Я всё могу, но не буду

Карамон любил свою работу. Да, он не пил кофе, и что? Для бариста это не обязательно. Ему нравился кофейный запах, нравилось рисовать тюльпаны на латте, подавать белую чашку с блюдцем и наблюдать, как заспанные лица посетителей озаряет искра жизни. По запросу «лучшая музыка для кафе на свете» он собрал красивый плейлист и плыл от кассы к кофе-машине, и оттуда на выдачу, поигрывая плечами и напевая: «филс лака фае, бёнс ин ма ха-а…». Может, это смотрелось непрофессионально, но он кайфовал. Люди приходили и уходили, за панорамным окном над шестнадцатиэтажками поднималось и садилось солнце, день за днем проходил очень похоже, и это было именно то, что надо. Порой даже хотелось встретить того пафосного доктора дебильных наук из госпиталя, который прямо при нем учил студентов, что такие на гражданке не приживаются. «В мирное время возможны деструктивные изменения во взаимоотношениях и ля-ля-ля»... А он купался в этом времени ненасытно, со вкусом, не обращая внимания ни на плохую погоду, ни на разных чудаков. Именно «чудаков». Культурно и сдержанно. Карамон вообще к работе подходил творчески. Завел блестящие ручки и писал на салфетках вдохновляющие цитаты или просто интересные фразы из интернета. Людям нравилось. У него как раз была готова новая стопка салфеток, когда дельфинчики на двери зазвенели. Дверь распахнулась от пинка замшевым лофером. Внутрь шагнул худощавый парень в тесном черном костюме. Из хаотичного пучка на макушке во все стороны выбивались светлые волосы. Одной рукой он прижимал к груди папку с ноутбуком и в ней же держал мобильный, в другой были зажаты ключи и карточки. — Доброе утро! — Карамон самым искренним образом улыбнулся вошедшему, но парень смотрел в пространство. — «Психованный»? А ты мне всегда звонишь в такие моменты, когда я себя не контролирую… Что значит «постоянно»? Ой, в общем, слушай... — Он опрокинул своё добро на столик, карточки посыпались на пол. — С-с-собака… — простонал он и полез под стол. — Да я спустился пока. Там камеры, сильно не поговоришь. Погоди… Он разогнулся и подошел к стойке. — Двойной эспрессо. — Что-нибудь еще? У нас сегодня круассаны с нутеллой… Парень молча прижал карту к терминалу. По бледному лицу с синими веками читалось, что концепция удовольствия ему не знакома. — Отлично! Сейчас можно будет оплачивать… — бодро продолжил Карамон. — Оплачивайте… — Ну что там? — парень нетерпеливо поездил картой по окошку терминала. Карамон заглянул: — Это проездной, — вежливо заметил он. — Ага… Всё, прошло. Ожидайте, пожалуйста! Парень привалился спиной к стене, теребя единственную пуговицу на пиджаке. Гнездышко на голове окончательно распалось, и лохматые волосы интересно сочетались с деловым костюмом. — Алло! Да, жду. Так вот... Теперь оба отдела против меня настроены, и для обоих я предатель, прикинь? А мне их противоборства вообще до лампочки. — Он напряженно посмотрел в окно. На пустом пятачке перед метро беззвучно, как в немом фильме, надрывался аккордеонист. — Пятый год работаю. В смысле «ни о чем»? А ты не задавалась вопросом, почему я в тридцать лет полностью седой? Я вот этими вот глазами вижу, как люди выгорают и уходят один за другим. Да когда человек только устраивается, у меня уже перед глазами картина, как он заявление пишет! Карамон поймал себя на том, что стоит на месте с дымящейся чашкой в руках, и ускорился. Из стопки вдохновляющих салфеток он схватил верхнюю, постелил на блюдце и припечатал сверху чашкой. — Пожалуйста, ваш двойной эспрессо! Парень перекочевал за столик и принялся свободной рукой расчищать себе место. — Крис? Да я вообще не знаю, что она здесь забыла с такими-то родителями. Ну спрашивал. Мол: «Как ты тут держишься?» Говорит: «С Божьей помощью». Ага, тогда мне, походу, хана… Ой, ты вот только ее сюда не приплетай. Она сама там себе что-то надумала. А? Ну не без моего участия… Он наконец пристроил блюдце на стол, залпом осушил чашку и отставил в сторону. Вязкая кофейная капля медленно сползала по стенке чашки. Парень подпер щеку рукой и проговорил, обращаясь к своему отражению в черной столешнице: — Я уже столько пережил… И вас, сволочей, как-то переживу. Он не глядя взял салфетку и смял в маленький шарик. Карамон уязвленно фыркнул, но парень вдруг оживился, развернул салфетку и осторожно разгладил на столе. В следующее мгновенье он вскочил как ужаленный, кинулся к стоящему за стойкой Карамону и предъявил ему салфетку с полустертой надписью с таким чувством, что того обдало жаром. — Это вот мне? Карамон посмотрел на салфетку. Во всю ширину крупными сиреневыми буквами сверкала и переливалась надпись: «Глаза красивее звезд, а улыбка красивее луны». — Вот это вот мне или как?! — требовал парень. Карамон не дрогнул. — А улыбнитесь, пожалуйста. Прищурив глаз, он оценивающе поглядел на кривой, нервно дрожащий оскал и кивнул: — Всё так. Парень засмеялся, хрипло и отрывисто, но вполне добродушно. И даже щеки у него приобрели более человеческий окрас. Посмеиваясь, он сложил салфетку вчетверо и сунул в карман. — Ну даёте… — Он похлопал по карману, весь как-то разом осунувшийся, как будто эта короткая вспышка смеха лишила его последних сил. Вернувшись к столу, он покрутил телефон в руках и неуверенно приложил к уху: — Алло?.. Что?! Как через пять минут? В какой чат писали? «Ромашки»? Да здесь не ловит… Ладно, скажи: застрял. Не знаю!.. Могу, конечно. Я всё могу. Но за такую зарплату не буду. Он взял ноутбук и неспеша вышел из кофейни, на ходу дёрнув подбородком в знак прощания. Карамон растерянно заозирался, сам не зная зачем. Всё было то же, что и всегда. Он подошел к своим салфеткам, перечитал несколько цитат, разложил в три стопки и привычно оперся на стойку, рассматривая жизнь за окном. Редкие прохожие шли по своим делам, над домами висело неподвижное полуденное солнце. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и впервые ощутил необходимость заварить себе кофейку.