Имя твоего голода

      Тяжелые кованые ворота особняка Учиха с лязгом закрылись за их спинами, встречая не гостеприимством, а давящим величием, отрезая мир, в котором еще оставалось хоть что-то человеческое. Алан и Мадара ушли вперед, растворившись в гулких тенях коридоров, оставив Киару наедине с Обито. Она семенила за мужчиной словно напуганная мышка, вжимая голову в плечи. Обито остановился резко. Он не обернулся, но Киара кожей почувствовала, как воздух вокруг него стал плотным, холодным, заряженным статическим электричеством. Она сделала шаг вперед, но ноги словно приросли к ледяному мрамору. — Сюда, — бросил он, голос прозвучал как приговор. Каждый шаг по гулкому мраморному полу отдавался в ушах, как удар молота. Зеркальный мрамор отражал её саму — растерянную, крошечную фигурку среди монументального величия. Вокруг царил мрак, коридоры казались бесконечным лаберинтоми: колонны из черного камня уходили в недосягаемую высоту, теряясь в тенях, словно стволы мертвых деревьев. Где-то в вышине тускло мерцала хрустальная люстра, отбрасывая на стены рваные, пляшущие тени, облицованные серым холодным камнем, украшали тяжелые витражные окна, сквозь которые сочился болезненно-бледный лунный свет, окрашивая всё вокруг в тона пепла. Вдоль стен на кованых подставках стояли массивные вазы, в которых застыли сухие, безжизненные ветви, чьи узоры из красного золота в полумраке казались запекшейся кровью. Молодой парень затормозил так резко, что Киара едва не впечаталась в его плащ, пропахший гарью, порохом и чем-то сладковато-металлическим. Он развернулся, и его глаза, казалось, прожег девочку насквозь, вытягивая из неё последние капли спокойствия. — Стой здесь, — он небрежно указал на женщину, визникшую из темноты как привидение. Её лицо напоминало фарфоровую маску — бледную, с застывшими, как у куклы, глазами. — Мира, забери это, — он кивнул в сторону Киары с такой небрежностью, будто речь шла о куче мусора. — И сделай так, чтобы я о ней не слышал. Если из этой комнаты донесется хоть писк, или если она высунет нос дальше коридора — отвечать будешь ты! - Он бросил взгляд на девочку через плечо, и от его слов кровь застыла в жилах, — Запомни: здесь ты — никто! — его голос, как скрежет ножа по стеклу, заставил её вздрогнуть. — Твои страхи, твои слезы, твой голос — всё это запри на замок. В этом доме стены имеют уши, а тени — глаза. Если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули на мороз или того хуже — веди себя тише пыли. Иначе я сам позабочусь о том, чтобы ты стала молчаливым украшением интерьера. Мира склонилась в глубоком поклоне, её ледяные пальцы коснулись плеча Киары — хватка была сухой и крепкой, как тиски. — Идемте, госпожа, — бесцветным голосом произнесла служанка. Обито развернулся и ушел, даже не взглянув на девочку. — «Он даже не считает меня живой», — пронеслось у нее в мыслях, пока она провожала его спину широко распахнутыми глазами - «Похож на ледяную статую, которая ожила только для того, чтобы делать больно». — Госпожа? — снова позвала Мира, дернув её за руку. Они начали подниматься шорокой по лестнице обитой тяжелым ковром цвета запекшейся крови, казался вечностью. Ступени казались бесконечными. Когда они достигли второго этажа, Мира провела её по длинному коридору, где висели портреты людей с такими же холодными взглядами, как у Обито; в самую глубь где их ждала длиная дверь из тяжелого темного дуба. Мира нажала на массивную ручку, и тяжелая дверь с тихим стоном подалась назад. — Отдыхайте. Утром я приду, чтобы помочь вам подготовиться к завтраку. Дверь закрылась с тяжелым, окончательным щелчком. Девочка осталась одна. Она огляделась, комната внутри оказалась под стать всему особняку: холодная, строгая, роскошная. Глубоке серае и черные тона, разбавленные всполохами кроваво-красного бархатного текстиля. Огромное окно от пола до потолка, массивные бархатные шторы, антикварное трюмо, покрытое пылью веков. Киара, обессиленная, даже не стала осматривать ванную. Она не решилась включить свет, боясь, что тени на стенах оживут, лишь вытащила из шкафа ночнушку и, дрожащими руками натянув её, подошла к окну. В кромешной тьме сада не было ничего, кроме пустоты. —Мамуль… пусть это будет просто долгий сон, пусть я завтра проснусь дома в твоих обьятиях, — прошептала она в темноту освещоную слабым луным светом, прежде чем тьма поглотила её. Малишка залезла под тяжелое, душное одеяло и провалилась в тяжелый, лишенный сновидений сон, едва голова коснулась подушки.

***

      Новый день ворвался в комнату вместе с настойчивым щебетом птиц в саду, резким и чужим, как звук разбивающегося стекла. Рассвет не принес тепла. Первые лучи солнца, медленно, пробиваясь сквозь витраж, окрашивая комнату в холодные, болезненные цвета, так нарясь поиграть в волосах владелице комнаты, заставляя их отливать причудливыми оттенками. Девочка шевельнулась немного зжмурив приоткрытые глазки от солнышка, которое заставило её глаза переливаться, как драгоценные камни в руках палача.. Но в этой крошечном мирке она была не одна. Кроха еще не успела сфокусировать зрение после сна, как почувствовала на себе чей-то тяжелый, изучающий взгляд. В углу, утопая в глубоком кресле, неподвижно сидел мужчина. Обито. Он сидел здесь уже несколько часов, наблюдая за спящей, как наблюдают за диким зверем в клетке. Его лицо было лишено эмоций, но в глазах застыла такая густая, ядовитая ненависть, что воздух вокруг него, казалось, вибрировал. В его душе не было ни сочувствия, ни интереса — только тягучая, черная как деготь ненависть к «отпрыску псины». Он не выдержал. Резко встав подойдя к кровати, и одним грубым движением сорвал с неё одеяло, обнажив её перед утренним холодом. — Подорвала свою задницу, мелкая! — его басистый рык эхом отозвался в пустых стенах. — Если через минуту не будешь стоять на ногах, я сброшу тебя с этого балкона, заодно проверим, умеют ли «щенки» летать! Киара вскрикнула, распахивая разноцветные глаза. В них, пойманных утренним светом, плясали искры ярости и испуга. Она сонно, с трудом сфокусировала взгляд на суровом лице гостя. — Братик?.. — прошептала она, окончательно теряясь в реальности. — Еще совсем немножко… можно поспать? Обито замер, его лицо исказилось от ярости. Он наклонился так низко, что она чувствовала его ледяное, пропитанное табаком дыхание.. — Какой я тебе, к чертям «братик»? Ты оглохла или совсем мозги отморозила? Я сказал: поднять - пятую - точку! Живо! Она вскочила, как ужаленная, и попятилась, едва не споткнувшись о край покрывала. — Уже встаю… — голос её дрожал, но в глубине глазах прорезалась та самая тень силы, которую она пока сама не понимала.       Спуск в зал был пыткой. Стол был накрыт безупречно: тончайший фарфор, серебро, блюда, аромат которых она не могла оценить, их уже ждали. Воздух, наэлектризованный, можно было резатт ножем и метать молнии. Мадара сидел во главе стола, Алан — справа от него. — Как спалось, мои дорогие? — хозяин поместья пригубил кофе, его взгляд был цепким и острым, как бритва, изучающим. — Спалось, — глухо ответил Алан, не поднимая головы от тарелки. Киара, чувствуя на себе тяжелый взгляд Мадары, ответила максимально сухо: — Хорошо. — коротко бросила Киара, пряча в мыслях воспоминания о снах, которые грели её в этом холодном склепе. — «Мне снилась мама», — добавила она про себя, но её лицо осталось бестрастнным. Она чувствовала, как отец напрягся, как его рука сжала нож, но он не посмотрел на неё. — Киара, — Алан отложив преборы внезапно заговорив, и в его голосе не было ни капли отцовской нежности, только холодная сталь. — С сегодняшнего дня у тебя начинаются подготовительные занятия. Академия — это твой билет, и она требует дисциплины! Ты поступишь туда в восемь, а первый экзамен — в двенадцать. Территория находится в глуши, это засекреченный объект, охраняется лучше, чем государственная казна. Будешь молчать о том, что увидишь. Поняла? Она лишь коротко кивнула, впиваясь ногтями в ладони под столом.

***

Спустя неделю жизнь в замке вошла в ритм пытки. Каждый день был расписан по минутам, выверен до секунды, словно механизм старых часов. Она училась этикету, от которого сводило челюсти; училась опускать глаза при встрече с «господами»; училась двигаться по коридорам, не тревожа тишину цитадели. Дни сливались в серый поток. Она почти не видела отца — он был занят своей «игрой» с Мадарой, обсуждая акции и судьбы людей. Каждое утро она просыпалась от того же холодного взгляда Обито, что сидел в углу, и каждый раз её горло сжимало от страха, когда он вырывал её из сна. Научилась не плакать. Она научилась прятать свои разнацветные глаза. Но по вечерам, когда Мира закрывала дверь, Киара подходила к витражному окну и проводила пальцем по холодному стеклу, очерчивая контуры луны. Она вспоминала тепло материнских рук из тех самых иайных снов, о которых она не рессказывала даже родному отцу, запах летнего леса — воспоминания, которые в этом месте казались теперь не её собственной жизнью, а фрагментами чужой сказки. Бывали моменты, когда Киара ложилась в кровать, обнимая пустую подушку .. пыталась представить, что в соседней комнате — Алан. Что он не тот холодный мужчина, что отдал её в «пасть к огненным воронам», а тот папа, который когда-то улыбался ей. Но слёзы всё равно текли — молча, без единого всхлипа, пока она не проваливалась в беспокойный сон. Она чувствовала, как меняется внутри неё что-то, чего она не могла объяснить. Иногда, когда она была одна, её пальцы невольно сжимались, и воздух вокруг них начинал дрожать, словно от невыносимого жара, но как только она пугалась и отдергивала руки — всё проходило. Она называла это «глупостью», «слабостью», о которой говорил отец. Она верила им всем. Она считала себя дефектной. На седьмой день сад стал её единственной отдушиной, где она могла вздохнуть полной грудью. Сад казался ей бесконечным мирком, полным ядовитых цветов и скрытых ловушек. Сегодня она особенно себя чувствовала загнанным зверком в когти хищника, выпущенным на короткий выгул. Странное предчусвтие терзало пока крохотное сердечко для этой реальности. Посреди сада в беседке её каждый день ждал Итачи, и этот день был таким же, как все преведущее. Она с ним уже третий час, его тонкие, бледные пальцы листали книгу. Он выглядел как ожившая гравюра — безупречный, неподвижный, с глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Он был воплощением спокойствия — темный плащ, холодные, но пронзительные глаза, безупречная выправка. Киара, которой было невыносимо скучно, отвлеклась на бабочку, танцующую над кустом роз, пытавшиеся уловить хоть каплю свободы в этом золотом саду, который был таким ярким, таким живым на фоне серости особняка. — Основы стратегии, — произнес он, не поднимая глаз. Его голос был ровным, лишенным красок, как и всё в этом поместье. — Киара, твой взгляд снова блуждает в рассеяности, ты не смотришь на текст. Бабочка не поможет тебе при сдаче экзамена. Киара вздохнула. Перед ней на мраморном столе лежал том, переплетенный в грубую черную кожу. Буквы на страницах казались ей ядовитыми знаками. Она посмотрела на бабочку, танцующую над кустом красных роз — таких же ярко-алых, как пятна на коврах в коридорах. — Итачи-сан, — тихо начала она, — а зачем мне знать, как осаждать замки? Я же просто… ребенок. Итачи медленно закрыл книгу. Звук хлопка был резким, как выстрел. Он посмотрел на неё — не с жалостью, а с той холодной аналитической точностью, с которой смотрят на сломанный механизм. — В этом мире, Киара, «просто ребенок» — это короткий путь к забвению. Ты либо учишься ставить сети, либо сама становишься той, кого в них поймают. Встань. Урок закончен. Завтра продолжим с того же раздела, которому ты предпочла мимолетность. Мужчина собрав пренадлежности развернулся и ушел, растворяясь в зелени сада. Киара осталась одна. Она сжала края платья, чувствуя себя такой маленькой под тяжелым, серым небом. И в этот момент, когда она уже хотела вернуться в свою «клетку», её внимание привлекло едва уловимое движение за густой живой изгородью. Это был Обито. Он шел быстро, не оглядываясь, его фигура была напряжена, словно пружина. Он направлялся к восточному крылу — туда, где, как слышала Киара, располагались закрытые архивы Мадары. Туда, куда заборонялось входить кому вздумается. Любопытство, которое она так долго подавляла в себе, перекрыло страх. Киара знала, что ей нельзя уходить с площадки. Она знала, что за ней могут следить. Но в этом замке не было ничего интереснее, чем секреты, которые они так старательно прятали от неё. Киара тихо соскользнула со скамьи и, стараясь быть тише пыли, юркнула в колючие кусты. Она двигалась осторожно, чувствуя, как шипы роз царапают её кожу, но боль казалась ей чем-то реальным, чем-то, что доказывало: она ещё жива. Выскочив на дорожку, она видит спину Обито в нескольких десятках метров. Он стоял перед неприметной, низенькой дверью в стене замка. Достав ключ, и замок с сухим, металлическим щелчком поддается. Киара замерла за выступом стены, прижавшись к холодному камню. Она услышит, как дверь приоткрывается, и в этот момент её пронзил ледяной холод. Она почувствовала, что за её спиной, буквально в двух шагах, кто-то стоит. Она медленно, боясь дышать, обернулась. Она не знала, что все это время в паре метров от неё, скрытый тенью старого дуба, за ней наблюдал Мадара. Он держал в руках бокал, следил за ней поверх края, и его губы тронула едва заметная, хищная улыбка. Он знал, куда идет Обито. И он хотел увидеть, решится ли его «дефектный котенок» сделать первый шаг в сторону своей гибели. Киара замерла, детячее сердце, пропустило удар, а затем забилось в глотке, как раненая птица. Взгляд Мадары был тяжелым, давящим — он видел её насквозь, но не выдавал. Он словно играл с ней, как кот с мышью, которая набралась смелости выбежать из норки на сыр. — Ты слишком любопытна для существа, чья жизнь висит на волоске, — голос Мадары прозвучал вкрадчиво, почти ласково, но в этой мягкости была сталь. Киара сглотнула, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань платья. Она хотела отвернуться, броситься назад, в сторону сада, назад к Итачи, но ноги не слушались. Мужчина сделал шаг вперед, и его высокая тень накрыла девочку, поглощая остатки солнечного света. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, задержавшись на мгновение — этот жест был до жути похож на отеческий, но в нем не было ни капли тепла. — Обито не любит, когда за ним следят, Киара. Он может не заметить Итачи, он может не заметить меня... но он не может не почувствует твой страх, он как дикий зверь чующий каждую каплю крови. Мадара слегка подтолкнул её в сторону узкой щели в стене, через которую Обито проскользнул секунду назад. Дверь была приоткрыта всего на дюйм, и из неё веяло сыростью архивов и чем-то металлическим, резким. — Хочешь узнать, что же он там прячет? — прошептал Мадара прямо ей в волосы. — Иди. Это твой шанс увидеть изнанку этого дома. Но запомни: как только ты войдешь туда, ты перестанешь быть просто дочерью Алана. Ты станешь свидетелем. А свидетели здесь долго не живут! - он отстранился, и его рука легла на рукоять меча, словно он был готов пресечь любую попытку побега. Киара посмотрела на него — в её разноцветных глазах метался ужас, смешанный с тем самым запретным любопытством, которое она не могла унять. Она знала, что Мадара толкает её в капкан. Она знала, что за этой дверью нет спасения. Но шепот Мадары, обещание приоткрыть завесу тайны, было сильнее инстинкта самосохранения. Так и манил броситься в капкан по-собственному желанию. Хотя, какое там желанию.. скорее детской наивности и тяги преключению на пятую точку! Она сделала крошечный шаг к двери. Внутри архива было темно, лишь узкий луч света, пробивавшийся из-за её спины, выхватывал ряды стеллажей, уходящих в бесконечность. Киара толкнула тяжелое дерево. Оно подалось бесшумно. Она вошла внутрь, чувствуя, как за спиной захлопывается мир — сад, Итачи, даже её страх остались там, за порогом. Здесь пахло старой бумагой, горьким маслом для оружия и… кровью. Свежей, густой кровью. В центре помещения, залитого тусклым светом единственной лампы, стоял Обито. Он расстегнул свой плащ, и на столе перед ним лежало нечто, от чего Киара едва не вскрикнула. Это был не свиток, не карта и не план захвата рынка. Это была маска — наполовину разрушенная, с какими-то странными вживленными механизмами, и рядом с ней — груда разорванной одежды, которую Киара узнала мгновенно. Она зажала рот ладонями, чувствуя, как мир начинает кружиться. Это были вещи той самой служанки, Миры, которая сегодня утром застегивала на ней пуговицы на платье. Теперь от них осталась только груда лоскутов, пропитанных алым. Обито вздрогнул. Он не обернулся, но его плечи напряглись, а в пальцах, которые только что перебирали какие-то документы, блеснул длинный, тонкий клинок. — Я чувствую твой запах, — прорычал он, его голос был лишен человечности, в нем слышался лишь металл. — Я чувствую, как ты дрожишь. Он начал медленно поворачиваться. Киара замерла, понимая, что идти некуда. Сзади — Мадара, который смотрит на всё это, как на захватывающее представление. Спереди — Обито, чье лицо исказилось от жажды крови.