Дикие горноцветы

      Ветер на вершине холма был ледяным, даже для нордки, закалëнной в снегах и горных массивах родной Брумы. Она давно уяснила — условия Скайрима гораздо жëстче. Сиродил с его разнообразием и полутонами остался далеко позади. На задворках памяти, когда её ещё не поймали на границе, перечеркнув тем самым надежды и планы молодой странницы. Одна из многих беженцев, кто возвращались туда, откуда когда-то убегали предки. Раньше Ринд ещё думала, что было бы, останься она в Сиродиле. Теперь ей было всë равно. Война нашла её здесь. Но зато, когда с непосредственной угрозой, наконец, покончено, у неё появилось время для себя.       Ринд стояла на краю каменной чаши в скале, поросшей мхом и седым ягелем, и смотрела вниз. Там, у подножия, среди искривлëнных сосен, белела насыпь. Не просто последствия оползня, а правильный, тщательно выверенный курган, сложенный из грубо отëсанных валунов. Наследие древних нордов. Так они отмечали место вечного сна дракона. С уважением и страхом. Ринд спрашивала — местные называли этот курган «Берег чешуи», но она знала истинное имя. Слышала его в шëпоте ветра, в хрусте снега под ногами, в далëком, едва уловимом гуле, который чувствовали только те, в ком текла кровь Дова. Ринд не могла уловить, но знала. Курганом пытались спрятать её собственное слово. Имя. Даже для смертных своë наречение значит очень многое, что говорить о драконах.       Душа Ринд помнила. Это было еë последнее пристанище. Самой первой, самой древней смерти.       Она начала спускаться вниз по каменным ступеням, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжëлым эхом. Воздух здесь был другим — плотным, пропитанным древней магией, запахом сухой кости и… Несмотря на холод, пахло раскалëнным металлом. Ринд так любила его в детстве, когда, сидя у кузницы отца, грелась и медленно дышала.       Звук изменился, и Ринд посмотрела под ноги. Теперь под подошвами хрустел не снег, а измельчëнный в пыль камень. Она прошла сквозь расщелину в скале, и перед ней открылась небольшая, идеально круглая площадка. В центре возвышался огромный, украшенный барельефами саркофаг, заросший алым вереском. Тут, внутри горы, было гораздо теплее, и вокруг буйным цветом рассыпались горноцветы, победившие покрытый трещинами каменный пол. Солнечный рассеянный свет мягко струился откуда-то сверху.       Ринд подошла к саркофагу. Крышка была сдвинута, а внутри зияла пустота. Не дело рук мародёров. Они были тут, конечно, но забрали лишь ценности. Драконьих костей не оказалось. Никто не потревожил еë останки, они просто… истлели, превратились в прах, который ветер развеял по миру столетия назад. Может, такова была плата за перерождение в смертном теле?       Ринд опустилась на колени. Положила перед собой ветки горного можжевельника, которые собрала по пути. Тонкие, колючие, пахнущие горечью и свободой. В этой жизни Ринд оказалась нордом. И она хотела оплакать себя как следует. Помянуть. Пусть даже ей-дракону это уже не важно. Ей-Ринд почему-то казалось, что от этого на душе Дова станет чуть теплее. Пальцы, привыкшие к рукояти меча и остроте металла о плоть, с удивительной нежностью начали плести венок. Каждое движение было медитацией. Ринд переплетала ветки можжевельника, вставляла в них сухие стебли вереска и горноцветы. Белые, как облака. Красные, как кровь. Лиловые, как поцелуй на рассвете.       Время словно изменило ход. В этот момент она не была Ринд, бесстрашной Драконорождëнной, убийцей Алдуина, дезертиром и героем. Она была кем-то другим, древним и бесконечно уставшим. Тем, что спало здесь раньше вечным сном. Дочерью Акатоша.       Воспоминания хлынули волной, обжигающей и сладкой. То, чего она жаждала и боялась с равной силой. Слова.       Крылья.       Ощущение, которое невозможно описать словами. Не просто ветер, бьющий в лицо, а упругая, живая стихия, которая несëт тебя на своих ладонях. Размах кожистых перепонок, натянутых на костяные спицы, — больше, чем любой корабельный парус. Она помнила, как еë тело разрывало это чувство мощи, выдерживало, направляло. Ты не паришь, ты повелеваешь небом. Ты смотришь вниз на горы, и они кажутся муравейниками, а реки — серебряными нитями, которыми кто-то небрежно прошил землю. Рëв ветра в ушах был слаще любой песни.       Собратья.       Она помнила их голоса. Не слова, а чистые потоки мыслей, цветных и сверкающих, как драгоценные камни. Помнила золотого старейшину, мудрого и медленного, чей голос звучал, как звон далëких колоколов. Помнила яростный, обжигающий смех красного Дова, когда они кружили в смертельном танце над Вайтраном, который тогда был просто деревушкой. Дракон за драконом, чьи имена ускользали от неë, сыпались, как прах сквозь пальцы. Только ощущения прошли сквозь века. Бесчисленное число Дова. Драконьи праздники. Ринд помнила запах серы, льда и озона в воздухе после их многочасовых собраний.       Смертные.       И она помнила людей. Маленьких, хрупких, пахнущих страхом и потом. Они строили для них алтари, приносили дары. Они были рабами. Для большинства еë сородичей — просто говорящим скотом. Но Дова-Ринд видела их иначе. Признавала огонь в глазах смертных, когда те смотрели на закат. Слышала песни, грустные и пронзительные, которые они пели в своих жалких хижинах. Она помнила, как спорила с другими драконами, как шипела и извергала потоки гнева, защищая их.       Предательство.       Именно терпимость к смертным стало причиной. Ринд знала это. Не она одна была против угнетения. Не одна хотела, чтобы люди были свободны. Но кто предал еë? Чья чешуя блеснула в лунном свете, когда она спала, измотанная дуэлью с сородичем? Чей хвост, словно кнут, обрушился на неë сзади? Чьë имя она проклинала, падая в бесконечную черноту, чувствуя, как из разорванной груди уходит жизнь, а мир застилает кровавая пелена? Ринд не помнила. Только боль. И пустоту. И тишину, которая длилась сотни лет, пока душа, милостью Акатоша, не нашла новый сосуд. Смертной женщины. Судьба умеет пошутить.       Ринд закончила плести венок. Слеза скатилась по еë щеке и упала на серый камень, оставив тëмное влажное пятно. Она удивлëнно на него посмотрела, возвращаясь в реальность. Ринд медленно поднялась. Новые воспоминания неприятно жгли изнутри. Она подошла к саркофагу и, задержав дыхание, легла на холодный камень, водрузив венок себе на грудь. Сложила руки, как покойница, и закрыла глаза. Хотела почувствовать это, как человек. Попрощаться. Проститься. С прикосновением к вечности. С тем, кем она была. Той, что выбрала любовь к свободе, а не к власти, и была за это уничтожена.       Тишину разорвал звук. Не рëв, нет. Мощный, низкий звук, от которого завибрировала сама земля и воздух. Звук, похожий на скрежет скал и свист урагана, он доносился из-за расщелины сквозь которую Ринд попала внутрь скалы. Затем всë затихло. А ещё через пару мгновений Ринд почувствовала чужое присутствие.       Она вышла наружу, встав на каменные ступени у подножия. Закрываясь от солнца, открыла глаза и увидела его. Дракон приземлился на край кургана, сокрушая своим весом древние валуны. Алый, как закат, с чешуëй, которая переливалась багрянцем и золотом, огромный, как сама гора. Одавинг. Брат по духу. Тот, кто был еë спутником в былые времена, кто делил с ней небо, а потом, в нынешнюю эпоху, стал еë врагом, а затем… другом? Сложно было сказать. Судьба причудливо переплела их нити.       Одавинг склонил свою массивную голову, костяные гребни и острые рога угрожающе блеснули. Огромный зрачок, похожий на вулканическое стекло, пристально смотрел на неë. Ринд не шевелилась. Она видела, как ноздри дракона раздуваются, вдыхая запах этого места — запах еë смерти. И ему он не нравился. Из пасти дракона вырвался негромкий, дрожащий звук. Не рык, не шипение. Это было… сожаление. То, что не могли передать даже драконьи Слова.       Ринд сделала шаг вперëд. В следующее мгновение воздух вокруг Одавинга сгустился, замерцал, как марево над костром. Огромная фигура стала сжиматься, искажаться, перетекая. Кости трещали, сжимались, чешуя вплавлялась в кожу, крылья втягивались в лопатки. Через несколько секунд на месте величественного дракона стоял высокий мужчина. И он был прекрасен той дикой, пугающей красотой, которая свойственна лишь древним существам. Ринд видела его облик не первый раз, но каждый не могла насмотреться. Одавинг не был похож на норда. Его лицо было точëным, почти эльфийским, с высокими скулами и острым подбородком. Но эльфы — насколько Ринд могла судить по своим знакомствам — не обладали такой мощной, звериной грацией. Длинные, пламенные волосы, которые Одавинг не трудился заплетать, падали на плечи, и их трепал ветер. А над висками чëрными ониксами торчали два небольших, но изящных рога, изогнутых назад, — точная копия его драконьей формы, только в миниатюре. Глаза Дова — янтарные с вертикальными зрачками, светились в сумерках, как угли. Он был одет в простой приталенный доспех из тëмной кожи, но одежда казалась лишь декорацией для этой свободной, первобытной сути.       Одавинг бесшумно, словно саблезуб, приблизился к месту, где она стояла. Каменная крошка под его ногами не шуршала, уступая. Ринд смотрела на него снизу вверх, не в силах сказать что-либо — слишком истощилась после сегодняшних откровений. Зато видела, как его лицо, обычно жëсткое и надменное в любой из форм, смягчается. Он перевëл взгляд на венок у неë в руках, затем на лицо, бледное от пережитых эмоций.       — Не стоило сюда приходить, Ринд, — голос Дова, низкий и глубокий, разбудил тишину древнего кургана. Язык пламени и камня. — Не подобает ложиться на могилу. Ты пришла почтить память, но не умирать снова.       Одавинг протянул руку. Ринд бросила венок на камни, и приняла её. Ладонь Дова была тëплой, несмотря на холод, под кожей ощущалась пульсация невероятной силы. Ринд медленно приходила в себя. Одавинг помог ей заземлиться, но и после этого его рука не отпустила еë. Пальцы сжались крепко, уверенно. Могильный холод медленно уступал.       — Я вспомнила, — прошептала Ринд, глядя в его глаза. — Помню полëт. Помню… как это было. Помню боль. Но не имя. Кто это сделал? Кто убил меня?       В драконьих глазах мелькнула тень. Глубокая, древняя, в которой, возможно, таилась и вина. Он должен был отомстить за неё. Узнать. Выследить. Не сделал, погибнув сам в очередной охоте. Скорбел. Был беспечен.       — Не знаю. А если бы и знал, не сказал бы. Не думай о прошлом, Ринд, — Одавинг покачал головой, и впервые его голос стал тише шума листвы. — Оно — в пыли. Твоя душа искала покой веками. Вода и камень помнят боль, но ты — нет. Ты жива. Сейчас. Здесь. Это единственное, что имеет значение.       Одавинг приблизился. От него исходил жар, настоящее, живое тепло, которое пробивало броню и согревало душу сквозь плоть. Он наклонился, и дыхание коснулось еë щеки. Одавинг пах грозой, древесной смолой и раскалëнным металлом, кровью. Интересно, где он летал на этот раз.       — Даже, если ты не можешь превращаться, — прошептал он, и в его голосе прозвучала странная, дикая нежность. — Ты Дова. Я вижу это. Ты выбрала людей, погибла за них. Сегодня… Сегодня ты пришла к своему истоку. Почтила его. А теперь живи.       Не сомневаясь, Одавинг обхватил еë лицо двумя ладонями, чуть приподнял к себе. Печать. Подтверждение своих слов, которые он не бросал на ветер. Поцелуй. Это не было нежным, человеческим жестом. Он был горячим, глубоким, полным той самой древней, пламенной страсти. Отдавал пеплом старого поражения и радостью новой победы. Сметал границы между прошлым и настоящим, между драконом и человеком с душой Дова.       Ринд чувствовала, как еë собственная кровь начинает гореть в ответ, как внутри просыпается огромное, дремлющее нечто, что ждало этого мига, чтобы вернуться. Она запустила пальцы в его огненные волосы, ощущая их текстуру, обхватила твëрдые, гладкие рога у висков.       И в этот момент, сквозь дурман близости, до них донëсся далекий, гортанный крик. И не один, несколько, они смешивались со звоном стали и звуком копыт. Где-то далеко внизу, в долине, на старой дороге, кто-то сражался. Возможно, караван попал в засаду. Или стража Солитьюда гнала очередную шайку бандитов.       Ринд и Одавинг оторвались друг от друга. Их лица были серьëзны, но и в янтарных глазах дракона, и в серых, как штормовое море, зрачках Драконорождëнной, плясали смешливые искры.       Они улыбнулись друг другу. Дерзко, азартно. Поцелуй был сладок, но зов битвы ещё слаще.       Одавинг отпустил еë лицо и хмыкнул, взгляд снова стал холодным и цепким, как у хищника.       — Скайрим, — сказал он, и в этом коротком слове было столько иронии и покорности судьбе. — Всегда найдëтся тот, кого нужно сжечь или спасти.       Ринд подняла с земли свой меч, который отбросила, когда входила в усыпальницу. Он был тяжëлым, знакомо оттягивал вниз. Добротное оружие. Неясная цель. В груди у неë разгоралось пламя.       — Время приключений, — ответила она, и еë голос звенел предвкушением. — Тут всегда много работы. Пошли, Одавинг. Не дадим им веселиться без нас.       Она взбежала на край кургана и, не оглядываясь, прыгнула вниз, к дороге, где звенела битва. Красный дракон, сменивший обличье, шагнул следом, и через мгновение вновь раздался его оглушительный рëв, заставивший содрогнуться горы. Но Ринд знала, в этот раз он звал не к войне, а к жизни. Полной, пылающей, вечной.