, не меняясь год за годом, не жалуясь — молча. Оставаясь в ясном уме даже со сломанными рёбрами, продолжая тихо смазывать шестерёнки, когда масло мешалось с собственной кровью. Который держался рядом с тем, без кого не мог работать, как часовая стрелка не идёт без минутной. Элиас Саликс, который, кажется, однажды слегка простудился. Его зовут Подмастерье.

***

Его звали Бруно. Бруно, который хотел всех осчастливить. Который кричал слишком громко, чтобы никто не переспросил, который делал вещи просто так. Который совершал глупости, просто потому что это смешно, и мог потащить друга на крышу — посмотреть на облака, видные и с земли. Бруно, который отказывался верить, что нет чего-то одного для всех, который искал рецепт счастья год за годом. Не нашёл, но не сдался, потому что сдаваться незачем — и поздно. Бруно Фелис, который слегка обжёгся. Его зовут Пекарь.

***

Его звали Чарльз. Чарльз, который не соответствовал ничему из того, что о нём думали. Который был немного сильнее с самого начала, и действительно мог сделать что-то с излишком, даже когда не хотел, а он не хотел никогда. Который в жизни не сделал бы кому-то больно, но пошёл по пути родителей, чтобы не сделать больно им, при этом каждый день глядя на кровь. Чарльз, которого не ожесточило сырое мясо и сталь ножей, который продолжил гладить кошек и плести венки, и носить бантик в волосах, и бояться, что кто-то испугается его роста. Чарльз Сноудроп, который, кажется, просто устал. Его зовут Мясник.

***

Его звали Лютер. Лютер, который стремился к идеалу. Который не давал себе права на ошибку, начиная одно дело снова и снова, пока не добивался абсолютного результата. Который мог быть смешным, мог рисовать шаржи на песке и входить в дверной косяк, мог падать и разбивать очки или спотыкаться о собственные ноги, но в серьёзных делах перегружал себя. Лютер, который высчитывал каждую линию на бумаге, каждый нажим и поворот, чтобы в итоге написать одно слово за день, но как только нужно было увековечить глупую шутку, дело шло лучше, и он не понимал, в чём смысл его же принципов. Лютер Иберис, который уснул за столом всего раз. Его зовут Каллиграф.

***

Его звали Мигель. Мигель, который не мог усидеть на месте. Который скакал, как заяц, и падал, как чурбан. Который путался в словах, кричал и смеялся невпопад, вставал на голову просто чтобы увидеть мир вверх ногами. Который мог, уже будучи взрослым, съехать по перилам вниз и упасть, просто чтобы подняться и взлететь обратно вверх, потому что забыл в комнате шило. Который качался на стуле, и напевал непонятные песни, и высовывал язык, пока работал. Мигель, который был вовсе не глупым, пусть его таковым сперва и считали, но он мог всё, что должен был. Мигель Вольпе, который не рассчитал, куда летит с крыльца. Его зовут Сапожник.

***

Его звали Ричард. Ричард, который пытался достать до небес. Который ставил невыполнимые задачи, пытаясь воплотить мечты подручными средствами. Который мог начать, но не мог остановиться, и ранился, и путался длинными пальцами в тонкой работе. Ричард, который нашёл друга и помощника, что мог бы усмирить его пыл, но после не смог перестать за него волноваться. А потом их работа стала серьёзнее — позволено ли учёным смеяться? Ричард был уверен, что с этого момента стоит держать лицо; но он оставался молодым и неловким, и, представив их не так, как стоило бы, почувствовал себя обречённым на эту хрупкую профессиональность — и на то, что теперь он, похоже, бросает тень на ближайшего друга. Ричард Корвид, который невовремя отвлёкся от парового котла, или что-то вроде того. Его зовут Мастер.

***

Её звали Алиса. Алиса, которая была странной и даже не пыталась извиниться или оправдаться. Которая ходила босиком и ловила рыбу голыми руками, которая могла вернуться, вымазанная болотной тиной, и сказать, что была дома. Алиса, которая даже не врала — её отец жил в болоте, и от него в ней осталось много следов, совсем непохожих на челлвеческий вид. Алиса, которая поехала учиться — а потом видела смерть, а уйдя из морга — страдания тех, кот хотел лишь принести новую жизнь. Алиса, которая начала бояться собственного дела, которая пошла на рискованную — и, в итоге, бесполезную самохирургию. Алиса, которая должна была стать холодной, но не прекратила делать глупости, просто потому что ничего не могло это вытравить. Алиса Ранида, которая, кажется, надышалась парами каких-то лекарственных трав. Её зовут Акушерка.

***

Его звали Томас. Томас, который всегда был ни тем, ни другим. Который слишком поздно увидел людей и уже успел впитать культуру тех, кого называют пушистым народцем. Который стучал рукой по столу, и наклонял голову для обзора, и сидел как-то совсем неудобно. Который высовывал язык не в качестве насмешки, а как знак искренней радости. Который не вёл себя, как обычный человек, но просто не выглядел, как те кошки и кролики в человеческой одежде, и в итоге ни те, ни другие не могли полностью его понять. Томас, который был для всех вокруг «недостаточно», но вернулся в родной городок, чтобы поделиться своими умениями — и снова столкнуться с удивлением. Который сам не знал, что делает не так, не осознавая, что те, что вокруг сейчас, просто не способны почувствовать его дело. Томас, который однажды прекратил метаться и решил прийти туда, где все немного не в своём уме. Томас Тимьян, который чем-то получил по затылку и только улыбнулся. Его зовут Кондитер.

***

Его звали Эрик. Эрик, который был слишком чувствительным для этих лесов. Который ударялся в слёзы от всего подряд, будь то грустная картинка в книжке, пьющий молоко котёнок или просто красивый закат. Эрик, которого могло растрогать что угодно, который мог увидеть глубину печали в опавших листьях и даже не стеснялся плакать при всех. Который мог бы стать поэтом, но выбрал ремесло, которое его успокаивало и в котором он стал удивительно хорош, полагаясь на эмоции даже при уточнении кроя. Который чуть не погиб в лесу, но дошёл в итоге до компании, которая пусть и не так сильно, но могла разделить его чувства. Эрик Блаубелл, который уснул за рабочим столом, проснувшись с нитками в волосах. Его звали Портной.

***

Его звали Кристофер. Кристофер, который всегда смеялся. Который мог начать песню, просто потому что день уж очень хорош, который собирал радостных собак из шишек и веточек, чтобы и они посмотрели на солнце. Кристофер, который дарил всем радость, вне зависимости от того, кто перед ним — его и человечность не волновала. Который не видел страха ни в чаще, ни в неизвестности, ни в собственном возрасте и всего лишь из забавного мальчика стал добрым дедушкой, упорно сохраняя доброту души. Который боялся лишь одного в этом мире, но, наверное, попытался бы найти подход и к нему. Кристофер Лютра, которому в глаза попала древесная пыль — или, может, обычная, с каминной полки. Его зовут Создатель Игрушек.

***

Его звали Роберт. Роберт, который был немного злым и немного диким. Который не помнил родителей с самого начала, жил в дупле старого дуба и таскал овощи с огородов, чтобы выжить. Роберт, который выглядел лишь почти как человек, и отказывался общаться, уверенный, что его испугаются, но который пугал людей совершенно безуспешно. Который дружил только с говорящим жеребёнком, встреченным ночью в пшеничном поле, и старался добыть пропитание и для него: люди ведь больше испугаются человека на лошади. Роберт, который мог пытаться угрожать, но не носил с собой даже кинжала, и просто верил, что люди, просто бывшие к нему добры, действительно считают его ужасом этой дороги. Роберт Леверет, который упал с лошади когда-то — кстати, разве его имя было не Ронья? Его зовут Разбойник.

***

Его звали Сэмюэль. Сэмюэль, который был везде и нигде, появляясь и исчезая, именно когда этого не ждёшь. Который продолжал своё легкомысленное путешествие, носясь по лесам вольным ветром. Сэмюэль, который не видел преград и не боялся опасностей, просто играя свои песни и пропадая мимоходом, оставляя людей размышлять. Который мог собрать ансамбль, но не всегда мог его привести в одну точку, давая свободу выбора. Который, правда, однажды пришёл и остался дольше, чем хотел, и поклялся возвращаться в это место раз за разом — и возвращался, потому что ему были рады. Сэмюэль Солар, который, может, и не забыл ничего — а может, ему продуло уши, кто знает. Его звали Менестрель.

***

А есть ли в именах, в общем-то, смысл? Они все были напуганы, но продолжали работать. Пускай в такой глуши не водилось денег, и в эту часть леса нечасто кто-то забредал, но заброшенный много лет назад постоялый двор стал домом для каждого из них. Таверной это место звалось только ради приличия, но на деле оно было убежищем для всех, кто забыл, кто боялся, кто уже видел глаза Зверя среди деревьев. Может быть, это судьба. Кто его знает.