Anaphora as coping mechanism

Не можешь уснуть, поэтому надеваешь его серые ботинки, — больше ничего, — и выходишь под дождь. Даже после его смерти, думаешь ты, я все еще хочу быть чистым. Если бы только дождь был бензином, а твой язык — зажженной спичкой, то ты бы мог изменяться, не исчезая. Если бы только он умер в тот миг, когда его имя было просто зубом у тебя во рту. Но он умирает не тогда. Он умирает, когда его увозят, и священник выводит тебя из комнаты, а твои ладони — две дождевые лужицы. Он умирает, когда твое сердце бьется быстрее, когда еще одна война медным цветом пронизывает небо. Он умирает каждую ночь, когда ты закрываешь глаза и слышишь его медленный выдох. Твой кулак душит темноту. Твой кулак пробивает зеркало в ванной. Он умирает на вечеринке, где все смеются, и все, чего ты хочешь — пойти на кухню и приготовить семь омлетов, прежде чем сжечь этот дом. Все, чего ты хочешь — убежать в лес и умолять волка тебя изнасиловать. Он умирает, когда ты просыпаешься, и ноябрь приходит навсегда. Пластинка Хендрикса, расплавленная на ржавой игле проигрывателя. Он умирает тем утром, когда целует тебя на две минуты дольше, чем нужно, говоря: «Подожди», а затем: «Мне нужно кое-что сказать», и ты быстро хватаешь свою любимую розовую подушку и обнимаешь его, пока он плачет в мягкую, темнеющую ткань. Ты замираешь, пока он не затихнет, пока стены не растворятся, и вот: вы оба снова стоите в переполненном поезде. Посмотри, как он покачивает тебя взад и вперед, словно медленный танец, увиденный издалека, сквозь годы. Ты все еще первокурсник. Ты все еще боишься, что у тебя всего две руки. А он еще даже не знает твоего имени, но все равно улыбается. Его зубы отражаются в окне, отражая твои губы, когда ты шепчешь: «Здравствуй», — твоим языком.