Утро в Шарлотт-хаус

Эмили Чарльтон-Сакс ненавидела будильники. Особенно те, что издавала её собственная жена, поставив на телефон мелодию из старого показа Chanel — лёгкую, но такую въедливую, что хотелось швырнуть устройство в окно. — Энди, выключи эту пытку, — простонала Эмили, не открывая глаз, и уткнулась лицом в тёплое плечо. Андреа Сакс (теперь уже официально Чарльтон-Сакс, после тихой церемонии в Вермонте два года назад) только тихо засмеялась и выключила будильник. Её рука привычно легла на поясницу Эмили, пальцы медленно погладили кожу под шёлковой пижамой. — Доброе утро, моя английская роза. Уже семь пятнадцать. У нас через час встреча с няней, помнишь? Эмили приоткрыла один глаз. — Я помню, что ты вчера обещала сделать мне кофе в постель, если я не буду ворчать по поводу твоей ужасной привычки оставлять мокрые полотенца на стуле. — Я солгала, — честно призналась Энди и поцеловала её в висок. — Но я могу исправиться. Через десять минут на кухне их небольшой, но безупречно обставленной квартиры в Челси (Эмили всё-таки удалось убедить Энди переехать из той ужасной «норы» в Бруклине) уже пахло свежесваренным кофе и французскими тостами. Эмили, завернувшись в кашемировый кардиган кремового цвета, сидела за барной стойкой и наблюдала, как её жена, всё ещё в пижамных шортах и старой футболке с надписью «Runway Survivor», ловко переворачивает тосты. — Ты выглядишь неприлично домашней, — заметила Эмили, но в голосе было больше нежности, чем ехидства. — А ты выглядишь так, будто сейчас выйдешь на обложку Vogue. Даже в шесть утра. Как ты это делаешь? — Гены и годы тренировок под взглядом Миранды, — Эмили пожала плечами. — Хотя сейчас она, кажется, чуть смягчилась. Вчера прислала сообщение: «Передайте ребёнку, что красный — это не её цвет». Я чуть не подавилась латте. Энди рассмеялась и поставила перед ней тарелку. Из детской послышался требовательный плач. Обе женщины одновременно вздохнули — привычно, почти синхронно. — Я схожу, — сказала Энди. — Нет, ты вчера ночью вставала два раза. Моя очередь. Эмили поставила чашку и пошла в комнату, где в белой кроватке с дизайнерским мобилем от Hermès (подарок «крёстной» Миранды, разумеется) возилась их полуторагодовалая дочь Лили Роуз Чарльтон-Сакс. Маленькая копия Энди по характеру и Эмили по цвету волос — рыжевато-каштановые кудряшки уже сейчас намекали на будущий темперамент. — Ну что ты орёшь, маленькая мода? — мягко проворчала Эмили, беря дочь на руки. — Мамы здесь. Обе. Лили тут же схватила её за волосы и довольно загулила. Эмили невольно улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, которую почти никто не видел, кроме Энди и теперь вот этого маленького человечка. Когда они вернулись на кухню, Энди уже подогрела бутылочку и ждала их. Они устроились на диване втроём: Эмили кормила Лили, Энди гладила жену по спине и тихо рассказывала, как вчера в редакции «The Mirror» ей удалось отстоять материал про устойчивую моду, который хотели сильно ужать. — Ты молодец, — тихо сказала Эмили, когда Лили наконец насытилась и начала клевать носом у неё на груди. — Я горжусь тобой. Даже если иногда жалею, что ты ушла из моды. — Я не ушла. Я просто теперь пишу о ней со стороны. И могу приходить домой в семь, а не в одиннадцать, — Энди наклонилась и поцеловала сначала дочь в макушку, потом Эмили в губы — медленно, с благодарностью. — И могу каждое утро видеть вот это. Эмили на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Тихий утренний свет падал на деревянный пол, где валялась одна из Лилиных игрушек — крошечный плюшевый туфелёк на каблуке (подарок от Найджела, конечно). — Знаешь, — прошептала она, — иногда я просыпаюсь и думаю, что это всё ещё сон. Что вот-вот прозвонит телефон и Миранда скажет: «Эмили, где мой кофе?» А вместо этого — ты. И она, — кивок на дочь. Энди улыбнулась и прижалась лбом к её виску. — Это не сон. Это наша жизнь. Немного хаотичная, немного слишком стильная для двух бывших ассистенток Дьявола… но наша. Лили тихонько засопела, прижимаясь к груди Эмили. За окном Нью-Йорк уже шумел, готовясь к новому дню. Энди осторожно забрала Лили у Эмили и уложила её обратно в кроватку, накрыв лёгким одеяльцем с вышитыми крошечными розовыми бантиками. Малышка сонно причмокнула губами и сразу же свернулась калачиком, словно маленький рыжий котёнок. Когда Энди вернулась в гостиную, Эмили всё ещё сидела на диване, поджав под себя ноги. В утреннем свете её волосы казались особенно мягкими, а лицо — таким расслабленным, каким оно почти никогда не было в офисе. — Иди сюда, — тихо позвала Энди, протягивая руку. Эмили не стала спорить. Она встала и позволила себя обнять. Энди прижала её к себе, уткнувшись носом в макушку. От Эмили пахло их общим шампунем с нотками жасмина и тем дорогим кремом, который она заказывала из Лондона. — Я тебя очень люблю, — прошептала Энди ей в волосы. — Ты даже не представляешь, насколько. Эмили фыркнула, но крепче обхватила её за талию. — Сентиментальная американка. Утром ты всегда такая сладкая, что у меня зубы сводит. — А ты ворчишь, потому что боишься, что если не будешь, я пойму, какая ты на самом деле нежная. Эмили не ответила. Просто подняла голову и поцеловала её — медленно, тепло, с той самой тихой благодарностью, которую она редко показывала кому-то, кроме этих двоих. Когда они отстранились, Энди провела большим пальцем по её щеке. — Хочешь, я сегодня вечером заберу Лили пораньше и приготовлю твой любимый ужин? Тот самый, с уткой и вишневым соусом, как в Париже. — Ты же терпеть не можешь готовить утку, — улыбнулась Эмили. — Ради тебя — потерплю. А ещё я куплю те мерзкие английские бисквиты, которые ты тайком ешь по ночам. Эмили засмеялась — звонко, по-девичьи, как редко случалось. Этот звук был для Энди одним из самых любимых в мире. Они ещё немного постояли так, обнявшись посреди гостиной. За окном начинался обычный нью-йоркский день: гудели машины, кто-то кричал на таксиста, но здесь, на их маленьком островке, всё было спокойно. Потом Лили проснулась снова — уже не плачем, а тихим довольным гуканьем. Энди пошла за ней, а Эмили осталась на кухне допивать кофе. Когда они вернулись, Лили была в смешном комбинезончике с маленькой тиарой на груди (подарок от Серены). — Смотри, кто у нас сегодня принцесса, — гордо сказала Энди, держа дочь на руках. Лили протянула ручки к Эмили и требовательно заворковала. Та сразу взяла её, прижала к себе и начала покрывать маленькое личико быстрыми поцелуями — в носик, в щёчки, в лобик. Лили заливисто засмеялась, хватая маму за волосы. — Моя хорошая… моя самая красивая девочка на свете, — шептала Эмили между поцелуями. — Даже красивее всех платьев на Неделе моды. Энди стояла рядом и смотрела на них с такой открытой, тёплой любовью, что у Эмили защипало в глазах. — Знаешь, — тихо сказала Энди, — когда-то я думала, что счастье — это когда тебя не увольняют из Runway. А теперь счастье — это вот. Ты. Она. Мы втроём в пижамах, пока весь город ещё только просыпается. Эмили повернулась к ней, всё ещё держа Лили на руках, и прижалась лбом к её плечу. — Тогда мы обе стали очень богатыми, Сакс. Потому что у меня сейчас именно такое счастье. Лили, словно почувствовав важность момента, протянула одну ручку к Энди, а второй вцепилась в пижаму Эмили. Так они и стояли втроём — маленькая, тёплая, чуть неидеальная, но абсолютно их семья. За окном светило солнце. А в квартире пахло кофе, нежностью и домом.