Родственный душнила

      По мнению Кавеха, проводя с детьми поучительные разговоры о вреде чрезмерного употребления алкоголя, следует приглашать не мужчин крайне интеллигентного вида, которые только на вид ни капли спиртного во рту не держали, в то время как сами тайком закладывают за воротник, а людей с действительно горьким опытом, которые одной честной жизненной историей смогли бы убедить молодёжь отказаться от пьянства раз и навсегда.       И Кавех готов был сразу же выдвинуть свою кандидатуру на эту роль, и плевать ему будет, что он просто опозориться, потому что такую же ужасно глупую ситуацию, возникшую из-за нетрезвого состояния, как у него, надо ещё поискать.       В Тейвате легенда о существовании родственной души была не просто легендой. У каждого человека на материке, обычно в более-менее сознательном возрасте, на мизинце появлялось бледное кольцо, похожее на шрам, которое начинало неприятно жечь палец при первой после его возникновения встрече с родственной душой. А когда предначертанные друг другу судьбой воссоединялись и вступали в отношения, кольца, как бы выполнив свою благую миссию, исчезали уже насовсем.       Наверное, несложно в этом контексте догадаться, что же произошло с Кавехом. А всё было очень просто и прозаично — он встретил свою предполагаемую родственную душу в нетрезвом состоянии и теперь не был уверен, а точно ли тогда почувствовал это жжение в пальце, или ему показалось. Роль в этой неуверенности, безусловно, сыграло и то, кем оказался якобы предначертанный ему судьбой человек, как и полное отсутствие реакции на этот счёт с его стороны, и дошло до того, что Кавех готов был поверить, что кольцо среагировала на вино в бокале (тут всё и так понятно), на размытое отражение архитектора в этом вине (а что, если бы он сам себе был родственной душой, круг бы замкнулся), да хоть на Ламбада (эта теория была наиболее утешительной, ведь тогда у него была бы бесплатная выпивка, да и вообще хороший Ламбад человек, но в то же время наименее вероятной, потому что до этого при встречах с владельцем таверны никакой реакции в мизинце не возникало). В общем, Кавех был в отчаянии. И проблема была не в том, что он боялся упустить свою родственную душу, всё было как раз наоборот — если она когда-нибудь ему встретиться, он сам себе поклялся всеми силами её избегать.       В детстве Кавех представлял предначертанного ему судьбой человека как кого-то, кто всегда поймёт его без слов, с кем можно будет читать книги, собирать дома из кубиков, обсуждать чертежи домов, и кто никогда Кавеха не бросит. Как брат или сестра, которых у мальчика не было, но ещё ближе. Ведь так было у мамы с папой, — а они были родственными душами — и для будущего архитектора это стало идеалом отношений. Кавех был уверен, что когда-нибудь непременно найдёт этого человека, и вот тогда всё станет таким, каким и должно быть.       А потом из-за Кавеха умер отец. И ему резко, словно вскрывая кожу и показывая, что там у человека внутри, открылась другая сторона связи родственных душ. Глухое и бессильное отчаяние матери, её осунувшееся лицо, слёзы в неожиданные моменты, улыбка, которую Кавех больше не мог увидеть и очень старался помнить такой, какой она была раньше, чтобы держать в голове тот светлый и яркий образ уверенной мамы, чтобы не скатиться в эту пучину самому.       Кавеху стало страшно. Ему начало казаться, что он может всё испортить одним своим существованием, что любое его действие принесёт кому-то боль, ведь во всём всегда был виноват именно он. Раньше мысли о родственной душе утешали архитектора, — здорово ведь знать, что на свете обязательно найдётся кто-то очень хороший, кто несмотря ни на что примет тебя таким, какой ты есть, что даже в самые тяжёлые моменты жизни ты не один — а теперь он начал бояться этого человека, который представлялся ему прекрасным ангелом с нимбом и которого Кавех порочил уже тем, что был предначертан судьбой этому чудесному существу, совершенно точно не заслужившего в качестве родственной души монстра, разрушившего даже собственную семью. Если Кавех уже сделал такое с самыми близкими людьми, то что он может сотворить с этим чистым и невинным ангелом, который, подойдя к нему, сразу же увязнет в болоте из чужих слёз и крови?       Теперь во снах Кавеху являлся не только отец, поглощаемый песками пустыни и всё равно смотрящий на сына так же мягко, как когда обещал вернуться домой с подарками, но и размытый образ родственной души, который дарил архитектору такую яркую и искреннюю улыбку, что его начинало выворачивать, а потом нежные пальцы этого скопления света цепко, не давая шанса вырваться, обхватывали руки Кавеха, подводили их к тонкой, как у лебедя, шее, и заставляли сжимать, пока родственная душа, одарив архитектора последней нежнейшей улыбкой, от которой на глазах выступали слёзы, не растворялась морской пеной, оседая на руках Кавеха новыми багряными пятнами, разъедавшими кожу, и скверной поглощавшие архитектора целиком.       Проснувшись после очередной такой ночи со сбившимся, словно после тяжёлой битвы, дыханием, прилипшей к телу от холодного пота ночной рубашке и трясущимися, как у матери, когда она после потери мужа сидела на диване, уставившись в никуда, руками, Кавех принял решение. И ради своей родственной души, и ради самого себя. Если когда-нибудь он почувствует жжение в мизинце, он должен броситься бежать без оглядки и как можно дальше и всеми силами избегать этого человека. Сделать что угодно, но не дать кольцу на своём пальце исчезнуть. Иначе это станет началом конца.       И всё это звучало трагично и красиво, но какова ситуация в итоге? В итоге Кавех просто не знает, а точно ли он чувствовал это жжение, а если и оно и было, то что-то архитектор не помнит, чтобы он вскочил и побежал. По крайней мере, на следующее утро он оказался в доме аль-Хайтама, не помня половины прошлого вечера и с поселившимся в душе ворочающимся червячком сомнения. Просто превосходно. Высший пилотаж.       Поэтому Кавеху надо было что-то делать, причём побыстрее, потому что если это всё ошибка и ему просто показалось — то отлично, он просто продолжит жить у аль-Хайтама до поры до времени, пока не найдёт собственное жилье. Но если нет… То ему надо будет уйти. Как можно скорее и как можно дальше, потому что каким бы бесчувственным и неуязвимым ни казался аль-Хайтам, Кавех, во-первых, знал, что это не так, а во-вторых, это не умаляло опасности, которую архитектор представлял собой для своей родственной души, какой бы чёрствой она ни была.       Но что вообще можно сделать в такой ситуации? Спросить: «Эй, аль-Хайтам, а тебя случайно не зажгло в мизинце, когда ты увидел меня в таверне? А то я тут не уверен, но, может, мы с тобой родственные души?» Фу, даже звучит ужасно. Да и вообще, слова «аль-Хайтам» и «родственная душа» казались настолько же несовместимыми, как… «Кавех» и «покой в богатстве».       Итак, этот вариант отпадает сразу же. Но должны же быть какие-то ещё сигналы у предначертанных судьбой, кроме этого глупого жжения в мизинце (позаметнее ничего придумать не могли? Чтобы, ну, например, рука там отвалилась). Сам Кавех мало что об этом знал, а значит, надо спросить у сведущих и мудрых друзей. А сведущий, мудрый и — важное уточнение! — приятный в общении друг у него был лишь один.       — Здравствуй, Кавех. Не ожидал, что ты придёшь, — открывший дверь Тигнари озадаченно окинул архитектора взглядом.       — Извини, что без предупреждения, — виновато улыбнулся Кавех. — Если ты занят, я зайду в другой раз.       Дополнение «и буду сидеть как на пороховой бочке у себя в комнате всё это время» осталось не озвученным, но, к счастью, Тигнари отошёл в сторону, пропуская друга внутрь, и спокойно ответил:       — Нет, просто немного удивился. Проходи, я заварю чай, — с этими словами дозорный ушёл на кухню, оставив Кавеха нервно ёрзать, сидя за столом в гостиной.       Дом Тигнари, как обычно, был завален книгами, но стопки были расположены таким образом, что совсем не мешали передвижению. Засмотревшись на эти конструкции и уже прикидывая у себя в голове идеи для расстановки интерьера по похожему принципу, Кавех опомнился, лишь услышав стук подноса, и, встрепенувшись, поднял взгляд на севшего напротив Тигнари.       — Прости, немного отвлёкся на твою расстановку, — рассеянно улыбнулся архитектор, принимая пиалу с чаем.       Тигнари махнул рукой, как бы говоря не брать в голову, и перешёл к делу:       — Ты хотел о чём-то поговорить?       — Да, — неуверенным голосом начал Кавех. — Я хотел спросить у тебя кое-что про родственные души.       — У меня? — дозорный недоуменно вскинул брови и слегка дёрнул длинным ухом. — Хотя базовая информация мне известна, глубоких познаний не жди.       — Я понимаю, что это не по твоей части, но больше мне не к кому обратиться, — обречённо ответил архитектор. Можно было, конечно, пойти штудировать книги в Доме Даэны, но на это ведь уйдёт уйма времени, и даже самые простые вещи, разумеется, будут написано супер-заумным языком, будто этим учёным просто самоутвердиться надо. — Ты не знаешь, есть ли ещё какие-то… сигналы при нахождении родственной души, кроме жжения в пальце?       Тигнари внимательно посмотрел на Кавеха, но спрашивать ничего не стал, а только задумался, постучав пальцем по подбородку. Вот он, верный признак лучшего друга, который не будет пытаться что-то выудить из товарища в беде. Хоть кто-то в окружении архитектора.       — В Академии я слышал, что многие, встретив родственную душу, постоянно начинали о ней думать, им было сложно находиться далеко друг от друга слишком долго, а на сердце было неспокойно, пока не начнёшь встречаться, — перечисляя это всё как какую-нибудь очевидно неверную сплетню, сказал дозорный. — Звучит так, будто они от переизбытка чувств просто сами себе всё это надумали и родственные души тут не при чём, но это всё, что я могу сейчас вспомнить, — он развёл руками.       Тигнари и правда лучший.       Итак, теперь Кавеху предстояло проверить, будет ли он думать об аль-Хайтаме, если долго не будет с ним видеться. Проблема была в том, что они буквально жили под одной крышей, а чтобы проверить свою теорию, архитектору нужно было хотя бы несколько дней не сталкиваться с соседом. Что ж, ему ли привыкать быть бездомным.       Попытка номер 1       — Я пойду в пустыню на несколько дней, — Кавех, конечно, мог просто уйти молча, но, в отличие от некоторых, он был добропорядочным соседом, который, даже зная, что аль-Хайтама его передвижения не интересует, всё-таки ими поделился, чтобы не вызывать у сожителя беспокойства. Что было очень маловероятно, но всё же.       — У тебя разве нет проекта, который срочно надо завершить? — не отрываясь от книги, поинтересовался аль-Хайтам.       То ли он действительно слушал болтовню Кавеха о его работе, то ли вычленил закономерность — у соседа постоянно горят сроки. Неожиданно, но и на этот случай у архитектора была отговорка.       — Я уже договорился с заказчиком, да и работа как-то не идёт. Мне нужно вдохновение, — уверенно и проникновенно ответил он.       — А, то есть архитекторы ищут вдохновение именно в пустыне, — скептически отозвался аль-Хайтам.       К такому вопросу Кавех был не готов, но это ещё не значит, что он сдастся.       — Тебе-то вообще какая разница? Да и никакой нормальный архитектор не пойдёт смотреть современные дома для вдохновения — это только загрязнит собственные идеи чужими веяниями. Настоящее просветление даёт именно природа. Кроме того, в пустыне ведь есть зиккураты — шедевры архитектуры древних цивилизаций, которые славно прочищают голову, — под конец Кавех уже сам перестал понимать, зачем он вообще тут распинается и, раздражённо поправив сумку на спине, сказал напоследок, уже направляясь к двери: — Ладно, я пойду, сметай тут хоть иногда пыль с книг, пока меня не будет.       И уже хотел толкнуть дверь и выйти, как рядом возник аль-Хайтам всё с таким же непроницаемым взглядом, как и обычно.       — Ты же никуда не собирался, — с подозрением уставившись на невозмутимо стоящего с книгой подмышкой соседа, спросил Кавех. Архитектор бы, скорее, поверил, что небо упало на землю, чем что аль-Хайтам решил его проводить.       — Собирался. В пустыню, — как ни в чём не бывало отозвался тот и посмотрел на Кавеха недоуменным взглядом, как бы спрашивая, чего это он загородил дорогу и не открывает дверь.       — А тебе-то туда зачем? — едва сдерживая раздражение, с кривой улыбкой уточнил архитектор, совершенно точно зная, что сейчас аль-Хайтам скажет что-нибудь такое, отчего Кавех взорвётся.       И, разумеется…       — Давно не смотрел на зиккураты древней цивилизации.       Кавех буквально почувствовал, как закипает. Казалось, ещё секунда — и из него повалит пар.       В пустыню по итогу никто не пошёл.       Попытка номер 1 — провал.       Попытка номер 2       Из истории своего неудачного побега в пустыню (архонты, будто он подросток какой) Кавех вычленил главное — аль-Хайтам ни за что не даст ему спокойно исполнить свои планы, видимо, просто назло. Проблема в том, что именно в этот момент его работа над текущим проектом перешла в финальную стадию, и тут не то что выходной не вычленишь — теперь архитектору каждый вечер надо было вносить какие-то правки и потом каждое утро приходить на встречу с заказчиком и подрядчиком, чтобы обсудить эти правки, место и сроки строительства и так далее. В общем, архитектор просто мечтал закончить эту изощренную пытку, и ему стало уже не до попыток втихую отделаться от аль-Хайтама хотя бы на денёк — после изматывающих поездок на предполагаемые места стройки, разговорах о материалах и задумчивого взгляда заказчика, который решил в последние моменты воздать за всё то время, когда почти не давал правок, Кавех каждый раз приходил домой совершенно выжатый.       Так было и сегодня, когда архитектор, окрылённый облегчением от того, что сегодня обойдётся без перечерчиваний, доскрёбся до двери дома, мечтая просто завалиться трупом на диван и не двигаться. Лишь чтобы наткнуться на запертую дверь и свои пустые карманы. На лице Кавеха трещиной расползлась истеричная улыбка, и он уже готов был начаться биться головой об эту несчастную дверь, когда его вдруг осенило. Точно, это же долгожданный шанс сбежать, а он и не подумал!       Сразу же почувствовав небывалый прилив сил в едва двигающемся теле, архитектор вскинул руки в триумфальном жесте и радостно обернулся, готовый устроить себе спринт до ближайшего леса, потому что теперь, с приливом адреналина в крови, он был уверен, что не заснёт… и увидел стоящего в десятке метров аль-Хайтама со вскинутыми бровями и вертящего две связки ключей на пальцах.       Вторая попытка — провал (ну вот почему именно в этот раз, когда я вернулся с работы не так поздно, он тоже припёрся с ключами раньше обычного?!).       Попытка номер 3       После второго провала Кавех сидел за столом, опираясь подбородком на кисти согнутых в локтях рук и уставившись покрасневшими от гнева и усталости глазами в стену. Мысли еле ворочались в пустой голове, но одна там утвердилась совершенно точно. Так больше продолжаться не может. Кавех понял, что готов пойти на крайние меры, которые он надеялся избежать. А именно — ночной побег (а какой взрослый мужчина будет сбегать ночью из арендуемого им же дома? Это уже какой-то роман в жанре ужасов).       Для начала архитектор завалился спать. Ничего удивительного в таком поведении не должно быть — стоит просто посмотреть на его мешки под глазами, в которые не то что картошку — трупы можно класть, так что вряд ли у аль-Хайтама возникнут какие-то подозрения. Да и кто вообще будет подозревать человека сознательного возраста в том, что он решит сбежать из дома под покровом ночи? Кавех вот тоже не думал, что способен на такое. Но отчаянные времена требуют отчаянных решений.       Следующим этапом плана была продрать глаза (на этом шаге план чуть не провалился, но Кавех справился и даже неплохо выспался), влить в себя как следует кофе и с вечера до ночи громко заниматься чертежами (так как правок от текущего заказчика сегодня не было, архитектор решил заранее заняться взятым недавно проектом и заодно взбодриться с чем-нибудь новым), чтобы аль-Хайтам точно надел свои блокирующие звук наушники. Под «громко» подразумевалось просто спокойно чертить, шурша грифелем по ватману, едва слышно двигать рейсшину и перекладывать листы. Но для аль-Хайтама, который и тут решил отличиться, — на этот раз излишней чувствительностью — это было так же «оглушительно», как если бы неугомонные соседи устроили вечеринку или затеяли ночной ремонт.       В общем, к тому моменту, как Кавех дочертит проект, аль-Хайтам уже должен был видеть десятый сон в своих наушниках, чтобы архитектор после этого мог спокойно вылезти через окно (а что ему, через дверь выходить, чтобы, если аль-Хайтам всё же решит выйти из комнаты, третья попытка сразу провалилась?).       Отложив карандаш и потянувшись, Кавех некоторое время прислушивался, затаив дыхание, к звукам во всём доме. Вроде бы все тихо. Выдохнув и собравшись с духом, архитектор как можно тише встал со стула, и, медленно поднимая и опуская ноги, как воришка, чтобы не скрипнуть случайно половицей, подошёл к открытому окну со снятой заранее сеткой и бесшумно подхватил свою сумку. На всякий случай Кавех снова замер, стараясь уловить любой возможный шорох, и, ничего не услышав, сначала осторожно поставил на раму одну ногу, — благо, рама была сделана добротно и даже не скрипнула — опёрся руками на поперечные доски и, в последний раз оглянувшись назад и окинув комнату взглядом (а вдруг аль-Хайтам сейчас окажется в дверном проёме), перекинул вторую ногу и спрыгнул вниз, немного придавив кусты и поспешно сойдя с них на землю.       — Вроде целые, — пробормотал архитектор, поправляя листья, и тут же одёрнул себя. Ему, вообще-то, уже пора сматывать, а он тут кусты спасает.       Тряхнув головой, чтобы привести себя в чувства, Кавех пошёл по выложенной камнем дорожке, уже потеряв это ощущение азарта и чувствуя какое-то странное разочарование от того, что в итоге так и не попался аль-Хайтаму. Но, с другой стороны, с чего бы ему вылавливать Кавеха даже ночью, жертвуя своим сном? Это днём ещё ладно — можно напакостить соседу, особо не напрягаясь, а сейчас, если так подумать, вообще не обязательно было разыгрывать весь этот цирк. Даже если аль-Хайтам и услышал шорохи во время побега шумного сожителя, он там, наверное, только посмеялся и спит себе дальше, готовя свои остроумные замечания на завтра, потому что зачем ему вообще носиться с выходками соседа, у которого просто с головой не всё в порядке? Как же это глупо.       Тихо рассмеявшись, Кавех подумал, что в последнее время так увлёкся составлением этих странных планов, что совсем забыл про их цель. Стало как-то горько, захотелось вернуться обратно, при чём через главную дверь и с громким шумом, чтобы аль-Хайтам точно заметил и вышел навстречу, чтобы он сказал какую-нибудь свою колкость, пообещал оставить Кавеха ночевать в саду, и тогда архитектор, конечно, разозлится и вступит с соседом в бессмысленную перепалку, после которой оба разойдутся в свои комнаты, каждый при своём мнении, но по крайней мере не будет так пусто внутри, а самым ужасным кошмаром, который может после этого приснится, станет аль-Хайтам с новой порцией замечаний, на которые Кавех не сможет ответить, а не удушенная родственная душа с улыбкой на лице или погребённый под песками отец.       Нет, нет. Кавех снова затряс головой, прогоняя лишние мысли. Сейчас ему надо просто уйти подальше и посмотреть, будет ли он думать об аль-Хайтаме, а не…       Кавех вдруг почувствовал, как на глазах выступают непрошенные слезы, а из горла вырвался сначала едва слышный, а потом перестающий в громкий истеричный смех. В этот момент, задрав голову и глядя на хрустально-чистую, белую луну, архитектор осознал всё так ясно, что ему стало ещё смешнее от собственной глупости.       Да, глупо было надеяться, что нагревшееся в таверне кольцо было просто ошибкой. Защитная реакция, наверное, — ведь Кавеха, какие бы клятвы он там себе не давал, всем существом тянуло к родственной душе, и подсознание готово было выдумать любое оправдание, лишь бы архитектор сам разрешил себе остаться. Вот это шутки разума, а он и не заметил.       Как же это по-идиотски — он не прошёл и пары десятков метров, а уже ужасно хочет вернуться, а в мыслях только то, что его ждёт там аль-Хайтам. После такого неудивительно, что он всегда успевал вовремя остановить Кавеха и не дать ему уйти — эта связь родственных душ, будь она проклята, и не такое, наверное, может.       Вот сейчас от неё стало так больно, что слезы никак не останавливались, будто Кавех дёргал за скользкую нитку, закреплённую у него в сердце, в тщетных попытках вырвать, а она зацепилась где-то там глубоко, как паразит, и только заставляла кровоточащее сердце подать сигналы в мозг, чтобы этот глупый человек наконец прекратил вредить себе же.       И Кавех хотел остановиться, хотел вернуться, но понимал, что не имел на это права. В застлавших глаза слезах начал складываться образ аль-Хайтама, то размывающийся, как во сне, то принимающий знакомые очертания, он качался, он задыхался, он тонул в песках, и Кавех качался и задыхался вместе с ним, чувствуя, как роняет из рук сумку и теряет опору под ногами. Наверное, будет лучше, если сейчас этот размытый образ родственной души, как сирена, утянет архитектора за собой с моста вниз, где их уже будет ждать папа, и… и всё закончится.       Но аль-Хайтаму будет больно, как было больно матери, которая, стоило о ней подумать, услужливо возникла перед глазами архитектора и сначала смотрела на свои трясущиеся руки, сгорбив когда-то вечно прямую спину, а потом резко вскинула голову и сквозь закрывшие осунувшееся лицо скользкие, словно водоросли, волосы, уставилась на сына пустым, как у мертвеца, взглядом, в котором будто развернулась бездна, затягивающая Кавеха внутрь. Будет ли аль-Хайтаму так же больно, как ей, как отцу, когда он умирал в пустыни, понимая, что больше никогда не увидит жену, как самому Кавеху сейчас, которого раздирало от желание разодрать ногтями грудь, вырвать сердце вместе с этой нитью и выбросить вниз, с садистским удовольствием глядя, как оно прекращает биться и растекается на дороге жалкой кровавой лужицей с обрывком раздражающей нитки. Кавеха тошнило и выворачивало, от головокружения он согнулся пополам и присел на корточки, сквозь не отступающую пелену слёз глядя вниз и судорожно думая, а станет ли всем легче, если он сейчас просто умрёт.       А что вообще… он может сделать, кроме этого. Остаться там, где есть, и каждый день надеяться, что с аль-Хайтамом не случится то же, что и с другими близкими людьми Кавеха, с его идеалами и проектами, и навлечь риск на родственную душу, просто чтобы дать себе секунду покоя, которая потом сразу же заполнится неиссякаемой тревожностью и страхом всё испортить? Или просто убежать настолько далеко, насколько это вообще возможно, начать новую жизнь и постараться забыть всех, кого он затянул на дно, и свою родственную душу, которая вынуждена будет вечно страдать просто потому, что ей ужасно не повезло с избранником, забыть это всё так, словно не Кавех был виноват во всём случившемся? Или пойти лёгким путём и покончить с собой, ещё больше обесценив страдания всех своих близких, потому что если после всего, что он натворил, он просто решит уйти из жизни, то не лучше ли было не рождаться изначально, чтобы у всех, кто его окружал, был шанс найти счастье?       Говорят, безвыходных ситуаций не бывало. Но Кавеху единственным выходом сейчас казалось просто исчезнуть и стереть своё существование так, будто его никогда и не было на этой земле. Тогда, может, папа бы не умер, мама бы не лишилась родственной души, а аль-Хайтаму не пришлось страдать из-за такого непутёвого предначертанного судьбой.       Пребывая в прострации и уже ничего перед собой не видя, Кавех даже не сразу заметил, что в какой-то момент земля под мостом стала удаляться, пока не скрылась из виду, и его начали куда-то тащить, выкрикивая имя и пытаясь привести в чувство. Уходя куда-то глубоко в себя, откуда, казалось, уже не будет выхода, Кавех подумал, что не хочет выходить наружу. Ему хотелось спрятаться в этой маленькой тёмной комнатке, погрязнуть в вечном самобичевании и остаться там навсегда. Глупо, трусливо, но такова, видимо, истинная натура Кавеха. Что и следовало, в общем-то, ожидать.       Вот только тот, кто тащил его и пытался привести в чувство, видимо, думал иначе. Потому что неожиданно раздался шлепок, и Кавех, почувствовав жар и сильную боль в щеке, резко распахнул глаза, из которых уже вытекли слезы, и понял, что вернулся в досадную реальность.       Он сидел дома в мягком освещении настольной лампы, на знакомом диване, и за плечи его держал, склонившись над беглецом и выглядя каким-то непривычно уязвимым и испуганным… аль-Хайтам.       Поймав на себе более-менее осознанный взгляд Кавеха, мужчина облегчённо выдохнул и, словно разом лишившись всех сил, рухнул прямо на соседа, уткнувшись ему в грудь, где, будто всё ещё желая вырваться наружу, бешено билось сердце.       — Почему с тобой всегда так сложно… — обречённо пробормотал мужчина, не поднимая головы.       Кавех запоздало коснулся рукой саднящей щеки и, неспособный вычленить что-то из опустевшей головы, заплетающимся языком проговорил:       — А что произошло?       Аль-Хайтам на секунду замер, а после тихо и как-то отчаянно рассмеялся. Оторвавшись от Кавеха, сжал бортики дивана по бокам от головы архитектора так, что побелели костяшки пальцев, и, нависнув над соседом устрашающей тенью, выдохнул прямо ему в лицо:       — О, я просто вышел погулять ночью по зову сердца, а в итоге увидел тебя, сидящего на самом краю моста и раскачивающегося так, будто ты вот-вот свалишься вниз, а потом ты вообще не реагировал ни на что, словно покинул это тело, пока я тебя не ударил, и ты спрашиваешь, а что произошло? — его голос то становился ниже, походя на рык, то срывался от отчаяния, пока аль-Хайтам не прокричал: — Это мне хочется спросить, что, Бездна побери, с тобой творится?!       Кавех молча уставился на соседа, округлив глаза и словно не веря, что этот человек на грани нервного срыва и есть аль-Хайтам. Тот, заметив, как архитектор инстинктивно вжался в спинку дивана, казалось, приложил все свои душевные силы, чтобы хоть немного успокоиться, и отстранился, отходя на несколько шагов от дивана.       — Спи здесь, — хрипловатым голосом сказал он. — И… не уходи уже никуда. Пожалуйста.       Прозвучало так обречённо, что у Кавеха защемило в сердце, и до архитектора запоздало дошло осознание, что только что он… чуть не покончил с собой прямо на глазах аль-Хайтама. Своей родственной души.       — Аль-Хайтам, я… — поспешно начал Кавех.       — Что. — Это было сказано так резко, что архитектор поёжился, но не остановился. В этот раз он просто обязан был объясниться.       — Всё это время я не помнил, что именно произошло в тот вечер, когда я ушёл с тобой из таверны, и я не был уверен, что у меня жгло в мизинце, когда я тебя увидел, и поэтому хотел попробовать провести несколько дней без тебя, чтобы проверить, — Кавех выдал это всё единым словесным потоком практически без пауз, прежде чем остановиться.       — О, так ты не помнил, — верхняя половина лица аль-Хайтама оставалась скрыта в тени, куда не дотягивался слабый свет лампы. — Что ж, это объясняет, почему ты так спокойно себя вёл, хотя в тот вечер чуть не сбежал, — каждое новое слово заставляло Кавеха вжать голову в плечи, словно ему объявлялся смертный приговор.       — Сбежал?.. — растерянно переспросил он.       — Да, почти сбежал, — в словах аль-Хайтама будто крылись острейшие клинки. — Ну, попытался, как только встретился со мной взглядом и у нас зажгло в мизинцах. А потом, когда я тебя остановил, изворачивался и говорил что-то про свою клятву, — Кавех не мог видеть глаз соседа в темноте, но в этот момент явственно почувствовал, что острый взгляд словно пытался пронзить его насквозь. — Так скажи мне, что же ты собирался сделать, когда выяснишь, что я и есть твоя родственная душа?       Кавех сглотнул и опустил взгляд, ссутулив спину. Почему-то сейчас говорить об этом было как-то стыдно, но, облизнув пересохшие губы, он едва слышно ответил, глядя на переливающуюся тёплыми цветами в свете лампы древесину стола перед собой:       — После того, что случилось с папой и мамой, а потом и с первым Алькасар-сараем я… поклялся себе, что, если когда-то встречусь со своей родственной душой, буду всеми силами держаться от неё так далеко, как только смогу, — аль-Хайтам молчал, и Кавех, по-прежнему чувствуя на себе его пристальный взгляд, продолжил уже громче: — А что мне оставалось делать, если я только и делаю, что все порчу? Навлёк несчастье на самых близких людей, из-за своего упорства испортил возможность реализовать проект, о котором всегда мечтал, а потом испоганил вообще всю свою жизнь, отдав всё, что у меня было, чтобы исправить собственную ошибку… Я… Я просто не знаю, как со всем этим жить, понимаешь? — Кавех наконец поднял на аль-Хайтама взгляд, и тот стиснул пальцы в кулаках, поджав губы. — И мне всегда было страшно представить, что я могу сотворить со своей родственной душой, если встречу её… Мне снилось, что я её душу, что у меня на руках её кровь, я просто так не могу! — архитектор сорвался на крик, после чего его голос стал похож на треск ломающегося хрусталя: — Я знаю, ты достаточно сильный, что тебя это может и не задеть вовсе, но я не хочу рисковать. Если ещё и с тобой что-то случится, я… я уже не выдержу.       Аль-Хайтам так и продолжал молчать, а Кавех уронил лицо в ладони, запустив пальцы в волосы. На некоторое время повисла тишина, пока диван слегка не прогнулся рядом с Кавехом и он не почувствовал рядом с собой тепло чужого тела.       — Я не знал, что твоё чувство вины ушло настолько далеко, — негромко и как-то измотанно начал аль-Хайтам. — В годы Академии я думал, что ты просто дурак, которому проще обвинить во всем себя, чем разуть глаза и понять, что у произошедшего был миллион причин, из которых лишь одна косвенно связана с тобой. Да, это ты убедил отца пойти на Турнир даршанов, но ты, естественно, не думал, что всё так обернётся, да и конечное решение всё равно оставалось за твоим отцом. Не по твоей вине он погиб в песках, он мог бы всё равно пойти сам, даже если бы ты не убедил его, или мог бы умереть в тот же день по совершенно другой причине, например, потому что ему бы сказала пойти куда-нибудь твоя мать, — аль-Хайтам словно монотонно говорил уже заученную речь, будто читал бегущую строку из сокровенных мыслей Кавеха, а потом он повернулся к соседу и обжёг своим дыханием его ухо, задав колючий для них обоих, как терновник, вопрос. — Если бы всё сложилось так, тебе было бы легче?       Архитектор, вздрогнув, ошарашенно поднял голову, глядя на соседа испуганными глазами. А тот между тем продолжал:       — Что бы ты думал тогда? Что это твоя мама виновата? Или твой отец? А может, всё сразу? Это ведь логично, разве нет?       — П-прекрати, — трясущимся голосом взмолился Кавех. Его стало тошнить, когда эти мысли, уже преследовавшие его раньше, снова всплыли, заполняя голову своим мерзким порочным смехом. А что, если бы виноват был не ты?       — Или ты нашёл бы новый способ обелить весь мир, но обвинить себя? Например, как тебе такая причина: тем утром ты мог просто спросить у отца, пойдёт ли он на Турнир даршанов, а так он, может быть, вообще не вспомнил бы? Или ты мог упомянуть Кшахревар, это натолкнуло бы на мысль о турнире даршанов, и случилось бы то же самое, а виноват всё равно был бы ты — тоже неплохо ведь звучит? А может, пойти дальше и задуматься, что твоя вина в том, что ты вообще родился? — аль-Хайтам выглядел так, словно тоже был на грани, и его собственные слова будто причиняли ему самому не меньше боли, чем архитектору, но он, начав, не мог уже остановиться.       — Хватит! — в конце концов взревел Кавех, подскочив с дивана и уставившись на соседа красными, как вскрытая рана глазами — казалось, ещё секунду, и из них хлынет кровь. — Пожалуйста, хватит… — обессилено закончил архитектор, чувствуя, что ноги снова перестают его держать.       Аль-Хайтам, вовремя обхватив его плечи, усадил Кавеха обратно и вздохнул, проглотив ком в горле:       — Прости. Сейчас совсем не подходящее время, чтобы об этом говорить, но… Ты всегда уклоняешься от этого разговора. Готов болтать о чём угодно, но не о действительно важном. И я… я не могу позволить, чтобы сегодняшнее повторилось.       — Так ты всё-таки знаешь, что время бывает «не подходящим», — из Кавеха вылетел тихий смешок, больше похожий на всхлип. — Я… думал об этом. Но каждый раз становилась настолько физически больно, что… да, я решал просто винить во всём себя, это ведь гораздо проще. Я и правда дурак, ты не ошибался, — откинувшись на спинку дивана и расслабив тело так, словно у него не было костей, пробормотал Кавех.       — Ещё глупее было бы ожидать, что эта проблема решиться так просто, — отозвался аль-Хайтам. — Но это не значит, что можно оставить всё как есть. И начать я предлагаю с твоих попыток куда-то уйти, — его голос снова ожесточился. — Я могу понять, почему ты так решил, но ничего ведь не произошло. Мы просто живём вместе, и ты сам на это согласился, так почему ты думаешь, что со мной обязательно что-то случится лишь потому, что ты рядом? Особенно учитывая, как тщательно ты пытаешься скрыть наше сожительство.       Кавех вздрогнул, но не успел ничего ответить, потому что аль-Хайтам снова заговорил:       — Я так понимаю, если бы оказалось, что я не твоя родственная душа, ты бы просто остался? — архитектор, не найдя подходящих слов, молча кивнул. — И в чём же логика? Неужели это бесполезное кольцо делает меня каким-то более слабым или уязвимым? Такой эффект, скорее, возымел бы твой уход, а ты должен был это прочувствовать во время своей ночной вылазки.       — Но… — несмело начал Кавех. — Не будь ты моей родственной душой, мы бы не стали особенно сближаться, и тогда тебя бы вряд ли задело… моё существование.       — Неужели? — аль-Хайтам саркастично вскинул бровь. — Тогда что ты скажешь на то, что мне было совершенно плевать на это жжение в пальце и я выслушал тебя и привёл домой вообще не из-за него? Что я бы всё равно попытался с тобой сблизиться, будь мы этими бесполезными родственными душами или нет? Тогда бы ты тоже убежал?       — Я…я… не знаю я! — в какой-то момент Кавех взорвался и ткнул диванной подушкой аль-Хайтама прямо в лицо. — Хватит уже так на меня смотреть и говорить такое с невозмутимым видом, мне не по себе!       Аль-Хайтам фыркнул в подушку и, обхватив запястье Кавеха, отвёл его руку от своего лица вместе с ней, а после резко приблизился к архитектору, отчего тот в испуге сполз со спинки дивана на пласт сидения, в итоге оказавшись под нависшем сверху соседом, уставившегося на Кавеха знакомым высокомерно-снисходительным взглядом.       — Да я бы тебя придушил! — прошипел архитектор, гневно сверкая своими винно-красными глазами.       Размытый образ родственной души, который до этого мучил его в кошмарах, неожиданно приобрёл чёткие очертания соседа, и теперь руки, которые тряслись, сжимаясь на чужой шее, безумно хотелось протянуть туда уже по своей воле.       — И вообще, ты… ты от меня так просто не отделаешься, ясно? Это незаконно — я уже заплатил за аренду в этом месяце, — стараясь придать голосу как можно больше твёрдости, заявил Кавех.       — О, разумеется, ведь день, когда ты соизволил сам за что-то заплатить, отмечен красной датой у меня в календаре, — хмыкнул аль-Хайтам и снова сел ровно, пока Кавех, выдохнув, решил уже не двигаться.       Архитектор протяжно зевнул, чувствуя обуявшую тело усталость, и вяло махнул рукой, пнув соседа в спину.       — Иди давай спи уже, мне ноги вытянуть надо, — сонно пробормотал он.       — Тут спать собираешься? — вскинул брови аль-Хайтам. — А про свои обязательства ты не забыл?       — Какие ещё обязательства? — недоуменно спросил Кавех, с подозрением прикидывая, что могло быть написано мелким шрифтом в договоре об аренде. Все-таки надо было на время составления одолжить у Тигнари лупу.       Вместо ответа аль-Хайтам легко подхватил архитектора на руки и понёс в сторону своей комнаты.       — Эй, ты чего творишь?! — Кавех хотел бы хотя бы ради чувства собственного достоинства разок влепить родственной душе, но слишком для этого устал.       — Устанавливаю меры предосторожности, чтобы ты снова не сбежал. Тем более теперь у меня есть такое право, — посмотрев себе на руку, пробормотал мужчина.       — Я же сказал, что не сбегу, да и какое право…       Аль-Хайтам толкнул дверь в свою комнату и остановился у кровати, коротко ответив:       — На мизинец свой посмотри.       Кавех, недоуменно нахмурившись, поднял руку к глазам, пытаясь что-то разглядеть в падающем из окна лунном свете, и пощупал мизинец. Сердце пропустило удар, а потом до него дошло. Бледное, похожее на шрам кольцо пропало, словно его никогда и не было.       — Эти родственные души всегда казались мне глупой шуткой небес, но на этот раз, должен признать, они не ошиблись, — сказал аль-Хайтам, опуская шокированного соседа на кровать и ложась рядом.       Повернувшись к Кавеху, он поднёс свою руку к лицу и вытянул из сжатого кулака мизинец. Тоже без кольца.       Глядя на окроплённые лунным светом серебристые волосы, небрежно спадающие на подушку, лёгкую улыбку на чужом лице и безмятежные, как речная гладь, глаза, Кавех неожиданно ясно осознал, что скорее небо упадёт на землю, чем он по своей воле снова попытается уйти от этого человека. Можно назвать Кавеха слабым, не верным собственным принципам и клятвам, но… это просто резко оказалось выше его сил.       Улыбнувшись яркой и искренней, широкой, полной доверия улыбкой, какой он не улыбался уже давно, Кавех протянул руку и обхватил чужой мизинец в наивном жесте детской клятвы. На обоих пальцах уже не было колец, но теперь им двоим больше не нужны были такие поверхностные знаки. Аль-Хайтам прижался ко лбу Кавеха своим и тихо сказал:       — Я рад, что успел вовремя. И что ты жив. Пожалуйста, не делай так больше.       И Кавех легко, честно и совершенно не задумываюсь выдохнул в ответ своё:       — Обещаю.       Этот день Кавех будет вспоминать ещё долго. И вовсе не потому, что они с его родственной душой окончательно сошлись, нет, что вы. Просто аль-Хайтам за одну эту ночь сказал больше вежливых слов, чем за всю их совместную жизнь.