Странное интервью

Тишина была будильником, приводящим в движение все те чувства, что ей были давно похоронены. Поэтому ей и была выбрана квартирка рядом с громкой улицей: там, где всегда был шум и гам, где для людей, кажется, не существовала ночь в привычном понимании этого слова. Только слушая эту странную какофонию, Алиса могла спокойно закрыть глаза и погрузиться в сон. Ничто более не ворвётся в ее жизнь. Никто больше не заберёт ее близких. Потому что их уже и так нет. Они погружены в безмолвие, что так пугало ее. Место, бывшее Алисе домом, ее гнёздышком, что берегло хрупкую и наивную душу, стало для нее точкой, в которую больше никогда девушка не смела бы вернуться. Но вот она здесь: накидывает на плечи пиджачок, собирает сухие волосы в своеобразную косичку и спешит узнавать родной очаг с другой стороны. Ведь именно с этой целью она здесь. Каждое движение Алисы было полно осторожности. Ей надо быть тише, но молчание действует ей на нервы. Она радуется случайным звукам: шелесту юбки, тихое постукивание каблучков, часов в коридоре. Первым, что она решилась проверить на подозрительные изменения стала столовая, поэтому неторопливо, опуская ножку за ножкой, девушка спустилась по лестнице. Шуршание ковра, гул ветра. Встав перед огромной дверью, Алиса остановилась. Взгляд ее упал на рукоять. И все. Не решается открыть... Алиса отпустила взгляд на сапожки, посмотрела под ноги — нет, кровавого следа нет. Просто опять всплывает прошлое. "Пора взрослеть Алиса, Пора докопаться до истины, ведь больше некому", — были ее мысли, попытка вернуть себя сюда, в реальность. Журналистка поднимает руку к дверной ручке и снова останавливается. А разве она не повзрослела? Разве то, что произошло с ней не сделало восьмилетнего ребенка во взрослое нечто, которое первое время даже не могло говорить? И она опять пытается пересилить себя поднять руку. Тишина давит на нее, даже гул ветра, ставший одним целым с безмолвием перестал ее спасать... То что Алису вновь вернуло на землю, в проклятое поместье, стали чьи-то шаги за дверью. Они то уменьшались, то становились громче, словно кто-то ходит кругами, огибая большой стол. Любопытство, желание догадаться, узнать, кому также, как и ей не спится в эту ночь. И хоть она уже знала ответ, вопросы в голове журналистки начали лишь сильнее нарастать и требовать своего ответа. Не думая ни о чем больше, она открыла дверь, даже слишком резко, потому что интерес в ней пытливо взял вверх. И бах! Раздался такой громкий и глубокий звук, что Алисе вначале показалось, что она ударила по мраморным статуям и, не дай Бог, сломала что-то им. Но оглядываясь , она обнаружила всего лишь горе-композитора, который округленными глазами (следствие поцелуя с деревом) смотрел куда-то сквозь Алису. Он не упал, стоял, потирая лоб, а лицо его выражало такой шок, что кажется использовались все мимические мышцы лица, что передать эту эмоцию. — Ах, Мистер Крейбург, простите. Я не думала что вы стоите прямо... — начала было объясняться Алиса, а губки ее изогнулись в неловко вымученной улыбки. Но хриплый голос ее прервал. — Вы... Вы вообще ведаете... что делаете? — глаза его всё ещё были выпученны, однако в них появился страшно неприятный огонек, который мог бы испугать кого угодно, кроме любопытной журналистки. Ей не до трепета слабых, сейчас девушке скорее интересно узнать, почему мистер ворчливый композитор не спит и как его голова. И именно в этом порядке, не иначе. — Извините, — сказала девушка, всё ещё сдерживая тот изгиб губ. Молчание, Алиса касается юбки, чтобы слышать хоть какой то шорох. — Что, мисс журналистка, ночная трапеза? Извольте объяснить, что вы вообще здесь забыли в такое время? — были первые слова Фредерика, когда он наконец отошёл от неожиданной встречи, конечно не с Алисой, а с пластом дерева. Он позволил себе наконец отойти от девушки, а не стоять перед ней как вкопанный, отдернуть стул в сторону окна и тяжело сесть на него. — Нет, Я просто знала, что найду вас в..., — она окинула взглядом фигуру, которая развалившись в стуле скрючилась и что-то раздражённо бормотала под нос— добром здравии и бодрствующим.... Фредерик поднял взгляд на девушку, хмуря аккуратные серебристые бровки и так недовольно кривя рот, что Алиса мгновенно пожалела о своей лёгкой дерзости. Затем он поправил воротник, голубой атласной бант на шее, слегка ослабив его и ворчливо буркнул. — Боже мой, а давно ли журналисты стали такими наглыми? Вы каждого интересующего вас лица сначала оглушаете, а потом накидываетесь с вопросами? — всё ещё злится. Алису даже поразило, что при первой их встречи, он не был таким разговорчивым. Она даже не сразу ответила, пытаясь выдумать ответ на саркастичный вопрос. — Ну что? Ну что вы молчите сейчас? Вы пришли с какой-то целью, пришли насмехаться надо мной? — живо произнес Крейбург, даже слишком живо, что руки его не выдержали и пустились в жестикулирование. — Нет-нет, вовсе нет. Мистер Крейбург, я не смела бы... — любопытство, до этого горящее таким огнем, вдруг уступает стыду. И правда, как она могла быть настолько дерзкой? Тогда приоритеты вопроса номер один и номер два надо сменить. — Ваша голова. Больно? Молчит. Кажется понял, что слишком лишнего позволил себе в эмоциональном плане, для такого далёкого человека как она. — Нет, — голос его снова принимает прежнюю хрипотцу и те знакомые нотки, что были раньше. Алиса некоторое мгновение стоит вдалеке от него, рядом с той дверью которую она так боялась открыть. Молчание, она нервно теребит ткань юбки, стоя словно наказанный ребенок, Фредерик делает один тяжёлый вздох. Дергание ручки. Но нет, она не может уйти. Разве сможет ли она позже заснуть? — Мистер Крейбург. У меня есть к вам несколько вопросов, — она опустила ручку, повернулась к композитору, смотрящему неотрывно в лунное окно. Словно кто-то или что-то привлекло его внимание. — С чего я должен отвечать на них? — Утолить мое любопытство... — нет, слишком слабый аргумент, чтобы заставить его говорить с ней. — помочь.. помочь вам с репутацией? — А что вы напишите, мисс? Хвалебные слова о моей игре? О том, как гениальны произведения Фредерика Крейбурга? — выпытывающе произнес композитор, скрестив руки на груди и всё ещё сидя широкой кривой спиной к журналистке. — Ни одна из ваших статьей не перебьет то, что уже было сказано вашими коллегами. Спасибо за вашу доброту, не надо. Голос его звучал так презрительно и между тем, так грустно, что к этому странному человеку у Алисы невольно проснулось сочувствие. Засунув руку в карман пиджака она нащупала достаточное, по ее мнению, количество купюр. — Я вам заплачу. Вы же сейчас бедствуете, правда? — она подошла к Фредерику, встав рядом с ним и протянула ему смятые бумажки. Композитор недолго думая указал на стол сзади него, не желая брать деньги с ее рук. Ему стыдно, слишком стыдно. — И что же вам, мисс , интересно? Живу бедно, обществом отвергнут, любовниц не имею, — кратко, словно стих изложил мужчина, нервно заглаживая волосы назад. — Что вы тут делаете? — спросила Алиса, подвигая стул рядом с ним. Она села, но не стала доставать блокнот, записывать вопросы и ответы, как обычно делала. Информация, которую она добывает нужна не обществу, а ей. — Не могу ответить на этот вопрос. — Вы не пытались пробовать себя в чем-то другом? В том же рисование, например? — Вряд ли когда нибудь вы в полной мере осознаёте серьезность музыки в моей жизни. Следующий вопрос. — Каковы ваши отношения с семьёй сейчас? — Отличные, раз я сейчас сижу здесь. Он бросил пару саркастичных небрежных ответов на глупые, по его мнению, вопросы журналистки, лишь бы поскорее она оставила его в покое. И она на удивление удовлетворилась этим: положила руки на колени и молча уткнулась в лунное окно. Тишина, теперь не кажущаяся ей слишком странной и напряжённой. Наверное, потому что она прерывается тихими вздохами живого человека рядом с ней. Но воспоминания накрывают, словно большое тяжело одеяло. И оно не греет, охлаждает ее разгоряченную, заставляет мурашки пробегать по коже. Алиса уголком глаза глянула на профиль Фредерика. Лунный свет подчеркивал аккуратную линию его носа, жидкие белые волосы, спутанные и местами небрежные, спадавшиетна лицо. Лицо, которое сейчас было какое- то особенно несчастное: погрузился ли он в прошлое или думал, как несчастна его судьба — девушка не решалась спросить. Где-то далеко звучало уханье совы, крик вороны (столь пугающий ненавистный звук для нее), где-то далеко ветер рвал листья деревьев и нёс их по лесу. Где-то далеко жизнь шла свои чередом, и будто ничего не происходило: Алиса не устраивала композитору интервью, Фредерик не бился головой о дверь, она не лишалась родителей, а он не лишался взгляда столь уважаемой его семьёй музой. И они оба не сидели здесь. Но почему-то жизнь была особо неблагосклона к ней и к нему и совпадение тысячи случайности привели их к отвратительнейшему из исходов. — Вы говорите "деньги", но они пропадут, пойдут на утоление человеческих ресурсов, столь важных мне для стремление моей цели, — неожиданно прервал молчание хриплый голос, звучащий как-то горько. — Но на что стремление к цели, если я по- прежнему... По-прежнему — он особо насел на это слово — здесь... И не здесь, не в этом поместье, я имею ввиду.. я здесь. И сейчас он не выбирал слова, неожиданно говорил все, что лилось из рта его, из сердца, которое он вырвал и, обнаженное, не защищённое железной броней, его плотью, кровью — протянул ей. — Вы говорите "репутация", но репутация, как бы мне не хотелось этого слышать и знать — вещь, которая завтра-послезавтра станет ненужной. Но покуда я жив и являюсь Фредериком Крейбург моя репутация, — он поворачивается к Алисе смотря на нее так отчаянно, так тяжело и быстро тараторя эти слова в пол голоса. — это я. Я состою из мнения других, потому что я сам.. я сам не представляю из себя ничего. И тут поняв, что он сказал слишком много, слишком глубокого, важного о себе, что Алиса могла использовать он вдруг тяжело и тихо застонал, потирая лоб, и откинулся на стул. Неожиданное откровение слегка сбили журналистку, но она, не позволила себе молчать слишком долго. Вот она собиралась открыть рот, чтобы сказать что-то, но ее прервали. — И не надо, право пожалуйста, избавьте меня от своей бесполезной лести и поддержки. Она не решит моих проблем, не избавит меня от голосов в моей больной головушке, не сделает меня гордостью семьи. Я сыт по горлу попытками меня утешить, словно я какой-то раненный зверёк. Презрительно сказал он, тыча Алисе пальцем в перчатки. Снова руки его пустились в пляс вместе с переполнявшими его эмоциями и чувствами. — Я не знаю, как поддерживать людей, мистер Крейбург, — сказала она, выбирая слова и при этом желая говорить их, от всего своего сердца. — В особенности, как делать это с теми, чью историю я не способна понять, чью личность мне слишком тяжело решить, как загадку. На последние слова Фредерик слегка ухмыльнулся: значит он хорошо справляется с тем, чтобы скрыть свою личность, не дать злым людишкам добраться до хлипкого подснежника. — Я сохраню это в тайне, если вам так будет легче, — сказала она так неожиданно для него самого, что он слегка приподнялся со стула, оглядываясь на Алису. Но она была полностью серьезна. Если это то, что он так боится, то лучшее что она может сделать — не говорить о слабости и вместе с этим — не быть ему спасительницей или мамой. Брови не были нахмурены, а глаза упрямо смотрели на него. — Вы думайте, я боюсь, что вы это всем разболтаете? — хрипло усмехнулся он, желая скрыть эту благодарность, уязвимость и страх. Боится, очень боится, боится больше смерти. Снова молчание. — Спасибо, — композитор отвернулся в сторону, поправляя воротник и перчатки (в который раз). Лишь бы занять чем-то активные руки. Его благодарность было последнее слово, которое он ей сказал в эту ночь. После недолгой тишины журналистка встала, вернула стул обратно на место, и ушла, оставив его одного. Читатели могли назвать это романтикой, ознаменовать этот разговор началом глубоких отношений между ними двумя. Но оба они отрицали любовь. Алиса делала это, потому что любовь умерла для нее ещё тогда, и в мире осталось лишь понятие привязанности к человеку и тоска по его отсутствию. А для Фредерика нежность, загадочные чувства и романтика не существовали потому, что для него все это стало бредом больного человека. Голодный не услышит сытого, богатый не поймет проблемы бедного, а сирота с живыми родителями никогда не познает сироту с мертвыми и наоборот. Дело не всегда в том, что люди слишком разные. Просто редко кто хочет это сделать. Понять друг друга. Денег за странное интервью он не взял