Цена книги

Огнен заступил на ночное дежурство с гудящей от недосыпа головой. Вчера он совершил глупость: взял в библиотеке «Историю дипломатии Хао-Мира» и не смог оторваться, пока не перевернул последнюю страницу. За окном уже серело. Он успел умыться, натянуть форму и встать на пост ровно в шесть — но тело требовало расплаты за бессонную ночь. Веки наливались свинцом, в висках стучало, а ноги казались чужими, будто после марш-броска в полном снаряжении. Его пост находился в восточном крыле особняка — самом тихом. Гостевые покои пустовали. Проверка старшего разводящего ожидалась не раньше чем через два часа. Коридор дышал теплом, ковровая дорожка заглушала шаги, тишина стояла такая плотная, что слышно было только биение собственной крови. Огнен прислонился спиной к стене в нише между двумя дверьми — просто перевести дух. Плечи опустились сами, позвоночник прижался к прохладной штукатурке, мышцы обмякли. Он не собирался спать. Только на минуту закрыл глаза — и темнота поглотила его целиком. Очнулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Сердце рухнуло в пятки. Он открыл глаза и увидел эрна Доминика — старшего разводящего, мужа эрны Маргариты Лин, троюродной сестры самой дарны Селесты. Огнен вытянулся по стойке «смирно», чувствуя, как внутри всё обрывается в ледяную пустоту. Ладони взмокли, спина покрылась испариной. — Спишь на посту? — негромко произнёс эрн Доминик, разглядывая его. — Виноват. Собственный голос показался чужим — глухим, непослушным. Эрн Доминик молчал. Огнен чувствовал этот изучающий, неторопливый взгляд кожей. Казалось, его просвечивают насквозь, читают мысли, видят дрожь в коленях. Он заставил себя стоять прямо, хотя внутри всё сжималось от ужаса. — Как сдашь пост — жду у себя. — Слушаюсь. Оставшиеся два часа превратились в пытку. Огнен простоял навытяжку, колени подрагивали от усталости и страха. Внутренности то скручивало ледяным узлом, то обдавало жаром. Он прокручивал в голове одно и то же: сон на посту — это трибунал. Публичная порка перед строем, позор, понижение в должности, перевод из особняка куда-нибудь на дальний кордон, где из развлечений только ветер и колючая проволока. Книги были его единственной слабостью, и вот теперь эта слабость перечеркнёт годы безупречной службы. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота, желудок сжимался в тугой комок. Когда смена закончилась, он направился в административное крыло. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Огнен на мгновение замер, собираясь с духом, и постучал. — Войдите. Он закрыл за собой дверь и застыл у порога. В кабинете пахло бумагой и дорогой кожей. Эрн Доминик сидел за столом, просматривая бумаги. Поднял голову, взглянул внимательно — и Огнен физически ощутил этот взгляд, будто прикосновение. — Рассказывай. Почему заснул? — Читал допоздна, эрн. Не рассчитал время. Собственный голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — И что же ты читал? Огнен назвал книгу. Брови мужчины поползли вверх. — «История дипломатии Хао-Мира»? Серьёзный выбор для телохранителя. — Заинтересовала, эрн. Решил разобраться. Эрн Доминик откинулся в кресле, разглядывая его. Огнен ждал, чувствуя, как пот стекает между лопаток. Потом мужчина кивнул: — Похвально. Если интересуешься этой темой, могу порекомендовать работы Мирчича и Лавинии Торн. Они рассматривают тот же период, но с разных позиций. У Мирчича лучше разобран экономический контекст, у Торн — переговорный процесс. Возьми в библиотеке. Огнен моргнул. Он ожидал чего угодно — гнева, холодного презрения, — но не рекомендации по литературе. Растерянность на мгновение вытеснила страх. — Благодарю, эрн. — Теперь о твоём проступке. — Доминик посерьёзнел, и сердце Огнена снова сорвалось в пропасть. — Кроме меня, тебя никто не видел. Взысканий у тебя нет, портить личное дело я бы не хотел. Случившееся останется строго между нами. Огнен насторожился. Такие предложения не делают просто так. Облегчение боролось с подозрительностью. — Но проступок слишком серьёзный, оставить его без последствий я не могу. Я накажу тебя здесь. Сейчас. Огнен сглотнул: — Да, эрн. Я готов. Порка в кабинете — ничто по сравнению с публичным позором и ссылкой. Он твердил это про себя, пытаясь убедить собственное тело, уже напрягшееся в ожидании боли. Эрн Доминик поднялся, обошёл стол, достал из шкафа широкий кожаный ремень — не парадный, старый, для таких вот целей. Огнен проводил его взглядом, и желудок сжался. — Брюки сними. И нижнее тоже. Полностью. Огнен замер. Обычно для порки достаточно спустить штаны до колен, самое большее — до щиколоток. Это было странно. Но приказ есть приказ. Он разулся, расстегнул ремень — пальцы не слушались, были деревянными, чужими, — стянул брюки, аккуратно сложил их на стуле, снял бельё. Оставшись обнажённым ниже пояса, выпрямился. Пол холодил босые ступни. Кожа сразу покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от смутного дурного предчувствия. — Обопрись, — велел Доминик и указал на пустой стол возле стены. Огнен подчинился. Он сжал челюсти, готовясь к боли. Мышцы спины и ног напряглись. Первый удар обжёг. Огнен дёрнулся и тут же заставил себя замереть. Он начал считать. Старая привычка, помогавшая структурировать боль. Пять. Семь. Десять. Кожа горела огнём, каждый новый удар ложился на уже вспухшие рубцы. Он думал о том, что платит справедливую цену за свою глупость. Сам виноват — сам получай. Это правильно. Это лучше чем трибунал и ссылка. После пятнадцатого удара Доминик остановился. Повисла тишина, и в этой тишине Огнен слышал только собственное дыхание — частое, рваное. Внутри шевельнулась настороженность. Почему остановился? Что дальше? А потом он почувствовал прикосновение — не ремня, а ладони. Тёплая, сухая ладонь легла на припухшие ягодицы и принялась гладить их. Нежно, почти ласково. Огнен вздрогнул всем телом. Он всё понял мгновенно. Без слов. Такое бывало. Мужчины его ещё ни разу не брали — только женщины, страпоном, — но он знал, как это происходит. Внутренне он сжался. Ему не нравилось, когда его трогали так. Но, возможно, это часть наказания? Некоторые эрны именно этого и хотели. — Не мешай мне, — тихо приказал Доминик. Огнен помедлил секунду. Потом неохотно изменил позу — подался вперёд, упёрся ладонями в столешницу чуть дальше, прогнулся в пояснице, невольно предлагая себя. Так Доминику будет удобнее, так будет быстрее. Пусть делает и отпускает. За спиной одобрительно хмыкнули. От этого звука по позвоночнику пробежал холодок. Огнен закрыл глаза. Послышался шорох расстёгиваемых брюк, характерный звук раскатываемого презерватива. Холодное прикосновение — масло из ящика стола, — и он заставил себя не дёрнуться. Доминик вошёл медленно, давая привыкнуть. — Ты такой тугой, — выдохнул он Огнену в ухо, почти восхищённо и прикоснулся губами к его шее. Огнен почувствовал давление, распирание изнутри, чужеродное присутствие, от которого хотелось избавиться. Пальцы, упиравшиеся в столешницу, побелели. Доминик двигался плавно, не причиняя боли. Его ладони скользили по бёдрам, поглаживали разгорячённую поркой кожу почти извиняюще. Когда Доминик вышел, Огнен услышал скрип застёжки и подумал, что его сейчас отпустят. Но мужчина приказал вернуться в позу для порки. Облегчение схлынуло, сменившись тупой обречённостью. Наказание не окончено. Ещё пятнадцать ударов — и это было гораздо больнее. Свежие рубцы наложились на первые, кожа горела так, будто её сдирали заживо. Огнен снова считал, чтобы не потерять себя в боли. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это справедливо, я заслужил, я виноват». Спина взмокла, дыхание стало хриплым. А потом Доминик отложил ремень. Взял его за плечи — Огнен вздрогнул, — развернул лицом к себе и, не говоря ни слова, усадил на край своего стола. Избитые ягодицы коснулись полированного дерева, и боль обожгла так, что перед глазами вспыхнули белые искры. Он всё понял и медленно, обречённо прикрыл глаза. Доминик поднял, развёл его ноги и остановился, рассматривая полностью доступное ему тело. Огнен откинулся назад, опираясь ладонями о столешницу, снова предлагая себя, только теперь иначе. Пальцы дрожали. Он чувствовал себя выставленным напоказ, абсолютно беззащитным. Чужая рука прошла по его животу — мышцы под ладонью непроизвольно сократились, — дотронулась до члена и задержалась на мгновение. Огнен закусил губу. А потом Доминик крепко взял его за бёдра и вошёл одним плавным движением, заполняя его полностью. Без смазки было больно, и Огнен тихо, сквозь зубы, выдохнул. И в этот миг он вдруг понял. Доминик приказал полностью снять брюки и бельё не для порки. Для этого. Он знал заранее. Он планировал это с самого начала — когда говорил, что не станет заносить проступок в личное дело, когда обещал наказать здесь и сейчас. Всё было частью одного спектакля. Наказание — и это. Ремень — и то, что последует за ремнём. Тридцать ударов, разделённые надвое, чтобы между ними взять его. Масло в ящике стола ждало своего часа с той самой минуты, как Огнен заснул на посту. Или, может, даже раньше. От этой мысли стало муторно, но не в его положении было возмущаться. Нужно подчиниться и перетерпеть. Во второй раз тело приняло его легче. Теперь Доминик был без презерватива — Огнен почувствовал это сразу, кожей, влажно и горячо. Мышцы, которые он привык контролировать, расслаблялись, облегчая вторжение. Тело адаптировалось. Тело предавало его. А внутри была всё та же холодная пустота. Доминик двигался резко, властно — не так, как в первый раз. Никакой нежности. Он брал, а не просил. Каждый толчок впечатывал Огнена в край стола, и избитые ягодицы отзывались тупой, пульсирующей болью. Он считал эти толчки, как до этого считал удары. Раз. Два. Три. Сбился. Начал заново. Семь. Восемь. В этот раз его брали дольше. Тело, не привыкшее к такому, начало уставать — мышцы напрягались сами собой, при толчках становилось больно. Не так, как от ремня, — по-другому. Глухо, изнутри. Тянущая, тупая боль, от которой сводило низ живота. Тяжёлое дыхание Доминика заполняло кабинет. Огнен слышал только его — громкое, ритмичное. Доминик несколько раз почти вышел, потом резко вошёл, глубоко, до упора, будто хотел пробить насквозь. Стало больно — остро, пронзительно, — и Огнен поморщился, не сдержав короткого сдавленного выдоха. Мужчина замер на пару секунд, давая ему передышку. А потом Доминик продолжил — сильно и мощно, будто делая его своим. Не спрашивая. Просто брал — как берут то, что принадлежит по праву. Огнен смотрел в потолок и считал толчки в его тело. Четырнадцать. Пятнадцать. Двадцать. Он просто ждал, когда это закончится. А потом Доминик сделал несколько последних размашистых движений — сильнее, резче прежнего, — и Огнен почувствовал боль. По-настоящему. Острую, заставившую закусить губу до крови. Он не издал ни звука, только пальцы, упиравшиеся в столешницу, побелели. Доминик замер и облегчённо выдохнул — глубоко, шумно, с какой-то сытой усталостью. Огнен почувствовал, как в его тело изливается чужое семя, заполняя его, горячее и вязкое. Он почувствовал облегчение, еще не много и все. Вероятно оно отразилось на лице. Потому что Доминик усмехнулся. Огнен не видел этого — но услышал. Короткий выдох через нос, даже не смех — так, тень усмешки. И от этой усмешки стало почему-то обиднее, чем от всего остального. Щёки обожгло стыдом. Будто его облегчение тоже было частью игры, в которую он проиграл. Он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и снова принялся считать — секунды, оставшиеся до конца. Излившись, Доминик отстранился резко, без предупреждения, будто закончил работу. Огнен почувствовал, что его измученный зад наконец оставили в покое. Послышался шорох одежды. Он решился посмотреть на мужчину — Доминик стоял рядом и с удовлетворением рассматривал его. Огнен ждал разрешения подняться, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает липкое и горячее. Осознавать, что Доминик смотрит на это, было невыносимо. Захотелось свести ноги, закрыться — но приказа не было. На стол рядом с локтем легли влажные салфетки. — Приводи себя в порядок. Наказание окончено. Огнен сполз со стола. Ноги держали плохо — колени подгибались, бёдра дрожали, — но он заставил себя стоять прямо. Руки тряслись, когда он разрывал упаковку. После первого раза вытирать было нечего — презерватив оставил всё внутри себя. После второго — другое дело. Он вытер себя с внутренней стороны бёдер, чувствуя, как горит лицо. Потом заметил несколько капель на столе, там, где только что сидел. Отвёл глаза, потянулся за второй салфеткой. Потом за третьей — просто чтобы убедиться. Это было стыдно — не так, как сама близость, а по-другому, пронзительнее, обнажённее. Когда его брали, он мог отстраниться, закрыть глаза и уйти в себя. Сейчас же он стоял посреди кабинета, без штанов, и вытирал следы пребывания другого мужчины в своём теле. А Доминик стоял рядом и смотрел. Не комментировал. Просто смотрел. Огнен скомкал использованные салфетки, оглянулся в поисках корзины. Доминик молча указал пальцем в угол — и от этого будничного жеста Огнену стало ещё тоскливее. Он выбросил салфетки и принялся одеваться, путаясь в пуговицах. Привёл одежду в порядок механически. Мыслей почти не было — только усталость, стыд и желание уйти. Он повернулся, чтобы произнести уставную благодарность, и поймал себя на том, что смотрит на стол — на то место, где его сегодня дважды взяли. Доминик перехватил его взгляд. — Продолжения не будет, — произнёс он, глядя Огнену прямо в глаза. — Хочешь знать почему? Огнен молча кивнул. Доминик помолчал, подбирая слова, потом невесело усмехнулся. — Когда я брал тебя в первый раз… я старался. Думал — сейчас он расслабится, ответит, и всё будет по-другому. А ты просто ждал. Как ждут, когда закончится дождь. Я чувствовал это — спиной, кожей, не знаю чем. — Он покачал головой. — Когда ты сам прогнулся, я решил — ну вот, наконец-то. А ты просто хотел, чтобы я побыстрее кончил и отпустил тебя. Он замолчал, разглядывая свои руки. — Во второй раз я попробовал иначе. Думал — может, тебе нужно, чтобы жёстко, властно. Но нет. Ты опять просто терпел. Как бревно. Красивое бревно — но бревно. Он поднял глаза на Огнена. — Знаешь, в чём разница? Когда берёшь того, кто хочет — ты чувствуешь его. Он с тобой, он живой. А ты… Ты ушёл. Оставил мне тело, а сам смотрел в потолок. Думаешь, я не заметил? Огнен сглотнул, ничего не ответив. — Я не виню тебя, — сказал Доминик тише. — Ты не просил, я сам захотел. Попробовать стоило. Ты… ты мне нравился. Давно. Но брать пустоту — это не для меня. Поэтому — всё. Не будет продолжения. Он откинулся в кресле и закончил почти буднично: — Если, конечно, сам не захочешь. Но это вряд ли, да? Огнен медленно покачал головой. — Ну вот и всё. — Доминик развёл руками. — А книги всё-таки возьми. Они хорошие. И тут внутри что-то изменилось. Огнен не хотел продолжения. Он знал это точно. Но то, что Доминик сказал это вслух, — то, что он вернул ему выбор, — это вызвало нечто похожее на уважение. Тёплую, почти благодарную волну в груди. Он мог бы просто брать. Мог бы вызывать раз за разом, пользуясь положением. Но не стал. Попробовал дать — Огнен не взял. Он принял это и отступил. «Ты проиграл достойно. Я этого не забуду», — мелькнуло в голове. Но вслух он сказал другое: — Благодарю, эрн. Огнен сделал паузу. Доминик едва заметно усмехнулся, понимая. — За то, что не стали ломать мне карьеру, — добавил он. — Можешь идти. И запомни: больше никаких книг перед дежурством. — Слушаюсь. Огнен вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. Прислонился к стене — ноги всё ещё дрожали. Саднили исполосованные ягодицы, ныло в том месте, куда входил мужчина. Но в остальном он был цел. Карьера не рухнула, в личное дело не попало ни единого слова. И продолжения не будет. «Если сам не захочешь». Он не захочет. Но отчего-то было легче от того, что теперь это решает он сам. Он решил больше об этом не думать. Службе произошедшее не мешало. А значит — можно выбросить из головы и жить дальше. Гораздо больше его сейчас беспокоили десять шагов до казармы. Каждый отдавался болью. И ещё мысль о том, что Мирчича и Торн теперь придётся брать в библиотеке — а библиотека находилась в том же крыле, что и кабинет эрна Доминика. Он всё-таки взял книги. Через три дня. Когда смог нормально сидеть.