Священные горы

      На возвышенности опускалась большая тень от облаков, которые почти касались белых горных вершин. Тени плыли, постепенно затмевая деревню, и потом уходили, запуская в окна жёлтый свет.       В центре зала стоял широкий стол, переполненный угощениями: покрытая большим куском сливочного масла хариса, и длинные, заплетённые в косичку волокна чечила и гроздья тархуна вместе с кинзой, и толстые и глубокие миски, до краёв заполненные толмой, и плоские тарелки похиндза и гаты, и пиалы и кубки с тёмно-красным вином. Анаит и Нарек в окружении крёстных и родных родителей стояли перед столом и смотрели на Тера-Петроса. Невеста не двигалась. На ней был длинный бардовый халав, поверх него висел расшитый шерстяной фартук с разноцветными узорами и длинной золотистой бахромой, голову её прикрывал жёсткий круглый ободок из бересты, обтянутый зелёным бархатом, с лентой на лбу, волосы скрывала вуаль, камар был широк и покрыт блестящими красными и тёмно-зелёными камнями. Жених носил широкие серые шерстяные штаны, зауженные у щиколоток, поверх его белой рубахи надели елак, расшитый шнурами, шерстяной камар был тоньше, чем у Анаит. Слева от Нарека в праздничном церковном одеянии из парчи стоял кавор Вардан, справа — Ованес, пожилой отец жениха, невесту Анаит сопровождали высокий, густобровый крёстный Давид и прикрывавший лысину бородатый отец Мгер, и у всех четырёх мужчин из-за пояса торчали расписные ножны, из которых выпирали украшенные золотом рукояти кривых кинжалов.       Все молчали, когда священник зажигал свечи, кадил ладаном над столом, обдавая зал тёплым кисло-пряным запахом древесной смолы, и читал молитвы. На край стола он положил серебряный поднос с кольцами, золотыми монетами и фатой, купленными женихом. Тишину прервала муха, бьющаяся в окно. Анаит медленно повернула головой и большими чёрными глазами и увидела, что все недвижимо смотрят на старика-священнослужителя. Она выдохнула, и взглянула на муху, и улыбнулась. Насекомое приземлилось на щеку Нарека, и его глаза стали следить за мухой, ползавшей по его щеке, пока на сына не посмотрел старик Ованес, и жених снова выпрямил взгляд. Анаит посмотрела на слабо дрожавшую руку жениха и увидела блестевшие на свете из окна капли пота. Муха взмыла в воздух. Её жужжание приглушали мычание коров снаружи, треск деревянного пола с каждым медленным шагом Тера-Петроса, и звон цепей кадила, пока она не села на нос священника. — Проклятая Господом тварь, — сказал Тер-Петрос, смахнув насекомое мозолистой рукой.       Свидетели помолвки и Нарек не двинулись. Анаит зарылась лицом в платок, сжав толстые губы, и закрыла глаза, и тихо хихикнула, и смех был так тих, что он выходил мелкими порывами воздуха через ноздри. Когда обход стола закончился, старик подошёл к жениху и громким хриплым басом спросил три раза: — Нарек, сын Ованеса, готов ли ты по закону Божьему стать опорой и господином для девы Анаит до конца своих дней? — Готов, святой отец, — трижды ответил жених.       Тогда старик медленной поступью подошёл к невесте и спросил: — Анаит, дочь моя, до смерти ли ты будешь покорна этому мужчине по закону Божьему?       Её отец и крёстный кивнули. Она приглушённо промолвила через ткань: — Да.       Священник повторил вопрос ещё два раза, и после кивков своих отца и крёстного Анаит два раза тихо ответила: «Да». Тогда каворы Вардан и Давид надели кольца на жениха и невесту соответственно, и вскоре мужчины стали усаживаться за пир, а Астхик, мама невесты, увела Анаит в тёмную женскую комнату. Там же сидели сёстры и мама Нарека и их подруги, некоторые держали свечи некоторые разговаривали, некоторые по приходе невесты с тихими визгами бросились поправлять ей платье. Сестра Нарека Лусик, выпрямляя вуаль Анаит, увидела, что рот её был прям. Дева смотрела в окно. Из зала слышались звуки льющегося вина, стуки и мужские голоса, поднимавшие тосты за обручённых, и тонкий голос Нарека согласился и принялся обсуждать покупку мебели. У неё пошла слеза. — Все мы через это пройдём, сестра, — сказала Лусик, присев рядом и улыбнувшись.       Через мать Нарек передал невесте кусок гаты с мёдом. Она поблагодарила и продолжила сидеть в углу, пока девушки подходили к ней и спрашивали о нуждах. К Анаит подсела её подруга Лилик и, прильнув к её вуали сбоку, прошептала: — Тигран завтра ждёт в полдень. У подножья Маратука есть старый пастуший шалаш, помнишь?       На следующее утро Анаит с родителями и Лилик отправились в дом Нарека. Мгер и его брат взяли с собой несколько мешков с дарами. Бахраму гогмноца Анаит сдувал холодный горный утренний ветер. В отличие от вчерашнего халава, лёгкое сатиновое антари и ишлик под ним не мешали её движениям. Она не смотрела на родителей, а смотрела под ноги. Они вошли во двор, и их встретили поцелуями и объятиями, обходя Анаит стороной. Из бокового загона шла вонь птичьих фекалий, доносился негромкий гогот куриц.       Внутри стали разбирать подарки жениха и невесты. Мгер передал сватам постельное бельё, тарелки с вилками и новые шерстяные ковры, и старуха Гоар, матриарх дома Нарека, приняла их со слезами и хриплым смехом и вскриками. Нарек обсуждал с Мгером покупку новых диванов. Пришёл Ованес, отец Нарека, и перебил сына, сказав свату: — Мгер, брат, не знаешь, отчего цыплята чёрные умирать могут? Три месяца было птенцу, взял и забился. — Вскрывал? — Вскрывал. Трава одна внутри.       Нарек стоял, пытаясь открыть рот, потом ушёл в зал. Мать жениха сидела на ковре и перебирала ткани, и рядом Лусик пересчитывала монеты, блестевшие браслеты, ожерелья и кольца. Лилик поворачивалась то к Анаит с кривой ухмылкой на губах, то к Лусик, расхваливая её вкус в украшениях и материалах. — Душа моя, лучше тебе не знать, сколько мы потратили на этот шёлк, — сказала Лусик. — Через месяц, как к свадьбе будем готовы, позовём Вардана, чтобы он первым надрезал, — сказала свекровь.       Нарек переглянулся с Анаит, отвёл взгляд, ушёл из зала, вернулся с кувшином молотого сахара, улыбнулся и безмолвно поставил кувшин к Анаит. Она молча стояла в углу, иногда выходила на улицу, иногда помогала свекрови и золовке с подарками. Анаит подошла к Лусик и, приоткрыв платок на лице, тихо сказала: — Сестра, этим утром я чувствовала, будто что-то зовёт меня. Я сразу поняла: мне надо сходить в церковь Святой Богородицы на Маратуке и помолиться Богу за благо нашего с Нареком будущего. — Ради Бога, — ответила Лусик, шёпотом переговорив с матерью. — Только пусть с ней кто-нибудь пойдёт. Нарек может? — Я могу, — сказала Лилик. — Не стоит тревожить брата твоего. Он и так занят. И где такое видано, чтобы до свадьбы жених с невестой уединялись вдали от людей? — Верно, — подтвердила мать Нарека. — Ступайте, но дорога там непроста. Да убережёт вас Господь от опасностей.       Лусик дала Анаит две свечи, и она с Лилик вышли из дома и пошли в сторону гигантского Маратука, перекрывавшего небосвод. Сверху лучи солнца грели глхашоры девушек, гогмноцы колебал быстрый утренний ветер. Они почти не говорили, и шли мимо рядов ветвистых, тянувшихся высоко вверх тополей, и слушали крики и пение воробьёв, и оглядывали поля пшеницы по бокам от дороги, и всматривались в стада коров и пастухов на склонах холмов, и слушали стрекотание цикад, и пробирались через заросли шиповника, цеплявшегося за подолы их антари. Лилик вдыхала приторно-сладкий, медовый запах цветущего пшата и срывала ягодки сквозь колючие ветви и серебристые листья, жевала их горстями и сплёвывала косточки залпами. Холмы увеличивались, и Маратук становился ближе, и поля оставались позади, и кустарников с низкими и средними деревьями на пути становилось больше, и пробирались они медленнее, и платья и фартуки цеплялись за растительность всё чаще.       Солнце почти достигло зенита, тени стали короткими и округлыми. С вершины одного из холмов они увидели большую конструкцию из старых веток и соломы поверх них. У шалаша разминался мужчина. — Пришли, — сказала Лилик. — Дальше сама. Побудьте там как можно дольше и не попадайтесь никому на глаза. Ты же знаешь, до Маратука идут часами, если придёшь рано, все сразу всё поймут.       Она протянула невесте маленькую дикую грушу, и та её взяла и положила в рот, и жевать было трудно, и острая мякоть плода рвалась медленно. Лилик развернулась и ушла. Анаит спустилась к шалашу, и Тигран пошёл ей навстречу. У неё задрожали ноги, по тонким рукам тоже прошлась волна дрожи, и волосинки по телу выпрямились. Она побежала запнулась об узелок из сросшихся травинок, разорвав его. Он обвил её и плотно прижал к себе, и она не могла пошевелить руками, и он припал ртом к её рту и проник в него длинным шероховатым языком, и она перестала двигаться, и он взял её на руки и побежал с ней к шалашу, и она вскрикнула и засмеялась.       Под ветвями крылся небольшой каменный оджах со старыми иссохшими ветками и прахом. Пахло золой, дымом и потом. Анаит легла на постель из овечьих шкур поверх соломы, и она медлительно сняла с себя одежду и прилипшее к коже под солнцем влажное бельё, и когда голый Тигран прилёг рядом с ней, и обвил её снова, и засунул пальцы внутрь её вагины, и она сказала: — Туда нельзя. А если порвётся? Нарека надурить можно, но свекровь всё проверит.       Тигран вздохнул, сполз с кровати, и присел на земле, и стал копаться в одежде, и достал с пояса шалвар мешочек, и перевернул Анаит на живот, и нанёс на ладонь кунжутное масло из мешочка, и просунул пальцы между её ягодиц, и плотно смазал узкое отверстие, и прилёг сверху, и обхватил грудь Анаит левой рукой, и смахнул её длинные чёрные волосы, и присосался губами к её щеке, перегревшейся на солнце. Через несколько минут Анаит вытянулась и замерла, и он сказал: — Будет больно.       Тогда он вошёл. Шерсть под их весом сдвигалась, и вскрывавшиеся колосья кололи её плоть. Лучи освещали Тиграна, и его тень затмевала Анаит полностью. Сено потрескивало с каждым толчком. Она схватила стену шалаша правой рукой и держалась за него, и ветвь хрустнула так, будто конструкция двинулась вместе с ними. Тигран взялся за обе её руки, придавил её ещё плотнее к постели, и вытащил пенис из прямой кишки и просунул её в углубившееся, смягчившееся и влажное влагалище и изверг семя внутрь, и потом разжал хватку и отпустил Анаит. Когда он упал на сырую землю возле соломы, её сфинктер разжался и газы вышли из раскрывшегося отверстия с коротким хлопком. Он сказал невнятно через гогот: — Сучка грязная.       Задыхаясь, она перевернулась, и её живот пульсировал от сдавленного в горле смеха, и она сжала ноги, не давая сперматозоидам вытечь наружу. Она посмотрела на его запутавшиеся сальные длинные волосы и сказала: — Ты на моего Нарека похож. Глазами и волосами точно. Повезло. Он даже не поймёт, если я буду носить ребёнка не от него.       Он кивнул и потянулся к одежде. — Когда у вас свадьба? — Через месяц где-то. — Если разок захочешь по-обычному, будем в той же позе делать. Тогда ничего не порвётся. — А если всё равно порвётся? — Придумаем, как испачкать простыню. Расскажешь женишку сказку о том, как сама пальцами полезла и порвала себе всё. Он вряд ли бухтеть будет. Тут ручей недалеко есть. Пойдём помоемся. — Не могу время тратить. Сегодня на Маратук поднимаюсь. В церковь — На Маратук? Вот так вот? Одна? — Да. Помолиться       Смех его перешёл в ржание, пока он одевал штаны. — Я туда не полезу сегодня. Да и ты вряд ли дойдёшь куда-либо. — Ну, как знаешь. — Она стала медленно надевать ишлик поверх белья. — На отморозков каких-нибудь не наткнись. Только если тебе меня было не достаточно. — Он посмеялся.       Когда на ней были антари и гогмноц, Тиграна уже не было в шалаше. Она вышла, оглянулась, не увидела Тиграна на горизонте и пошла в сторону возвышенностей, к Маратуку.       Дорога до вершины заняла три с половиной часа. На нижних склонах горы она бежала прочь, когда слышала лай пастушьих гампров или блеяние овец. С каждый метром над уровнем моря растительности становилось пропорционально меньше: сначала пропали тополя, кизил и деревья груши, потом кустарники пшата и терновника и потом, ближе к вершине, редели боярышник, алыча и простая трава, и оставался только мох на валунах, и земля покрывалась голым горным мергелем. Путь перекрывали тупики с отвесными стенами из мергеля, и она обходила их, а один раз она взобралась ползком на один из таких невысоких мергелевых тупиков, растянув и слегка порвав антари. Встречались древние хачкары, вросшие в землю и обвитые лишайниками. Мокрый ишлик лип к спине, усиливающийся и холоднеющий с высотой ветер трепал антари. Горячий глхашор перекрывал глаза. Она сплёвывала, ползла на четвереньках и присаживалась на валуны, окидывая взглядом вид на ничтожные холмы и деревню снизу. Руки испачкались, ноги передвигались словно ржавые поршни старого механизма. Воздух разряжался. По её щекам, собирая капельки пота, потекли две слезы, когда она увидела стены Монастыря Сурб Аствацин.       Стены церкви из необработанного известняка сливались с окружающими скалами, она была однонефной и прямоугольной, а её крыша — двускатной. У основания храма была расщелина со святым источником с выдолбленным в цельном камне углублении, где скапливалась чистая вода. В этом каменном корыте по бокам были выцарапаны кресты. Анаит стала упиваться и умываться родниковой водой по приходе. Потом, перекрестившись и сняв грязные трехи, она зашла внутрь храма. Толстые каменные плиты, состарившиеся и потемневшие от копоти свеч, составляли внутренние стены. Пространство было узким и вытянутым вверх. В восточной части стояла полукруглая алтарная аспида, приподнятая над полом на две ступеньки, над ней было узкое окно — щель, расширяющая внутрь и рассеивающая оранжевые солнечные лучи. Был слышен только глухой свист ветра. В холодном и сухом воздухе стоял сладкий запах ладана и горелого воска. В стенах были углубления, заплывшие старым бурым воском, где стояли свечи паломников, Анаит подожгла и поставила две свои свечи к остальным, потом пошла к алтарю. Она преклонилась долго читала разные молитвы, начав с: «Ва, Аствац…». Она просила Господа защитить её деревню от волков и курдов, просила об урожае, о счастливом браке, о благоразумии её жениха и прощении её грешной души. Слова расходились эхом от низкого каменного свода. В её молитвах не было упоминаний прелюбодеяния. Она перекрестилась, и вышла спиной наружу. Небеса были ещё белы. В стороне от деревни она заметила огромную завесу из пыли. Она прищурилась, и маленькие точки впереди завесы показались ей похожи на всадников.       У ворот деревни встал конный отряд. Солдаты были в выгоревших на солнце суконных мундирах и галифе горчичного цвета с кабалаками на головах. На спинах рядовых висели карабины, у всех на поясах были длинные кривые сабли, у офицеров на портупеях висели кобуры с Маузерами C96 и Парабеллумами. и Командующий на турецком потребовал от сторожа передать старейшине, что поступил приказ от султана Мехмеда Пятого о том, что в деревне надо провести обыск, и потребовал сбора жителей в центре. Сторож выглянул из-за щёлки, переспросил на армянском: — Чего хотите? — Yaşlı. Yaşlıyı çağırın, — ответил он.       Сторож закрыл деревянную защёлку и бежал кричать на всю деревню о прибывших. Турки облили деревянные ворота керосином и подожгли. Через десять минут от двери остался обугленный каркас, его выбили и ворвались внутрь. Ржание лошадей разносилось вместе со звоном колоколов. Пустые деревянные дома поджигали, в каменные заглядывали офицеры, целясь пистолетами, и уходили, не найдя целей. Конники двинулись вглубь деревни. Жители бегали по улицам, кричали, вытаскивали из домов родственников, дети прятались за углами и в подвалах. Офицеры стреляли по вооружённым мужчинам. Всадники нагоняли первые цели. Несколько горцев накинулись на одного всадника и стали колоть лошадь кинжалами с криками «Боже, спаси!» и матами на армянском и турецком. Измученная кобыла завизжала и сбросила наездника, и он получил десять колотых ударов, из которых четырьмя выкололи его глаза. Отряд набросился на партизан, и сопротивлявшиеся попытались бежать, но их догнали, и их кровь и простреленные мозги окропили землю и пороги их горящих домов.       Несколько рядовых выбили дверь в закрытой часовне и подняли шашки. Сидевшим внутри заложило уши от выстрелов, криков и молитв. Пол храма окрасился в багряный. Двух рядовых убили прихожане. В конце штурма часовни Тер-Петрос пал на колени с Библией и стал умолять о милости, крича в потолок церкви просьбы Божьей помощи. Офицер отряда плюнул на книгу в его левой руке, пнул старика и пронзил ему грудь. Священник, падая в багряную лужу рядом с разгромленным алтарём, не отпустил Библию. Через пять минут часовня горела, и дым смешался с железным запахом крови, расходясь по деревне. Рядовые разошлись по разным дорогам из центра деревни, они заглядывали в переулки и под карнизы, вытаскивали прятавшихся там, в основном детей и подростков, и, не имея возможности сгруппироваться и вести их в одно место, закалывали их на месте. Недалеко от часовни сдавался отряду кавор Вардан, взывая: — Ради Господа, мы разной веры, но проявите милость, ведь все мы рабы Его и равны перед ликом Его кары и смерти, вы губите свои души! — Bu deli adam ne diyor?       Рядовой взмахом сабли обезглавил его. Один из всадников собрал и повесил вокруг седла лошади несколько темноволосых голов разных размеров. Часть отряда бросилась в погоню за группой горцев, оседлавших коней и бежавших в другой край деревни. Посреди погони офицер крикнул подчинённым: «Ileri» отсоединился от основной массы на перекрёстке, увидев, как к холмам, в сторону Маратука, бежали Мгер, матриарх Гоар и Лусик, помогавшая старухе подниматься. Подобравшись на расстояние выстрела, он остановил коня, прицелился и за пять патронов уронил всех троих на землю, целясь Лусик в бедро и ноги. Командующий направил лошадь к холму и спешился. Старуха и мужчина лежали на траве недвижимо, Лусик шипела и ныла, ползая по сырой земле. Она взяла камень и кинула в офицера, он прилетел ему в плечо и поцарапал звезду на мундире. Турок придавил Лусик к земле, разрезал её камар надвое алой саблей, сорвал с неё антари, ишлак и глхашор и пристроился к ней сзади.       Над деревней поднимались клубы чёрного дыма. Горизонт краснел, оранжевые облака напоминали груду плавленого воска в церкви, и солнце за вертикальным облаком было похоже на единственную оставшуюся свечу. Опускался сумрак, и в нём Анаит видела огни в деревне ярче, и она узнала очертания горящей часовни. Она в слезах бежала вниз по склону, скатываясь ногами с сухих, холодных пород Маратука. Она добежала до тупика, на который взбиралась и у которого порвала платье, и увидела бегущего к ней Тиграна. Она его дождалась, и помогла подняться по тупику, и обняла его. Тигран сразу схватил её за руку и побежал ввысь, к храму. Её ноги перебирали мелкими шагами, и она упала и запищала: — Я не могу идти.       Он взвалил её себе на плечо и со вздохами добрался до вершины Маратука и, не покрестившись, ввалился в здание. Она слезла с него и ползком добралась до алтаря, и присела перед ним, и стала повторять: — Прости, прости, прости… — Молитва тут поможет?       Она повернулась к нему и, всхлипнув, спросила: — Это же… за наши грехи. А за что ещё? — Мы с тобой два самых конченых здешних грешника, но мы ещё не сдохли, в отличие от всех других святош. Это за то, что мы не съебались отсюда, пока могли. — Это и есть наше наказание! — крикнула она. — Чтобы мы… видели, как по нашей вине умирают другие… Вот цена нашей любви!       Они сидели внутри час, Тигран ходил из стороны в сторону и выходил наружу подышать свежим воздухом после душного аромата свечей, а Анаит молилась, теряя силы и с трудом стоя на коленях, и она повернулась, когда помимо шагов Тиграна эхом в храме раздался звук распахнувшихся дверей. Внутрь, тяжело дыша и крестясь, вошёл Нарек, осматривая зал. Он не увидел Тиграна в углу, его взгляд остановился на Анаит возле алтаря. Он со стонами побежал к ней с распростёртыми руками, пока его сзади не проткнул кинжалом Тигран. Он перевернул Нарека, и тот, взявшись за пробитую грудь, сплюнул густую светло-алую струю ему на чёрные волосы и упал на пол. Она безмолвно подползла к телу и посмотрела в его прямые карие глаза. — Ты его не любила. Это нужно было сделать.       Она взялась за живот, потом за шею, и её вырвало на Нарека жидкой, зелёной слизью и желудочным соком. Тигран оттащил её от трупа и посмотрел ей в глаза. Они бегали из стороны в сторону. Он слышал её частое сердцебиение. — Пойдём, тебе нужен свежий воздух.       Тигран вытащил её из монастыря, она упала на землю перед порогом и сжалась в позу эмбриона. Он учуял принесённый ветром запах пороха и дыма, услышал снизу крики и посмотрел вниз с обрыва с красным кинжалом наготове. Наверх бежали толпы армян, их лица были красными и потными. Среди них были выжившие из семей Нарека и Анаит.       Последний раз Лилик, единственную выжившую из деревни, видели до прихода турок уезжающей из деревни на вороной лошади. Она улыбалась и махала встречным рукой.