Инстинкт

      — Еще кофе?       Сынмин лениво крутит чашку в пальцах, наблюдая, как на дне кружится густая пенка, и отгоняет официантку, что нависла над ними с кофейником.       — Нет.       — Тогда я доем, — Феликс, не мешкая, подтягивает к себе его десерт.       — Даже не спрашиваешь.       — А ты бы все равно отказался.       Сынмин только хмыкнул — спорить с Феликсом порой было бессмысленно.       За окнами кафе привычно текла размеренная жизнь. Сынмин знал школьников, что торопливо бегут через дорогу, того старика у ларьков, раскладывающего свои овощи на прилавке. Даже пса на кожаном поводке, что дефилирует мимо, — знал. Вылизанная картинка, сошедшая с рекламного буклета города. Утопия для туристов и ад для местных, что знали, сколько крови впитала брусчатка на этих идеально вымытых улицах.       Низкое урчание двигателя за окном выбивается из привычного ритма — Сынмин заинтересованно вытягивает шею в попытке разглядеть причину шума. Синий спорткар плавно остановился прямо напротив кофейни, и Хенджин выходит из машины, словно он главный герой праздника в толпе папарацци.       — Выпендрежник, — усмехнулся Феликс.       Колокольчик звякает, но Сынмин чувствует, кто зашел, даже не глядя на дверь — они с детства вместе. Щекочущий запах альфы он узнает везде. Возможно, с учетом блокаторов, для кого-то это больше дорогой парфюм. Но для Сынмина — всегда Хенджин.       — Новая? — Феликс кивает в сторону машины, когда тот опустился на свободный стул. — Или очередной трофей?       Хенджин улыбается так невинно, что сразу становится ясно — ничего хорошего ждать не стоит.       — Забрал.       — За что?       — За плохое поведение.       Феликс одобрительно мычит, но Сынмин мнение друга не разделяет.       — Иногда мне кажется, что ты специально коллекционируешь проблемы.       — Не проблемы, — Хенджин жестом подзывает официанта. — Машины.       — Очень смешно.       — Сынмини, расслабься. Ты слишком напряжен. Что нам будет?       Хороший вопрос — Сынмин и сам часто думал о том, как скоро им придется платить по долгам. И придется ли вообще? Все в округе и так знали, кто сидит за этим столом — три альфы, продолжение клана Ким. Наследники одной из сильнейших семей Лиги, и в городе мало кто мог составить им конкуренцию.       Изначально каждая семья отвечала за отведенную ей Лигой территорию. Но недовольных границами в свое время было много, и кланы, с молчаливого одобрения сверху, совершили передел. Правда, забыли, что бывает, когда даешь повод бешеной собаке добраться до твоего горла. Как итог — сегодня группировке Ким принадлежит один из самых больших кусков города и уважение всех соседей.       Феликс врывается в его размышления:       — Брось дуться. Да, мы не лучше остальных. Но и не хуже, тебе ли не знать.       — Просто Сынмини у нас святой. Ангел, не иначе, — Хенджин потягивает свой кофе. — Легко сидеть и осуждать, когда ты наследник империи.       Негодование поднимается внутри, но быстро отпускает — Сынмин знает, что друзья не со зла поддевают его, но этот вопрос — частая причина конфликтов между ними. Сейчас же он словно выдохся — нет сил ни спорить, ни злиться.       — Иногда мне кажется, что вообще нет смысла выбирать, каким человеком быть.       Еще до рождения было известно, кем ты станешь: чье имя будешь носить, кого защищать, кого ненавидеть. А за кого умрешь. Друзья словно не замечают этого.       — Поясни, — Феликс отвлекается от телефона, рассматривая его.       — Потому что выбор уже сделали за нас, — Сынмин невесело усмехается. — И любое одобрение мы тоже давно получили.       — Так давайте же наслаждаться, эй! — Хенджин громко хлопает по столу. — Вы наводите на меня тоску.       Он вскакивает из-за стола и легко подбрасывает ключи на ладони.       — Поехали на набережную, развеемся.       В этот момент с улицы донесся звон разбитого стекла и чей-то крик.       — Что там? — Феликс первым повернул голову.       Сынмин кидает деньги на стол, и торопится вслед друзья, что спешат к источнику шума. На месте уже образовался круг из любопытных, а в центре дрались двое. Бой без правил и малейших попыток остановиться.       — Кто это? — Хенджин пытается заглянуть через плечи собравшихся.       — Не вижу лица, — Феликс ближе всех к центру. — Но судя по запаху — альфа.       — Чудеса дедукции, — Сынмин глубоко вдыхает — чужой запах забивает ноздри. — Пошли отсюда.       — Залетный, — Хенджин брезгливо морщится, подходя к машине. — Их сюда тянет, как мотыльков на свет. Думают, что здесь туристический курорт.       — Так это он и есть — посмотри вокруг. Идиллия, — Феликс искренне смеется, размещаясь на переднем пассажирском.       — Ровно до заката, — парирует Сынмин.       Хенджин согласно качает головой. Вечером их район преображается: неон вывесок манит призывными слоганами казино и игровых залов, а музыка оглушает, и вот уже все те туристы, что пришли за легким развлечением, зачарованно шатаются по улицам из бара в бар, оставляя все свои деньги за карточными столами.       Чужаков здесь не любят. Только их деньги. Автомобиль урчит и плавно трогается с места. Сынмин бросает последний взгляд на дерущихся — альфа пропустил очередной удар и тяжело рухнул на колено. Исход был понятен с самого начала — одному против района не выстоять.       Скорость растет, и перед глазами мелькают аккуратные фасады домов. Сынмин наблюдает, как солнечный свет играет бликами на стеклах. Их район для него — идеальное олицетворение баланса. Рай внешне и единый для всех ад внутри каждого жителя.

***

      Дверь кабинета закрылась за Сынмином с негромким щелчком. Он ненавидел этот звук. Стоило переступить порог — и воздух становился другим: тяжелым и плотным, пропитанным запахами десятков альф, привыкших решать вопросы силой. Дорогой табак, крепкий кофе, древесные феромоны — все смешивалось в удушающий коктейль, от которого хотелось открыть окно. Только окон здесь почти никогда не открывали.       Большой стол уже был занят. По обе стороны сидели люди отца — главы направлений и доверенные лица. Дальше — командиры отрядов, патрулирующих район. Каждый из них управлял частью их территории, следил за доходами, поставками, людьми. Перед отцом лежали папки с отчетами и планшет с распечатанными графиками.       Со стороны это походило скорее на заседание совета директоров крупной корпорации. Иногда Сынмин, чтобы отвлечься, представлял себе, что именно так оно и есть. Это была довольно простая задача, стоило только притвориться, что все в порядке. И вычеркнуть из уравнения кровь.       — Начнем, — от голоса отца многие вздрагивают.       — Доход игорного сектора за месяц вырос почти на восемь процентов…       Доклад начался. На экране на стене загорелись таблицы: казино, игровые автоматы, подпольные карточные клубы, букмекерские конторы. Сынмин отмечает про себя рост цифр, что смеются слайдом с расходами. Он фыркает, когда видит позиции: ремонт улиц, пособия пожилым жителям, медицинская помощь, стипендии детям.       Родившись здесь, ты получаешь полную поддержку района — клан Ким может дать тебе все. Взамен на беспрекословное подчинение. Физический комфорт в обмен на душу. Достаточно ли выгодная сделка?       Сынмин машинально скользит взглядом по колонкам. Иногда ему казалось, что, родись они в другом месте, семья Ким давно владела бы международной финансовой корпорацией. У них были деньги, люди, дисциплина. Умение просчитывать рынок быстрее любого банкира. Его отец знал, куда вложить капитал, где купить дешевле, где продать дороже. Они строили экономику целого района собственными руками. И она не просто работала, а процветала.       Если бы не одно «но»: ненависть. Та, что пожирает все амбиции быстрее, чем любой конкурент. Там, где можно было заключить сделку, они устраивали показательную драку. Там, где хватило бы разговора, обязательно прозвучат выстрелы. Там, где компромисс приносил бы прибыль обеим сторонам, всегда выберут уничтожение.       Будто существовало только два состояния: победитель и труп, над которым первый склонился. Порой Сынмину чудилось, что бандой давно руководит вовсе не его отец. Он смотрит на него украдкой, разглядывая знакомые черты. Им давно движет не разум. А ненависть, что обосновалась здесь еще задолго до его рождения — несколько поколений назад. Сложно сопротивляться столь могущественному сопернику. Именно она сейчас сидела во главе стола. Все остальные лишь исполняли ее приказы.       — Благодаря усиленному контролю над туристическим сектором…       Доклад сменился следующим.       Еще цифры, графики, прибыль — все это могло бы восхищать, если бы Сынмин не видел, какой ценой оно достается.       Следующий мужчина поднялся без приглашения.       — На прошлой неделе группа приезжих устроила дебош в «Золотом Лотосе». Разбили автоматы, напали на персонал.       Отец равнодушно смотрит на него, ожидая главного.       — Вопрос решили с незначительными потерями. Виновные наказаны. Но среди туристов пошла молва — решаем.       Сынмин морщится, но берет себя в руки — даже малейшее неодобрение в запахе грозит ему большими проблемами. Он медленно обводит взглядом лица сидящих, чтобы успокоиться. Самодовольные и равнодушные — наверняка каждый из них считал себя хорошим человеком с уверенностью, что защищает своих. Вот только за пределами слова «свои» человек для них переставал существовать.       Тошнота подкатывает, а запах собственного раздражения медленно расползается по комнате. Сынмин закрывает глаза, осознавая, что все-таки не сдержался. Он чувствует на себе взгляды, слышит, как люди тихо прочищают горло, пытаясь прийти в себя. Его запах подавляет каждого из присутствующих. Сынмин не просто альфа. Он представитель своей семьи и обладатель яростной ауры, заставляющей склониться любого. Никто ни разу в жизни не позволил себе сделать замечание, а тем более рискнуть попросить его успокоиться в моменты гнева.       Никогда еще Сынмин не встречал себе равного соперника, что способен ослушаться его приказа. Это раздражало. Он всегда считал себя другим, отличным от всех. Но сейчас, сидя напротив этих людей, Сынмин понимал неприятную вещь. Он тоже был полон ненависти — только направлена она была не на чужаков. А на каждого человека, сидящего за этим столом.       Разве это делало его лучше?       — На сегодня все, — голос отца вывел его из мыслей.       Стулья заскрипели, люди начали подниматься, негромко переговариваясь между собой. Сынмин встает первым и, не прощаясь, сбегает из кабинета.       Отец молча разглядывает прямую спину сына, что удаляется от него. Он слишком хорошо знает этот взгляд, что прожигал присутствующих. Эту злость и желание разрушить все вокруг только потому, что не можешь изменить. Когда-то он тоже сидел на его месте — и сейчас как никто другой понимает своего сына.       Но в месте, где ненависть остается единственным языком, на котором говорят люди, невозможно навсегда остаться чужим. Рано или поздно ты начинаешь отвечать на нем. Глава клана едва заметно улыбнулся. Он не сомневается — однажды Сынмин перестанет сопротивляться. И тогда этот стол станет его.

***

      Трущобы. Нейтральная территория и глоток свежего воздуха. Здесь не действовали законы Лиги. Слишком бедный район, чтобы его делить, брошенный подачкой тем, кто в этом городе пытается жить по закону. Каждый вечер сюда стекались люди, и спрашивать, откуда ты, было дурным тоном. Кто-то приходил выиграть деньги, кто-то — проиграть машину. Кто-то — показать себя. А кто-то просто хотел почувствовать себя живым.       Неон отражался в мокром после дневного дождя асфальте — пахло бензином, горящей резиной, алкоголем и свободой. Машины выстроились вдоль улицы яркой сверкающей цепью. Подсветка переливалась под днищем, будто сами авто не касались земли, а парили над ней.       Толпа ревела, и этот гул — лучшая музыка, что Сынмин слышал в своей жизни. Здесь он действительно чувствовал себя дома: в месте, где в визге шин исчезали воспоминания о фамилиях и обязательствах, и оставались только люди.       — Ну что? — Хенджин любовно провел ладонью по капоту своего нового спорткара. — Проверим малышку?       — Если она развалится на первом повороте, — Феликс как всегда невозмутим, — я скажу, что предупреждал.       — Завидуй молча.       — Не дождешься.       Сынмин почти не слушает — он смотрит в темноту на трассу впереди. Он любит гонки не за победу, а за момент, когда стрелка спидометра переставала казаться настоящей. Когда ветер врывался в салон, а сердце билось быстрее двигателя. Эйфория, в которой исчезало абсолютно все, кроме дороги, рук на руле и ощущения полета.       — Сынмин!       Он оборачивается на зов — через толпу к ним пробирается знакомая фигура Хана. Розовая куртка переливается под электрическим светом всеми оттенками заката. Темные волосы уложены нарочито небрежно, на веках поблескивали серебристые тени, а тонкие кольца в ушах отражают каждый луч. Как всегда, невозможный — Хан сам был похож на дорогой, тюнингованный автомобиль. Совершенно неуместный и именно поэтому безумно красивый.       — Ты опять сбежал? — Сынмин широко улыбается.       — А зачем жить, если при этом все время ползать на коленях? — Хан картинно разводит руками.       — Опасно ты рассуждаешь, — Хенджин подходит ближе, сунув руки в карманы. — Если колени не склонить вовремя, их могут и прострелить.       — Я взрослый мальчик, — Хан игриво подмигивает ему. — И прекрасно знаю, когда действительно стоит опуститься на колени.       Феликс первым одобрительно расхохотался.       — Вот поэтому тебя невозможно победить.       — Неправда.       — Правда. Так рассуждать может только официальная омега наследника.       Хан фыркает, передергивая плечами.       — Ничего официального, я свободный человек и сам выбираю, что делать. И с кем.       — Это пока тебе так кажется.       — Хорош! Вам когда-нибудь надоест?       — Брось, это весело, — Хан толкает Феликса в бок. — Я хотел спросить, почему не пригнал свою детку в гараж ко мне? Сейчас уже все, боксы заняты.       — Да, прости, не было времени вырваться, — Сынмин правда раздражен этим фактом.       Они скрывают свои увлечения по мере возможностей. Броские автомобили не утаить, но вот дружбу наследника одного из сильнейших альф города с омегой из враждующего клана — можно вполне успешно.       Сынмину нравится Хан. Многие ошибочно считают его красивым дополнением к альфе, омегой без права голоса. Но Сынмин знает, что на его запястье набито тату — символ клана Ли, что доступно только верхушке или особенным людям. Хана ценят и оберегают: он драгоценность своей семьи. И Сынмин видит, как никто другой, его ум, упрямство и свободу. Всем им здесь плевать на иерархии — они сами себе короли, что выстраивают свой мир. Главы могут сколько угодно сидеть на совещаниях, рассматривая владения в цифрах и точках на картах. Но вот в такие моменты судьбу вершат их дети, решая, каким будет этот город завтра. И Сынмин сам будет выбирать свое окружение.       Толпа неожиданно загудела сильнее, расступаясь — на въезде сверкнул белый свет фар, ослепляя, а после показался и сам автомобиль. Черный глянец капота растворяется в темноте, а кузов переливается жидким металлом под вывесками. Ни одной лишней детали и дешевого тюнинга — только выверенные линии и глухой рев двигателя, перекрывающий звук других машин. Сынмин никогда не видел это авто раньше.       — Красавица… — тихо выдохнул Феликс. — Это Хонда?       — Приехал все-таки, — Хан довольно подпрыгнул на месте, убегая к новичку.       Сынмин не успевает задать вопрос: запах, такой тонкий и слабый, что легко потерять его среди сотен ароматов вокруг, вдруг приковывает к себе словно цепью, заставляя сердце сбиться с ритма. Будто после дождя кто-то разломил спелый персик, смешав его аромат с холодным ночным воздухом. Сынмин оглядывает свои руки — ему кажется, сладкий сок заливает его руки. Он вновь оглядывается вокруг, пытаясь найти источник, неосознанно делая шаг вперед — туда, куда манит.       — Гонщики на старт!       — Ты чего завис, Сынмини? Опоздаешь, — Хенджин плавно хлопает водительской дверью.       Толпа взревела, и гипноз спадает. Сынмин прыгает за руль, поддавшись эйфории — теперь можно было жить.       Три. Два. Один. Выстрел стартового пистолета утонул в реве двигателей. Шины сорвались с места, а из-под колес полетели искры. Десятки машин одновременно рванули вперед, превращаясь в разноцветные вспышки.       Город несся навстречу, превращая огни в сплошные полосы. Первый поворот, второй — Сынмин уверенно обходит соперников. Сегодня часть трассы проходит по городу: прежде чем вырваться на пустой участок, нужно пролететь городские магистрали. Сынмин резко берет вправо, вылетая перед носом и оставляя позади еще одну желтую красотку. Дальше развилка, и он знает — нужно уйти в сторону, чтобы сократить путь. Но неожиданно, даже для себя, идет прямо, цепляясь глазами за черный капот впереди.       Сынмин давит педаль газа все сильнее, а в голове бьется мысль: догнать. Больше ничего не надо, только догнать. Желтый Ниссан неожиданно выныривает с съезда сокращенной дороги опасно близко.       — Что этот ублюдок делает?       Сынмин выкручивает руль, лавируя между потоками, лишь бы успеть подставиться самому, защищая черную молнию. Но не успевает — незнакомец реагирует раньше, вильнув так плавно, будто предугадал движение соперника заранее. Желтый седан проходит мимо, потеряв управление, вылетая за пределы дороги.       — Красиво.       Впереди долгожданный пустой участок — и Сынмин должен одержать победу, нагнав. Рация скребет, и голос диктора следом звучит слишком визгливо.       — Полиция, уходим!       В подтверждение, ночной воздух тут же разрывают сирены. Машины рассыпаются в разные стороны — и это обычная практика. Здесь их никто не прикрывал, гонки не принадлежат Лиге, и каждый спасался сам. Сынмин зло выдохнул — ему нельзя попадаться. Лояльность к их увлечениям временная, нельзя давать повод кому-то из семьи влиять на них. Черная цель впереди неожиданно сворачивает с трассы — Сынмин отслеживает траекторию и, не думая, ныряет следом. Почему? Он не знает. Но мысль, что если он сейчас потеряет этого человека из вида и больше никогда не найдет, сковывает льдом внутренности.       Узкая проселочная дорога незнакома. Они выключили фары — соперник доверял туманкам, Сынмин же — чужому опыту. Впереди показались силуэты старых зданий.       — Это обсерватория!       Он никогда здесь не был, только в теории зная об этой заброшке. Хонда же идет уверенно, будто возвращаясь домой, неожиданно сворачивая под огромный старый дуб. Сынмин полагается, и не зря: под густыми ветвями обнаружилась скрытая небольшая бетонная площадка.       Автомобиль плавно встает, заглушая мотор — Сынмин паркуется рядом. Он пытается успокоить дыхание, но бесполезно. Желанный запах накрыл его с новой силой — настолько сладкий, что мысли становятся вязкими. Переборов себя, он почти вываливается из машины. Скорее, он не отдает отчета — его ведет альфа с потребностью окунуться в блаженный аромат.       Дверь чужого авто тоже открывается — из темноты салона выходит светловолосый парень. Вьющиеся волосы касаются воротника куртки, насмешливое выражение лица и глаза, сверкающие так ярко, словно в них отражается все звездное небо. И этот аромат — осознание бьет током. Это не просто омега — это его истинный.       — Сынмин, — он первым тянет руку, желая скорее коснуться.       Незнакомец смотрит на ладонь, не двигаясь. А после смеется. Альфа внутри скребет — ему не нравится, что над ним потешаются. Но головой Сынмин понимает, как нелепо он сейчас выглядит, шатаясь будто пьяный, удерживая равновесие, держась за дверь. И как же красиво звучит этот грудной смех.       — Чан, — пожимать руку он ему не стал. Только слово.       Сынмин неосознанно повторяет его почти шепотом.       — Чан.       Буквы перекатываются на языке так правильно и мягко — он закрывает глаза в наслаждении. Чан скользит мимо, спокойно направляясь к зданию. Альфа клацает зубами и управляет телом Сынмина, догоняя омегу в два шага и хватая за запястье.       — Эй.       — Полегче, — вопреки ситуации, Чан даже не дернулся. — Что, по-твоему, ты делаешь?       — Куда ты собрался?       — Сынмин… или как там тебя, — Чан по-прежнему смотрит на него с легкой насмешкой. — Ты не оборзел?       Сынмин не отвечает, а просто дергает его на себя, почти неосознанно выпуская собственный запах, в попытке подавить. Осознание сделанного прошивает насквозь, и следом внутри поднимается ненависть к самому себе. Сынмин пытается сдержать запах, и чем сильнее сопротивляется, тем отчетливее это слышится в воздухе. Он открывает глаза, и слова извинений готовы слететь с губ, но застревают еще в горле.       Чан перед ним абсолютно расслаблен, с интересом наблюдая за развернувшейся борьбой.       — А ты забавный. Альфа Сынмин.       Все внутри откликается на это обращение.       — Ты не помогаешь.       — Тебе сколько лет? — Чан щурится. — До сих пор не научился контролировать себя?       Слова как ведро холодной воды — рука моментально разжимается, отпуская омегу. Вся самоуверенность исчезла: Сынмин отводит взгляд, неловко потирая шею. Нос щекочет, и он украдкой вдыхает сладкий аромат — осторожно, как если после строгого выговора пытаешься понять, заслужил ли хотя бы маленький десерт. Не слыша сопротивления в воздухе, Сынмин делает еще один осторожный вдох, наполняясь силой, и вспоминает себя на трассе.       — Я только догнал тебя. А как только получил — ты снова уходишь. Это любого разозлит.       — Ты гнался за мной?       — Я ведь альфа — это инстинкт.       — Ты что, животное? — Чан медленно идет вперед, не оборачиваясь.       Сынмин же слышит эти смешливые интонации в чужом голосе, и не понимает, чувствует ли омега то же, что и он. Видит ли, что его пара стоит перед ним?       — Люди — те же животные, — ворчит он себе под нос.       Чан тихо хмыкнул.       — Иногда очень сложно с этим спорить.       Они поднялись выше по тропе. Асфальт здесь давно раскрошился, и даже в темноте ночи видно, как купол старой обсерватории проржавел, а часть металлических пластин осыпалась, открывая небу путь внутрь. Наверно, раньше здесь было красиво. Но это место принадлежит городу, а значит, лишено финансирования.       Чан опускается перед ним прямо на бетон, запрокидывая голову. Сынмин следит за его взглядом и замирает — над головой рассыпались миллиарды звезд. Он никогда не видел такого количества. Забывая, как дышать, Сынмин опускается рядом с Чаном, касаясь плечом. Долгожданное спокойствие охватывает его, когда чужая рука переплетается с его ладонью.       — Ты знал, что некоторые звезды рождаются парами? Кажется, люди тоже, — Чан спокойно смотрит в его лицо. — Конечно, я узнал тебя.

***

      Чан лежит на траве, закинув руку под голову, а второй плавно двигая перед собой. Они переместились ниже, к ограждению, где трава расстилалась мягким ковром.       — Видишь? — Сынмин отслеживает движение, а после возвращает взгляд к лицу.       Сынмин любуется им — он настолько здесь органичен. Будто все это место принадлежит ему и существует лишь затем, чтобы однажды привести сюда одного слишком шумного альфу.       — Вон там Лебедь.       Сынмин честно попытался найти, отвлекаясь от своего увлекательного занятия, поднимая взгляд вверх.       — Где?       Над ними медленно разгоралось небо. Ночь уже не казалась черной — она была густо-синей, почти бархатной. Звезды рассыпались так близко, словно их можно было стряхнуть ладонью.       — Ты вообще смотришь? — Чан звонко смеется.       — На тебя.       Чан повернул голову.       — Очень плохой ученик.       Разум Сынмина вновь плывет — он понимает, что омега влияет на него. Голос убаюкивает сознание. Он пропускает момент, когда Чан нависает над ним, размещаясь на бедрах. Руки тут же укладываются на талию, сжимая, но Сынмин все еще хочет дать возможность отступить — ему стыдно за свое поведение.       — Что, черт возьми, ты творишь?       — Разве не понятно? — Чан склоняется ниже, обдавая своим дыханием. — А ты, я смотрю, любишь включать заднюю.       — Почему? — Сынмин держится за остатки контроля.       — Твое животное начало хочет взять свое — так забери все, что предложено.       — Ты — дьявол, — Сынмин подается вперед и целует, сразу с напором, раскрывая чужой рот так, как ему хочется, удерживая за затылок.       Чан не сопротивляется. Его аромат накрывает с головой — Сынмин не может сопротивляться, бесконечно целуя. Чану, очевидно, нужен воздух: он отрывается, чтобы сделать вздох, а Сынмин, воспользовавшись паузой, ныряет к шее, широко вылизывая. Хочется оставить свой запах, присвоить омегу себе. Чан загнанно дышит и движется на нем, притираясь. Его руки тянутся к поясу, дергая ремень, и Сынмин жмурится, особо сильно прикусывая чужое плечо, когда на член опускается горячая ладонь.       Чан аккуратно, на пробу, двигает рукой, выбивая хриплые стоны, а после направляет член в себя, и Сынмин чувствует, как горит, ощущая жар и давление мышц.              В голове шумит и сложно анализировать, но альфа рвется вперед и впивается пальцами в мягкие бедра, отмечая, что будут синяки. Он рывками двигает на себе Чана, наблюдая за тем, как тот извивается, не зная, куда положить свои руки, и ловит себя на мысли, как рад этому зрелищу. Во-первых, Чан безумно красив в своем желании. Во-вторых, альфа довольно урчит от того, что это в его спину впиваются камни на каждом движении, а омега под защитой.       Чан скулит на нем, но Сынмину этого мало.       — Не молчи, пожалуйста.       — Ты уже готов умолять?       — Приручил меня только запахом, а теперь издеваешься?       Он поднимается, утягивая в жадный поцелуй. Угол меняется, и Чан срывается, утыкаясь в мокрый висок, надсаживая горло звонкими стонами. Сынмин укладывается обратно и тянет за собой — Чан обессилен. Его запах одновременно топит и возносит на небеса, но в нем столько невысказанной жажды, что альфа вновь рвется забрать лидерство, и Сынмин сдается, отдаваясь на откуп животному началу. Руки скользят к ягодицам — он разводит их, раскрывая Чана еще сильнее. Тот следует за движениями, раздвигая ноги шире и шепча ему в кожу сбивчивые проклятия и мольбу никогда не останавливаться.       Альфа трахает Чана глубоко, на всю длину, двигая руками его зад на каждое движение, безжалостно врезаясь с мокрыми шлепками раз за разом, в каком-то безумном темпе. Сынмин даже не знал, что способен на такое, но те звуки, что издает его пара, заставили все темное, что есть в нем, вырваться наружу.       — Ты этого хотел, когда убегал от меня? — Сынмин хочет умереть вот так — с членом в своем омеге и его языке на ключицах.       Чан дрожит в его руках — оргазм накрывает, и он пытается соскочить, уйти от той силы, что врывается в него, но Сынмин удерживает, продолжая двигаться. Ему нужно совсем немного: запах сытого омеги говорит, что теперь можно — и Сынмин кончает следом, едва успевая выйти, доводя себя рукой и забрызгивая спермой пульсирующие мышцы.       Ветер неприятно холодит, Сынмин ощущает, как под его рукой бегают мурашки по теплой коже омеги. Поэтому, когда Чан скатывается с него, натягивая одежду, он молчит, ласково улыбаясь. Рассвет уже вступает в свои права, и сейчас он наконец может разглядеть его по-настоящему. Эти светлые пряди, что вьются, абсолютно мокрые у основания шеи, ровный нос, стертая бесконечными поцелуями мягкая линия губ. Сынмин тянется поправить футболку, но Чан неожиданно уходит от прикосновения, поднимаясь. Альфа чувствует себя глупо, распластавшись на траве со спущенными штанами. Кожу неприятно тянет, но Сынмин доволен, что уносит с собой запах своей пары. Он вспоминает, как кончил на его зад, следит, как ловкие руки застегивают ремень, и член дергается в белье — Чан также насквозь пропитан его запахом.       — Мне пора.       Сынмин не сразу понял смысл сказанного.       — Куда?       И снова этот взгляд — равнодушный и смешливый, словно не было этой ночи.       — Тень создает хаос, и в нем легко спрятаться, — Чан отворачивается, разглядывая алеющую линию горизонта. — Но днем я предпочитаю порядок.       Сынмин вдруг чувствует себя человеком, которого оставляют слишком быстро, и в груди неприятно заныло. Он поднимается следом.       — Сколько раз ты еще будешь от меня убегать? — Чан уже шел к машине, но вновь был перехвачен. Сынмин крепко держит за запястье, но мягко гладит большим пальцем по выступающим венам.       Запах изменился, в воздухе витает тревога, убивая всю сладость. Альфа внутри рычит, а Чан опускает взгляд, разглядывая их руки: из-под пальца Сынмина выглядывают черные линии татуировки. Сердце спотыкается с ритма, а Чан, воспользовавшись замешкой, вырывается из захвата и прячется в салоне авто.       Сынмин заледенел — все это время рядом с ним был человек из семьи, с которой его клан не имел права даже спокойно разговаривать. Он не может до конца осознать масштабы этой насмешки.       Двигатель тихо урчит, но водитель словно медлит. В подтверждение Чан опускает стекло.       — Еще увидимся, альфа Сынмин.       Через секунду машина сорвалась с места, подняв колесами облако пыли. Оставляя Сынмина одного, посреди заброшенной обсерватории, с запахом его пары, что еще витает в воздухе. И с ощущением, что этой ночью его жизнь незаметно свернула совсем не туда, куда он собирался ехать.

***

      Время не меняло ничего.       По утрам Сынмин все так же сидел за длинным столом рядом с отцом, слушая бесконечные отчеты. Днем встречался с Феликсом и Хенджином. Вечером выходил в патруль с ними же. Изменилось только то, где он каждый раз встречал рассвет — неизменно на смотровой площадке обсерватории, сжимая в своих руках драгоценную омегу. И ему катастрофически мало этого времени вдвоем. Своей паре хочется подарить весь мир, а не заднее сиденье, обтянутое кожей.       Темный внедорожник почти бесшумно поднимается по знакомой дороге. За поворотом показалась площадка — сердце пропустило удар. Он никак не привыкнет, каждый раз вновь поражаясь силе влияния этого запаха на него. Яркий спорткар уже стоял на своем месте. Сынмин даже не удивился — Чан тот, кто всегда должен быть первым. И ему, в свою очередь, порой приходится бежать в попытке нагнать его раз за разом.       Чан стоит, прислонившись к капоту, засунув руки в карманы куртки — по ночам становилось прохладно.       — Привет.       — Привет.       Расстояние исчезло само собой: между ними работала какая-то древняя гравитация, против которой был бессилен разум. Поэтому, вопреки недовольству друзей, Сынмин стал реже появляться на гонках, боясь не сдержаться, подставляя под удар своей близостью. Чан же всегда приезжал к нему сюда, сразу после того, как спускался с пьедестала со ступени с номером один.       Мокрый поцелуй распаляет, но Сынмин меняет его тональность. Сегодня хочется быть нежным. Он весь день думал, как решить ситуацию, в которой они оба оказались. Но оказывался в тупике. Усталость гложет душу, и хочется просто побыть рядом, растворяясь в заботе своей пары.       — Что мы вообще делаем?       Сынмин смотрит туда, где за верхушками деревьев мерцали первые звезды. Чан сопит рядом — его нос заложило. Альфа с грустью отмечает, что, предлагая своей омеге свидания на старом матрасе на заброшенной смотровой, обдуваемой ветрами, он не только принижает его достоинства, но и нисколько не заботится о здоровье. Он притягивает Чана ближе к себе в попытке подарить больше тепла.       — Просто наслаждаемся жизнью, пока сердце не насытится.       Что-то неприятно резануло внутри, настолько неожиданно, что Сынмин сам удивился собственной реакции. Ему не нравятся эти слова.       — И часто ты наслаждался жизнью вот так?       Чан повернул голову.       — Как?       — С незнакомцами.       — Ты не незнакомец, — на губах омеги мелькает улыбка.       — Разве?       — Конечно, нет. Я знаю, кто ты, — Чан внимательно смотрит Сынмину в глаза, но он избегает смотреть в ответ. — Ким Сынмин.       Сердце сжалось.       — Наследник клана Ким.       Сынмин невольно напрягся. Он поднимает сплетенные руки к глазам, вновь разглядывая запястья в надежде, что проклятый символ исчезнет. Клан Ли — он по-прежнему там. Татуировка, что каждый раз заставляла его вспоминать, насколько опасной была вся эта история.       — И хоть обычно мне совершенно плевать на мораль, — спокойно продолжает Чан, — но мы ведь не делаем ничего плохого.       Сынмин тихо усмехнулся.              — Конкретно сейчас мы вообще ничего не делаем.       — Правда?       — Правда.       Неторопливый поцелуй стирает остатки сомнений и ревности, а также мысли, что Чан на вопрос не ответил. Сынмин мало знает о его прошлом. Сейчас Чан здесь, под ним, доступный во всех смыслах. Сынмин зализывает места своих же укусов, мечтая увидеть их при свете дня в кругу друзей и вдруг отчетливо понимает одну простую вещь. Вся его жизнь была ради этого. Сынмин летел к Чану, как комета к своему единственному солнцу — через холодный космос, сквозь годы ненависти и страха, зная лишь одно: есть место, где ему перестанет быть одиноко. И он нашел его.

***

      Кабинет главы клана ничем не отличался от самого хозяина — темное дерево и тяжелые шторы. Каждая вещь стояла ровно на своем месте, как любой человек за пределами этого дома. Подавление и полное отсутствие воздуха — две ассоциации, что всегда вызывал у него отец.       Сынмин молча закрыл за собой дверь, проходя внутрь, но тот не поднял головы, не обращая никакого внимания на сына.       — Зачем позвал? — Сынмин опускается в кресло напротив. Он не боится отца, но эта ситуация его нервировала.       — Что с поставками на южную улицу?       — Все закрыли еще вчера.       — Казино?       — Прибыль выше прошлого месяца на восемь процентов.       — Жалобы?       — Две. Обе решили.       Отец коротко кивнул.       — Туристы?       — После последнего случая ведут себя спокойнее.       — Хорошо.       Сынмин следит за ним, но Ким-старший не отрывается от бумаг в своей папке. Этот допрос выглядит странно — все знают, что Сынмин полностью погружен в экономические дела семьи, зная все детали. Поэтому очевидно, что главный вопрос еще не прозвучал.       Отец наконец поднимает взгляд, но полностью закрывает от Сынмина свой запах.       — Ты завел омегу?       — С чего ты взял? — даже не дрогнув. Сынмин был готов.       На губах главы Ким появилась едва заметная усмешка.       — От тебя несет чужаком. Ты мой сын, — спокойно продолжает отец. — Неужели думаешь, я не почувствую новый запах?       Он делает короткую паузу.       — Тем более он не меняется.       Вот оно. Сынмин молчит.       — Кто она?       — Он, — ремарка вырывается раньше, чем он успевает ее остановить.       — Кто он? — отец откидывается на спинку кресла.       Сынмин встречает его взгляд — важно выдержать.       — Это имеет значение?       — Судя по тому, насколько сильно ты им увлечен, — руки сцепляются в замок, — однажды этот человек окажется рядом с будущим дома Ким. Поэтому, отвечая на твой вопрос, сын — да, это имеет значение.       Сынмин чувствует, как ярость лижет затылок. Перед глазами возникает образ Чана — светлые кудряшки, нежный смех, хриплые стоны. Сейчас он уверен: никогда. Сынмин никогда не приведет Чана сюда, в родной дом. Не позволит этим стенам, в которых он вырос, коснуться его, став клеткой.       Отец сумел построить империю, но вместе с ней возвел вокруг себя крепость, укладываясь спать каждую ночь, убеждая себя, что когда-то умел любить. Что очередная женщина рядом — доказательство того, что он еще способен чувствовать. Потребность убедить самого себя, что внутри осталось хоть что-то живое.       Но Сынмин видел правду: там давно, кроме злобы, ничего нет.       — Я познакомлю вас, — выверенный ответ для сложившейся ситуации. — Когда буду уверен, что хороший секс достоин того, чтобы сидеть рядом с главой семьи.       Нужно дать это сомнение. Да, возможно, Сынмин и запятнал их отношения своим пренебрежением, но он выиграл им время. Чан — прагматичный человек, он поймет. Вряд ли он всерьез рассчитывал на знакомство с родителями за семейным обедом с морепродуктами и белым вином.       Отец едва заметно кивнул — поверил. Сынмин видит это в его глазах и едва заметному запаху, в котором витают нотки гордости.       — Свободен.       Сынмин легко поднимается и не спеша выходит в коридор. Сегодня он почувствовал в полной мере, что значит бояться. Но не за себя, а за другого человека.

***

      — Если ты еще раз так посмотришь в сторону той дороги, я решу, что тебя приворожили, — Феликс лениво толкнул его плечом.       Они неспешно идут по главной улице района, патрулируя. Наследники или нет — все альфы должны пройти весь путь с низов. Правило их дома: нельзя управлять заводом, если не знаешь, как работает станок. Поэтому друзья в очередном рейде, следят за порядком.       Вывески заливают светом мостовую всеми оттенками красного и синего. Казино сияют золотом букв, двери ресторанов распахнуты настежь, из игровых залов доносятся смех и звон фишек. Но для Сынмина мир молчит. В голове — вымышленный диалог его и Чана, в котором он предлагает идеи, а тот со смехом разбивает их в прах. Сердце тянет туда, вверх по улице, по шоссе прямо, и на третьем съезде — влево, к разрушенной каменной кладке и горячим рукам под футболкой.       — Его не приворожили, — хмыкнул Хенджин, поправляя воротник куртки. — Он просто влюбился.       — Попридержи язык.       — А что? Мы же видели.       — Что именно? — Сынмин отвлекается, выныривая из своих мыслей.       — Как ты будто случайно всегда оказываешься рядом с одной и той же черной Хондой.       Феликс смеется:       — Причем оба такие актеры — делают вид, что незнакомы, а сами фонят друг другом за версту.       — Я уже сто лет не был в трущобах.       — Ты нет, — Хенджин остановился, прикуривая. — А он да. И если думаешь, что твой запах мы не узнаем из тысячи — плохой ты друг, Сынмини. Вопрос только — где вы встречаетесь?       — Кстати, да, — Феликс перехватывает сигарету с чужих губ, затягиваясь. — Мне тоже интересно, где эта квартирка.       Сынмин фыркает — как близки, но и одновременно далеки друзья от истины. Он сложил руки на груди и состроил серьезное лицо.       — Не думаю, что вас это касается.       — Нас касается все, если дело о твоей безопасности. Можешь трахать кого угодно — уже взрослый альфа, — Хенджин кладет руку на его плечо. — Но будь осторожен. Семья не прощает ошибок.       — Хорошо, я буду, — благодарность переполняет, и Сынмин кивает. Он знает, что друзья искренне переживают за него, и этого ответа им достаточно. — Я поеду. Прикроете меня?       Хенджин понимающе переглянулся с Феликсом.       — Опять на охоту за неуловимым омегой.       — Наш хищник снова вышел на тропу любви.       Сынмин закатывает глаза, не отвечая. Если бы они только знали: его охота закончилась еще в тот день, когда светодиодные фары ослепили его.

***

      Мягкое покрывало плохо сглаживает твердую землю, на которой они лежат, но Сынмин привык. Если так продолжится, он совсем разучится спать на кровати, предпочитая пол.       — Ты меня сегодня совсем не слушаешь, — голос Чана звучит ненавязчиво, но в его запахе витает беспокойство.       — Прости.       — Что случилось? — Чан повернулся к нему.       Сынмин молчит, разглядывая небо. Не хочется омрачать краткие минуты вдвоем проблемами, но они скоро их догонят — и может стать поздно.       — Ты никогда не думал, что звезды, которые ведут нас вперед, однажды предадут и столкнут в пустоту? — Это определенно не то, что он хотел сказать. Но то, что беспокоит его не меньше.       — Разбиться, следуя за мечтой, — не худшая смерть.       Сынмин усмехается, но в этой улыбке нет привычной легкости.       — Любить кого-то, — Сынмин подбирает слова с осторожностью. Ранить Чана сомнениями — последнее, что он хочет в этой жизни. — Это так зыбко. Если однажды начать воспринимать это как должное и перестать быть благодарным — не навлечем ли мы чей-нибудь гнев?       — Чей именно гнев ты собираешься вызвать? — Чан прижимается к нему, проводя носом по линии скул. — Инопланетян, что сидят там высоко и наблюдают за нами?       Смех рвется наружу — Сынмину становится легче. Рядом с Чаном все тяжелые мысли отступают. Он, как маяк во тьме, указывает ему путь среди густой мглы, в которой он привык жить.       — Ты слишком драматичный, мой альфа.       Это запрещенный прием, Чан это знает: Сынмин никогда не может сдержаться в ответ. Вот и сейчас — он берет в плен его губы, и то, как Чан стонет ему в рот, отвлекает. Каждый раз словно впервые. Сынмин часто думает о том, что способен прожить без всего: власти, имени, дома. Но только не без присутствия этого омеги в его руках.       Слой за слоем, Сынмин раздевает Чана, наслаждаясь открывающейся кожей. Он прокладывает дорожку поцелуев от шеи вниз, к сердцу, что неистово бьется под ребрами. Чан изгибается под ним, притягивая ближе, задирая футболку и неосознанно царапая спину. Альфа внутри растягивается гибким зверем, желая получить больше, и Сынмин возвращается к шее, вдыхая запах у основания. Друзья говорят, что он пропах им: это хорошо.       Чан нетерпеливо скулит — он слишком возбужден, и эти томительные минуты ожидания сводят с ума. Кажется, что его запах сейчас взорвется сладким фейерверком, когда альфа просто топит в вязком мареве наслаждения. У них определенно разный темп, и Чан планирует это исправить, слегка пихая и выскальзывая из цепких рук. Толчок — и, не ожидавший такого, Сынмин лежит на спине: его глаза так очаровательно распахнуты в удивлении, что Чан хихикает, довольный своей выходкой.       — Что ты задумал? — Сынмин звучит заинтересованно.       Альфа должен дойти до исступления, поэтому Чан целует его, сразу пробираясь языком, а его рука невесомо касается живота, поглаживая. Сынмин не замечает момент, когда шов на его джинсах больше не давит на пах. Но болезненно ощущает потерю, когда Чан отрывается от него и спускается ниже, обхватывая пальцами полувставший член. Он двигает рукой, пока Сынмин не становится твердым, а после наклоняется и обхватывает головку губами.       — Чан, — Сынмин стонет, дергая бедрами, но его только сильнее прижимают к земле.       Омега хочет, чтобы он был неподвижен — его желания приказ. Альфа сдерживается, разводя колени, наблюдая, как Чан удобнее устраивается между его ног, и торопливо заглатывает, обхватив основание члена. Он не сможет сдержаться, не тогда, когда Чан так усердно сосет ему, оглаживая языком венки и тихо постанывая, утыкаясь носом в пах.       — Твои губы, блядь, мой омега решил меня убить?       Чан смотрит на него из-под мокрых ресниц, и Сынмин толкается сам, наблюдая, как омега закатывает глаза, принимая. Еще пара движений — пальцы, сжимающие яйца, — и Сынмин вздрагивает, кончая Чану в рот, который все проглатывает.       — Иди сюда, — Сынмин вымотан — омеге удалось довести его.       Дрожащими пальцами он прижимает Чана к себе, сцеловывая свой вкус с мягких губ, двигая рукой по его члену. Сынмин задает быстрый темп, а Чан подмахивает, возбужденный и открытый, вбиваясь в кулак. Омега стонет, посылая звук глубоко внутрь Сынмина, где альфа мечется от восторга, наблюдая за его эйфорией. Сынмин скользит по ягодице и проталкивает палец в мокрый вход, сразу сгибая. Чана бьет дрожь в его руках — ощущений слишком много.       — Ты такой красивый, — Сынмин наблюдает, как омега с трудом распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться. — А знаешь, что еще красиво?       — Что? — Чан пытается держаться, но в нем свободно двигаются два пальца, а мокрая ладонь растирает головку.       — Отсутствие контроля.       После он будет утверждать, что это все проделки альфы, и Сынмин не имеет отношения к тому, как его зубы прорывают кожу, впиваясь укусом. Кровь заливает губы, Чан дергается и надрывно стонет. Альфа не может оторваться, зализывая и снова кусая. Его член стоит — он резко хватает разморенное тело и насаживает, вбиваясь одним движением на всю длину.       Сынмин безжалостен — он грубо двигается внутри, вжимая в себя Чана. Его запах, стоны, биение сердца — все отзывается внутри Сынмина коротким «мое». Он хочет, чтобы Чан осознал, как он счастлив, перешел с ним на этот уровень, поэтому он хватает его подбородок, поднимая лицо. Чан смотрит, но Сынмин уверен, что мало что видит сейчас. Его выражение полно мольбы, губы искажены в попытке сдержать крик, на лбу испарина. Воздух пропитан омежьим наслаждением, и Сынмин толкает его к своей шее, посылая приказ. В любой другой день Чан никогда бы не повелся на его попытки, но сейчас другой момент — ему кажется, что это инстинкт выживания. Омега утыкается в сгиб и, всхлипывая на очередном толчке, кусает его.       Никогда прежде чужое прикосновение не казалось таким правильным. Сынмин облегченно вздыхает, сжимая омегу, проводя его через оргазм, и кончает следом, абсолютно измотанный и потерянный для всего мира. Но окончательно обретенный для одного конкретного человека.       Сынмин перебирает пушистые волосы, наслаждаясь теплом дыхания на своей груди. Они только что самолично подарили судьбе повод уничтожить себя — достаточно просто лишить их меток. Альфа внутри злобно рычит от этой мысли.       — Я нашел тебя, — омега на нем замирает и прислушивается. — Я нашел тебя в этом диком месте, со всеми твоими острыми когтями и оскаленными зубами, которыми ты был готов разорвать глотку любому, кто приблизится.       — Нашел и приручил, — Чан тянется и лижет поверх своего укуса.       — И я сожгу весь мир, если он захочет это изменить.       Он уверен в своих словах, и сегодня он решит их будущее.

***

      Бар днем был почти неузнаваем. Еще несколько часов — и помещение утонет в музыке, звоне стаканов и запахе дорогого алкоголя. Пока же здесь царила редкая тишина, только бармен лениво натирал бокалы, готовясь к смене, под пристальным взглядом со второго этажа.       Минхо неторопливо пьет из рокса, отслеживая профессиональные движения.       — Он сейчас психанет и разобьет тебе посуду, — Чан без особого энтузиазма ковыряет вилкой в тарелке с мясом. — Прекрати прожигать его взглядом.       Минхо оторвался от накачанных рук.       — Лучше его, чем тебя.       — Я не такой красивый?       — С этим синим пятном на шее — определенно нет, — Минхо жмурится, потирая виски. — Тебя укусили, Чан. Ты хоть понимаешь, что это значит?       Чан не поднимает головы.       — Альфа окончательно потерял голову и укусил тебя. А ты укусил его в ответ.       — Все так, — Чан едва заметно улыбается, вспоминая. В воздух проскользнуло возбуждение.       — Прекрати это, — Минхо показательно морщит нос. — Твое счастье слишком приторно для меня. Но все-таки, Чанни, ты понимаешь, с кем связался?       — Лучше, чем кто-либо, Минхо.       — Ким Сынмин. Наследник семьи Ким. Сын ненависти и презрения. Что он может тебе дать?       Чан окончательно отбрасывает идею доесть, откладывая вилку.       — С чего ты взял, что мне вообще что-то от него нужно?       — Очевидно, если ты выгрыз кусок его шеи также, как он твой — значит чего-то хотел, — Минхо внимательно наблюдал за другом. — Хотел поставить его под удар? Или он тебя?       Чан вздрогнул. Сынмин никогда не сделает ему больно. Но почему он его укусил? Привык присваивать себе? Наследник империи застолбил очередную игрушку?       — Мы избранная пара, Минхо. Поэтому мы вместе.       — Избранная омега, которую он тайно трахает в машине, как шлюху, на территории заброшки, — слова Минхо полосуют как лезвие, вспарывая кожу. Но Чан молчит — ведь он прав. — Хотя нет, в машине он трахать не станет. Ведь собственник не захочет, чтобы друзья знали, как пахнет его течная сучка.       — Какой же ты уебок.       — Уебок — твой Сынмин. Пометил и отпустил — куда? Домой, в враждующий клан? Со своим запахом.       Раздражение Минхо душит Чана. Он знает, что друг резок, но его жизнь для него — приоритет. И угроза, которую он видит, рушит иллюзию безопасности.       — Не думаю, что Сынмин ходит и рассказывает всем о великой любви к омеге из соседнего клана.       Эти слова ударили больнее, чем хотелось бы признать, и Чану надоело. Он встает и садится рядом с Минхо, прижимаясь к нему всем телом, оплетая как коала.       — От тебя воняет, отодвинься, — вопреки словам, Минхо перехватывает его сильнее.       — Это не его вина.       Минхо молчит.       — У него нет выбора.       — И у него этого выбора никогда не будет, ты же понимаешь? Чан, я ведь правда тебя люблю, — альфа Минхо баюкает его запахом. — Но ответь, зачем ты идешь по этому пути, если впереди ничего нет?       Чан всхлипывает — всего слишком много. Связь между ним и Сынмином подрагивает, он чувствует чужое смятение и боль.       — Все ненавидят этот город, но никто никогда не уезжает. Почему? — слезы бегут по его лицу.       — Ты уехал, милый. Тебе удалось. Я украдкой наблюдал за тем, как ты сиял на дорогах Токио, каждый раз оставляя местных с носом, и гордился тобой.       — Уехал, бросив тебя одного на этих улицах и оставив сиротой.       — Я не один, у меня есть Хан.       — Хан — не твоя семья.       — Слава богу, нет, я бы не хотел трахать брата, — Минхо смеется, покачивая его в объятиях. — Да и моя семья ужасна, тебе ли не знать. Почему ты вернулся, Чан?       Омега почти успокоился в его руках.       — Я скучал по тебе. Я безумно скучал по тебе, — Чан только сейчас осознал, как сильно его тянуло домой. Минхо задумчиво разглядывает его, но они знакомы с детства, и этот взгляд может означать только одно. — Что ты задумал?       — Всю мою жизнь мне надевают шоры, заставляя видеть только то, что нужно: вокруг война — и ты тоже ее захочешь. Но ты, Чанни, научил меня видеть сердцем. Ты мой упрямый компас.       Чан нежится в его руках, ему тепло. Да, это не объятия Сынмина, но это как возвращение домой в буквальном смысле.       — И когда ты уехал, я сбился с пути. Хан, он… Он похож на тебя в этой всей любви и свободе. Но при этом он иногда боится меня, поэтому его стрелка немного сбоит, — Минхо отводит лицо, заглядывая Чану в глаза. — Я устал от того что мне говорят: «Смотри, счастье», а я смотрю туда и вижу тюрьму.       — Минхо, ты сильный. Ты должен научиться жить сам, без нашей помощи. Свобода — она не в ком-то, она в тебе.       — Я хочу, чтобы ты научил меня. Научил нас.       Чан приподнимается, осматривая лицо друга.       — Что ты имеешь в виду?       — Давайте уедем? В конце концов, не так уж противно пахнет этот твой Сынмин, — Минхо втягивает запах на омежьем загривке. — Вы будто идеально сочетаетесь.       — Как вы с Ханом? — Чан отбивается от щекочущего дыханием носа.       — Шеф, прошу прощения, что отвлекаю. Там на улице — тебя хотят видеть. Тебя и Чана, — Чанбин, его правая рука, вырос перед ними как тень, а подрагивающая бровь выдавала напряжение.       — Раз хотят, пойдем сходим, — Минхо поднимается с дивана, поправляя холодный металл за поясом.

***

      Сынмин спешит, но его отвлекает молодой альфа, член их банды. Он должен быть внимательным, не вызывать подозрений. Поэтому он стоит и ведет этот формальный диалог. Он уже собирается уйти, когда за спиной резко вспыхнуло движение, и его толкают, оттягивая ворот.       — Так это правда?!       Голос Феликса звучит слишком громко. Хенджин же, в противоположность, зло молчит, толкая Сынмина в узкий переулок подальше от чужих глаз.       — Вы охренели?       — Аналогичный вопрос, Сынмин, — резко бросил Феликс. — Ты с ума сошёл?       Альфа, ставший свидетелем сцены, с интересом посмотрел на них, но, уловив напряжение, коротко кланяется и быстро уходит. Хенджин оглядывается и дергает Сынмина еще глубже в тень между зданиями.       — Ты понимаешь, что ты сделал?       — О чём вы вообще?       — Омега клана Ли пометил тебя, — Феликс говорит быстро и яростно. — Это приговор, Сынмин.       — Никто не посмеет тронуть мою пару, — альфа рычит диким зверем.       Повисла пауза.       — Какую пару? Ты вообще о чём? — Хенджин медленно моргает.       — Вы просто два избалованных ребёнка, — голос Феликса стал жёстче. Откуда в этом ангельском создании столько демонов. — Думаете, можете делать что хотите? Но существуют правила, Сынмин.       — Ты не имел права их нарушать.       — И ты предал нас.       — Вы сейчас серьёзно? Я никого не предавал, — Сынмин качает головой, не веря, что он правильно услышал.       — Любая омега готова прыгнуть к тебе в постель, — Хенджин шагает ближе. — Почему именно он?       Сынмин смотрит на них так, будто впервые действительно их видит.       — Вы забыли, кто мы: мы альфы, что сами выбираем свою судьбу. И вы должны мне доверять.       Феликс качает головой.       — Кажется, это ты забыл, кто ты есть, Сынмин.       — А кто я? — голос стал ниже. — Карающая рука чужой системы? Вам самим от себя не тошно?       Сынмин резко отступает.       — Я не обязан перед вами оправдываться — я ни в чём не виноват.       Он сбрасывает с себя их руки и разворачивается, собираясь уйти.       — Жизнь — это борьба, Сынмин, — бросил ему вслед Хенджин. — А не театр с романтическими водевилями.       Это стирает последнюю грань: Сынмин резко разворачивается обратно и в один шаг оказывается рядом с Хенджином, хватая его за ворот и вжимая в стену.       — Вы упрекаете меня только в том, — его голос сорвался на рычание, — что я нашёл то, о чём вы сами молитесь каждую ночь.       Он перевёл взгляд на Феликса.       — Но вы настолько слепы, что не видите даже себя. Вы скорее сдохнете в пыли на улице, истекая кровью, чем признаетесь, что вас тянет к альфе.       Он отступает на шаг.       — Мне плевать, что вы думаете. Вы мои друзья, и с вами я был всем. Но без него я — никто.       Сынмин разворачивается и уходит. Его трясет от обиды и тревоги, а альфа скулит внутри, сбивая в кровь пальцы, переживая за свою пару. Он вспоминает реакцию друзей. Им сообщили, ведь они нашли его, уже зная, что Сынмин носит метку. Откуда они узнали, что это Чан? Сопоставили факты? Или их кто-то видел? Кто еще знает, что на нем метка именно Чана? Каждый вопрос бьет наотмашь. Он не может опоздать.       Сынмин набирает нужный номер раз за разом, но тот не берет. Он не может открыто поехать в чужой район. Ему плевать на правила, но не пройдет и двух шагов, как его повяжут, несмотря на то, что он наследник чужого дома. Сынмин решает набрать Хана.       После долгих гудков в трубке слышится:       — Да погоди ты…. Алло?       — Хан? Это Сынмин.       — Сынмин? Подожди секунду… Чанбин, я не беру, оставь… — шум на фоне. — Ты что-то хотел?       Сынмин облегченно выдохнул.       — Мне нужна твоя помощь.       — О, отлично. Я сегодня нарасхват… Эй, убери руки, это мой телефон!       — Алло, Сынмин? — в трубке звучит незнакомый голос. — Это Чанбин. Есть разговор.

***

      Комната тонет в цветах: букеты стоят на полу, столе, подоконнике, даже на кресле, которое кто-то уже сдал без боя. Белые лилии, тюльпаны, пионовидные розы — всё перемешалось в плотный, почти пьянящий аромат. У Феликса день рождения, и весь мир будто решил загладить перед ним вину.       Хенджин стоит рядом, обнимая за талию, каждый раз целуя в висок, видя восторженную реакцию на очередную подарочную коробку, словно не мог удержаться даже на секунду.       — А вон тот от кого? — Феликс разворачивается в чужих руках, сталкиваясь носами, но замечает еще один букет.       Хенджин оглядывается через плечо.       — Без понятия. Но выглядит как что-то из серии «я богат и немного драматичен».       Феликс быстро прижимается губами, но не дает углубить поцелуй, мягко отталкивает и направляется к букету. Сегодня он почти счастлив — рядом с ним Хенджин. Его пара, пусть не назначенная природой, но судьбой — определенно. Они сошлись сразу после похорон, упав в объятия друг друга в поисках утешения, а после — и любви. Сынмин всегда был прав, как и в тот день, когда упрекал, что они не замечают очевидного. Два влюбленных альфы, что не видят смысла жить друг без друга.       Жаль, что Сынмин уже не узнает, как они счастливы. Его глаза закрылись в момент, когда его спорткар столкнулся с водой. Феликс до сих пор мучился виной: не дави они тогда на него, и Сынмин бы не помчался на чужую территорию, где его загнали, как кролика на псарне, к поляне, на которой свежий дерн топорщился под сенью дуба — одна яма для двух тел. Клан Ли не прощает ошибок — он предпочитает их стирать.       Сынмин вернулся домой бледным призраком, мимо друзей и отца, которым уже сообщили, сразу в свою комнату, не реагируя ни на кого. А вечером заявился на гонки, полный решимости и злобы. Хенджин пытался его остановить, но он брезгливо отвел его руки, сев за руль. И на первом же повороте пробил ограждение эстакады и упал с моста в темную реку. К утру из воды достали мятый седан с курткой Сынмина внутри. Друзья лишились своего третьего пазла, и эта потеря стала невосполнимой.       Феликс смаргивает воспоминание, тяжело вздыхая. Рука тянется к открытке, белеющей среди шикарных соцветий. На картоне — фотография башни, что переливается огнями, возвышаясь над зеленым островом.       — Маяк Эносима, — он читает подпись под фото. — Это вообще где?       — Япония, вроде, — неуверенно бросает Хенджин, подходя ближе.       Феликс хмурится, внутри что-то шевелится.       — Япония?       На обороте только короткая надпись. «Там, где небо встречается с водой, где зеленый сад качается под звездами — где мир прекрасен — можно найти смысл жизни, обретя потерянный покой. Я задолжал тебе одно «прости». Так приди и забери свой подарок.»       Тишина оглушает.       — Это что? — Феликс медленно поднимает взгляд. — Шутка?       — Нет, милый, — Хенджин уже не улыбается, набирая что-то в телефоне. — Маяк Эносима — это обсерватория в Фудзисаве.       — Фудзисава? Та самая, что рядом с Токийским заливом? — Адреналин зашкаливает, и Феликс с трудом может вытолкнуть слова. — Место, где легко можно затеряться в случае облавы?       — Безопасная гавань для уличных гонщиков, — Хенджин забирает открытку. — Смотри, тут будто цифры выбиты, может координаты?       Феликс наклонился ближе.       — Они странные.       — Они даже не грузятся в карте, — Хенджин разочарованно щелкает языком.       — Нет, детка, это вообще не координаты, — Феликс сузил глаза. — Это больше похоже на номер.       — Номер телефона? Серьёзно?       — Погоди, ты думаешь, это возможно?       Но Хенджин уже вводит цифры и издает нервный смешок, как только приложение прогружается. Он поворачивает экран к Феликсу.       — Аватарка с собакой? Он неисправим.       — Мило, — Феликс осторожен — до сих пор не может поверить, что это то, о чем он и не мечтал думать. Он заглядывает под руку Хенджина, видя, как тот набирает текст.       «Сынмин? Это правда ты?»       Сообщение прочитано.