Гравийка в никуда

Навигатор сдох в тот момент, когда Ландо самоуверенно ткнул пальцем в неприметный поворот и заявил: «Вот здесь, я точно помню, здесь короче». Оскар тогда ещё бросил на него скептический взгляд — один из тех, от которых у инженеров в боксах холодели руки, — но промолчал и повернул руль. Это было его ошибкой. Он знал, что Норрису нельзя доверять ориентирование на местности. Ландо мог проложить идеальную траекторию на скорости триста километров в час, но в обычной жизни путал право и лево с частотой, позорной для чемпиона мира. Теперь они ползли по гравийке, которая с каждым километром становилась всё уже и заброшеннее. Фары выхватывали из темноты покосившиеся столбы без проводов, остовы каких-то сараев и, наконец, глухую стену леса. Дорога кончилась. Просто растворилась в подлеске, будто её и не было никогда. Оскар заглушил двигатель. Тишина обрушилась на салон, как физический вес. Слышно было только, как остывает мотор — металлическое пощёлкивание, и как ветер шуршит прошлогодней листвой за окнами. Машина Ландо — его личный спорткар, который он купил после первого чемпионства, — теперь стояла посреди чёртова нигде, как памятник их общей глупости. — Ну... — начал Ландо, нервно потирая ладони о колени. — Технически мы не заблудились. Мы просто нашли место, которого нет на карте. — Мы потерялись, — отрезал Оскар, не поворачивая головы. Его профиль на фоне окна был острым, как лезвие. Скулы, подбородок, прямая линия носа — всё выточено без единой мягкой черты. — Я потерялся, потому что послушал тебя. — О, ну конечно! — Ландо всплеснул руками, сразу заведясь. В тесном салоне его жестикуляция выглядела комично — локти бились о дверь и подголовник. — Ты хоть раз можешь не быть таким... таким роботом? Мы застряли неизвестно где, связи нет, бензина на донышке, а ты сидишь с лицом, будто мы на совещании по стратегии! Оскар медленно повернул голову. В свете луны его глаза казались чёрными провалами. Смотрел он долго, не мигая, и Ландо почувствовал, как его запал начинает гаснуть под этим взглядом. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Оскар тихо. — Запаниковал? Закричал? Устроил истерику, как ты? Это поможет? — Я не устраиваю истерику! Я... — Ты всегда устраиваешь истерику. Это твой режим по умолчанию. Сначала ты делаешь какую-нибудь глупость, а потом начинаешь орать, шутить, размахивать руками, чтобы никто не заметил, что ты сам не веришь в то, что делаешь. Ландо замер. Открыл рот. Закрыл. Оскар никогда — никогда — не говорил с ним так. Ни за три года в одной команде, ни за сотни совместных ужинов и перелётов. Это было... предательски точно. И оттого ещё больнее. — Пошёл ты, — выдохнул он наконец, и голос предательски дрогнул. — Уже. Мы оба здесь. Оскар отстегнул ремень, перелез на заднее сиденье и начал методично сдвигать передние кресла вперёд, освобождая максимум пространства. Ландо следил за ним в зеркало заднего вида. Злость кипела в груди, но перечить не хотелось. В конце концов, спать на передних сиденьях было невозможно — шею сломаешь. И машина, между прочим, его. Так что пусть Оскар распоряжается, как хочет. В разумных пределах. Он тоже перебрался назад, стараясь не касаться Оскара. Тот уже рылся в багажном отсеке, извлекая на свет сложенный вчетверо плед, бутылку воды и забытый энергетический батончик. Ландо смотрел, как Оскар хозяйничает в его машине, и чувствовал странную смесь раздражения и чего-то ещё — может, удовлетворения от того, что этот перфекционист вообще согласился поехать с ним. — Держи, — Оскар бросил батончик Ландо. Тот поймал, но тут же швырнул обратно. — Не хочу. — Как знаешь. Оскар развернул плед, встряхнул, накинул на плечи. Потом, помедлив, поднял край, приглашая Ландо присоединиться. Тот смотрел на этот жест, как на личное оскорбление. Но холод уже пробирался сквозь худи, тонкое, застиранное, и зубы начинали выбивать мелкую дробь. — Блядство, — выругался Ландо и нырнул под плед. Под пледом оказалось тесно. Оскар был горячим, как печка, и пах смесью дорогого парфюма, кожи и чего-то ещё — может, адреналина, может, просто мужского пота. Их плечи соприкасались. Бёдра. Ландо чувствовал, как напряжена каждая мышца Оскара, как он держит спину неестественно прямо. — Ты можешь расслабиться? — проворчал он. — Мы не на приёме у королевы. — Я расслаблен. — Ага, ты как доска. У тебя пресс каменный. Дыши, Оскар. Вот так, — Ландо демонстративно глубоко вздохнул и выдохнул, задев Оскара локтем. — Видишь? Воздух входит, воздух выходит. Просто, как в симуляторе. — Не трогай меня. — Я не трогаю! Я просто... — Ты постоянно трогаешь. Постоянно говоришь. Постоянно. Ландо, я устал. Дай мне пять минут тишины. Пять минут. Ты способен на это? Или тебе нужно, чтобы всё всегда крутилось вокруг тебя? Ландо почувствовал, как внутри что-то лопается. Какая-то важная, туго натянутая струна. Он резко повернулся, схватил Оскара за ворот его безупречного поло и дёрнул на себя. — Да пошёл ты со своей тишиной! — прошипел он в самое лицо. — Ты думаешь, ты один устал? Думаешь, мне легко быть батарейкой для всей команды, пока ты сидишь с мордой аристократа и цедишь слова по одному? Кто тебя вытаскивал на стримы, кто заставлял людей смеяться, когда мы проигрывали? Кто, Оскар? Я! Я, блядь, делал всю грязную работу, пока ты играл в мрачного гения! Их лица были так близко, что Ландо чувствовал на губах дыхание Оскара. Горячее, частое. Что-то изменилось в его глазах. Ледяная корка дала трещину, и под ней оказалась не спокойная вода, а кипящая лава. Оскар сгрёб Ландо за шкирку, как котёнка, и впился в его губы. Это был не поцелуй. Это был акт агрессии. Зубы врезались в нижнюю губу, Оскар прикусил её, потянул, и Ландо застонал от резкой, пронзительной боли, смешанной с чем-то другим — тёмным, животным, чего он никогда раньше не испытывал. Его руки сами собой взлетели к волосам Оскара, зарылись в них, ломая гелевую укладку. Он хотел сделать ему больно. Он хотел, чтобы этот ледяной ублюдок хоть раз потерял контроль. Оскар толкнул его на спину, навалившись сверху. Коленом раздвинул бёдра, второй рукой задрал худи до подмышек, оголяя грудь. Ландо был бледным, почти прозрачным в лунном свете, с гладкой кожей. Оскар наклонился и провёл языком по его ключице — широко, влажно, оставляя дорожку слюны. Ландо выгнулся, как от удара током. — Что, не такой уж ты и шумный, когда надо? — выдохнул Оскар ему в шею, и от этого низкого, вибрирующего голоса у Ландо поджались пальцы на ногах. — Может, тебе просто нужен был повод заткнуться? — Иди на хуй, — прохрипел Ландо, но его руки уже лихорадочно дёргали ремень на брюках Оскара. Пальцы соскальзывали, не слушались, и он зарычал от бессилия. Оскар перехватил его запястья одной рукой и зажал их над головой. Другой рукой спокойно, методично расстегнул ремень сам. Потом пуговицу. Потом молнию. Джинсы Ландо он стянул одним рывком, вместе с боксерами, оставив их болтаться на щиколотках. Ландо лежал перед ним, полуголый, взъерошенный, с искусанными губами и бешеным румянцем, разлившимся от щёк до груди. Его член стоял, прижатый к животу, влажно блестя головкой в неверном свете луны. Смазка уже выступила, стекая крошечной каплей по стволу. Оскар смотрел. Просто смотрел на него, и в этом взгляде было что-то почти клиническое — холодный интерес, оценка. Ландо захотелось прикрыться, но Оскар держал его руки. — Красиво, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как приговор. — Ты красивый, когда молчишь. Надо было давно это сделать. — Что? Затащить меня на заднее сиденье посреди леса? В моей же машине? — Заткнуть тебя. Любым способом. Оскар отпустил его руки, но тут же наклонился и взял член Ландо в рот. Тот вскрикнул — громко, отчаянно, эхо заметалось по пустому салону. Это не было нежной лаской. Оскар сосал жёстко, быстро, заглатывая на всю длину и отстраняясь лишь для того, чтобы провести языком по уздечке и снова погрузиться до основания. Его пальцы сжимали яйца Ландо, перекатывали их, надавливали — ровно на грани боли. Ландо вцепился в его волосы, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Из его горла вырывались бессвязные звуки — всхлипы, стоны, ругательства. — Оскар... Оскар, блядь, я сейчас... подожди, я... Оскар немедленно остановился и отстранился. Ландо застонал от разочарования, бёдра дёрнулись в пустоту. Его член был мокрым от слюны, красным, пульсирующим. Ещё немного, и он бы кончил. Но Оскар, судя по всему, имел другие планы. Он перевернул Ландо на живот — резко, без церемоний. Прижал лицом к спинке сиденья. Кожа была холодной и неприятно липла к щеке. Ландо чувствовал себя разложенным, выставленным напоказ, и от этого унижения возбуждение только росло. Он слышал, как Оскар возится сзади — звук расстёгиваемой молнии, шорох спускаемых брюк, влажный звук плевка в ладонь. — Смазки нет, — констатировал Оскар. — Будет больно. — Мне пле... а-а-а, блядь! Оскар не стал ждать. Два пальца вошли в него сразу, без подготовки, раздвигая тугие мышцы. Сухо, грубо. Ландо закричал, закусывая обивку сиденья, по его телу пробежала судорога. Это была настоящая, неподдельная боль — жгучая, разрывающая. Но почти сразу же он почувствовал, как внутри что-то поддаётся, раскрывается навстречу вторжению. Его тело предавало его, реагируя на грубость самым животным образом. Оскар двигал пальцами, разводя их в стороны, растягивая. Иногда он задевал простату, и тогда Ландо вскрикивал особенно громко, подаваясь бёдрами назад. Смазки всё ещё катастрофически не хватало, но Оскар снова плюнул — уже на свой член, растирая слюну по стволу. Ландо слышал этот звук и сходил с ума от ожидания. — Готов? — спросил Оскар, и его голос был почти спокойным. Почти. Только лёгкая хрипотца выдавала, чего ему стоит этот контроль. — Давай, — выдохнул Ландо. — На всю длину. Оскар приставил головку ко входу и начал надавливать. Медленно, неумолимо. Ландо чувствовал, как растягиваются его мышцы, как сопротивляется тело, а потом — резкая вспышка боли, когда головка проскользнула внутрь. Он закричал в голос, уже не заботясь о том, что их может кто-то услышать. Здесь никого не было. Только лес, звёзды и они вдвоём. Оскар замер, давая ему привыкнуть. Ландо тяжело дышал, ловя ртом воздух. Член внутри него казался огромным, распирающим, горячим. Он чувствовал каждую вену, каждую пульсацию. Его собственный член безвольно свисал, с него капала смазка, пачкая кожаное сиденье. — Давай, — повторил Ландо, и Оскар начал двигаться. Сначала медленно, длинными, глубокими толчками. Он выходил почти полностью и снова погружался до основания. Каждый толчок сопровождался глухим стуком — его бёдра бились о ягодицы Ландо. Постепенно ритм ускорялся. Оскар взялся за бёдра Ландо, притягивая его на себя при каждом движении, и теперь трахал его жёстко, быстро, вколачивая в сиденье. Ландо сорвал голос. Он стонал, кричал, ругался, его пальцы скребли по обивке, оставляя полосы. Оскар наклонился, прижался грудью к его спине, и одна его рука скользнула вперёд, обхватывая член Ландо. — Хочешь кончить? — прошептал он на ухо, и от его дыхания, горячего и влажного, Ландо передёрнуло. — Да! Блядь, да, Оскар, дай мне... — Проси. — Что? — Проси. Вежливо. Ландо застонал. Его тело горело, каждая клетка требовала разрядки. Оскар продолжал вбиваться в него, не снижая темпа, и одновременно дрочил его член — медленно, почти лениво. Недостаточно, чтобы кончить. — Пожалуйста, — выдохнул Ландо, ломая гордость. — Пожалуйста, Оскар. Я хочу кончить. Дай мне кончить, умоляю. — Хороший мальчик. Оскар ускорил руку, и одновременно его толчки стали резче, глубже. Он нащупал ту самую точку внутри Ландо и теперь бил прицельно по ней, выбивая из него крики и стоны. Ландо чувствовал, как внизу живота скручивается тугая пружина, как всё его тело сжимается в ожидании взрыва. — Сейчас... Оскар, сейчас... Он кончил с криком, переходящим в хрип. Сперма выстрелила на спинку сиденья, на его собственный живот, на руку Оскара — густая, белая, горячая. Мышцы его сжались, пульсируя вокруг члена Оскара, и тот, сделав ещё несколько рваных, беспорядочных толчков, тоже сорвался. Он кончил внутрь, с глухим стоном, уткнувшись лицом в затылок Ландо. Ландо чувствовал, как горячая сперма наполняет его, как она течёт по внутренней стороне бедра, когда Оскар медленно вышел. Они рухнули на сиденье. Плед сбился куда-то в ноги. В салоне пахло сексом — спермой, потом, слюной. Окна запотели наглухо, по стёклам стекали капли конденсата. Ландо лежал на спине, раскинув руки, и пытался восстановить дыхание. Его тело всё ещё подрагивало, мышцы ныли, а внутри разливалась приятная, тёплая пустота. — Надо проветрить, — прохрипел он, не узнавая собственный голос. — И салон потом... блядь, это ж моя машина. Придётся на химчистку отдавать. И объяснять, что за пятна на заднем сиденье. — Скажешь, кофе пролил, — отозвался Оскар совершенно серьёзно. Ландо прыснул. Потом засмеялся в голос, сгибаясь пополам. Смех перешёл в кашель, кашель — обратно в смех. Оскар смотрел на него с лёгким недоумением, но уголки его губ дрогнули. — Кофе? Серьёзно? Три литра кофе, да? И пахнет соответственно? — Мокачино с ореховым сиропом. Очень липкий. — Ты невыносим. — Я невыносим? Это ты завёл нас в лес. Оскар молча потянулся и нажал кнопку на панели. Люк на крыше с мягким жужжанием сдвинулся, впуская в салон ледяной, колючий воздух. И небо. Оно было огромным. Бесконечным. Таким, каким бывает только вдали от городов, где нет ни одного источника света. Млечный Путь тянулся от горизонта до горизонта, словно кто-то просыпал сахарную пудру на чёрный бархат. Звёзды были такими яркими и близкими, что, казалось, протяни руку — и коснёшься. Ландо забыл, как дышать. Впервые за весь вечер — за всю неделю, за чёртов сезон — в его голове наступила тишина. Никаких мыслей о гонках, о контрактах, о прессе. Только это небо и он сам, крошечный, случайный, лежащий на заднем сиденье собственного спорткара в глухом шотландском лесу. — Оскар, — позвал он тихо. — Ты видишь это? — Вижу. Оскар не смотрел на небо. Он смотрел на Ландо. На его запрокинутое лицо, на приоткрытые губы, на дорожку засыхающей спермы на животе. На то, как звёздный свет отражается в его глазах — голубых, сейчас почти серебряных. — На что ты смотришь? — Ландо повернул голову и поймал его взгляд. — На тебя. Ландо моргнул. Оскар редко говорил что-то подобное. Почти никогда. И в этом коротком ответе было больше, чем во всех их разговорах за последние три года. — Ты странный, — усмехнулся Ландо. — Мы только что трахались, как животные, а ты смотришь на меня так, будто впервые увидел. — Может, так и есть. Они замолчали. Ветер шевелил волосы Ландо, остужал разгорячённую кожу. Холод забирался под плед, и Ландо, поколебавшись, придвинулся ближе к Оскару. Тот не отодвинулся. Наоборот — поднял руку и положил ладонь на его затылок, перебирая спутанные русые пряди. Это было неожиданно нежно, совсем не вязалось с тем, что они только что делали. — У тебя там бардак, — пробормотал Оскар, распутывая колтун. — Ты сам его устроил. — Не отрицаю. Ландо зевнул. Усталость навалилась разом — тяжёлая, свинцовая. Тело наконец расслабилось, отпустило напряжение, копившееся неделями. Он прижался щекой к плечу Оскара, чувствуя, как чужая кожа пахнет чем-то терпким и тёплым. — Завтра надо будет заправку найти, — пробормотал он, уже засыпая. — И салон отмыть. Сам. Ты мне должен за обивку. — Разберёмся. — И бензин. — Разберёмся. — И вообще, ты в моей машине, так что... — Спи, Ландо. Ландо хотел возразить — сказать, что это его машина и он сам решает, когда ему спать, — но не было сил. Сон накрыл его, мягкий и глубокий, как вода. Последнее, что он почувствовал — это прикосновение губ Оскара к своему лбу. Почти невесомое. Оскар ещё долго сидел без сна. Держал Ландо, прижимая к себе, и смотрел на звёзды. Думал о том, что завтра всё изменится — или не изменится совсем. Что они вернутся в паддок, наденут привычные маски, и никто никогда не узнает, что случилось на этой чёртовой гравийке. Никто, кроме них двоих. И звёзд. Которые видели всё, но молчали.