Религия Вне Пещеры

                                        Глава 1. Современность Уставший, уже далеко не юноша, проходил в грязных резиновых ботинках по тропе, посреди леса. Тихо, лишь слышен шелест листьев на деревьях, и время от времени отрывистый свист совы, напоминающий скулёж. С каждым шагом вглубь, в ушах звенело сильнее, а воспоминания окутывали рассудок. Мрак все сильнее и сильнее заполнял тело. В тот момент было большим совпадением встретить среди нескончаемого леса старый валун. Валун, на котором осталась большая часть его чувств, частичка жизни и памяти, прожитая здесь когда-то. Мало, что помнил он с того мгновения. Все-таки, не мало прошло уже времени. Уже не будет как прежде, никогда. Никогда. Мораль понятна была давно, когда-то, не здесь и не сейчас. Сейчас, не так важна она, она не понятна. Была ли мораль вообще? Может и была. Понял ли её кто-либо? Другой вопрос. Мораль должна присутствовать в каждой истории, не так ли? Возможно. Сексто уже забыл многое. Очень трудно мыслить. Он шёл без остановок уже продолжительно время. Даже та остановка, пару часов назад, не особо помогла ему. Еда и вода давно кончились, ещё день, может два назад. Не помнит, и не вспомнит, наверное. Темная тропа еле читалась при тусклом свете луны. Луна светила так же ярко, как и ту самую роковую ночь, которая отпечаталась в его детской голове навсегда, очень глубоко пробрались воспоминания с детства. Правда, это все уже больше не важно здесь. Ничто уже не имеет значение, из того, что тут было, и никогда не будет. Никогда. Каждый шаг его шаг — это шаг в память о бывалой жизни, в здешних местах. Забрёл ли он сюда, бывал ли тут ранее. Со временем дорога, по которой все время шел, становилась уже, переходя плавно в тропу, едва заметно. Камни, по которым мужчина шагал, сменились на грязевую тропинку, в которой застревали ботинки. Так и продолжалось до того момента, пока он вовсе не добрался до исцарапанной старой деревянной таблички, на которой с трудом можно было прочесть название посёлка. Табличка уже дано обросла крепкими сорняками, и казалось, вот-вот уже рухнет. Долго она стоит здесь уже. Давно. Очень? Очень. Без сомнений. –– Кто-то следит вообще за поселком? –– Мысль, которая возникла самой первой при виде этого всего беспорядка. Это все казалось одним большим сном, будто, так быть не может. Не может. Невозможно! Реальность оказалась жестокой. Может... Ещё как. Все возможно. Вглубь так и продолжала вести узкая тропа, которую окружали одни деревья. Он уже прошел старый, разваленный колодец, от которого осталась лишь грудка камней, и глубокая дыра, от которой пахло трупами. То самое общее ведро, так и осталось стоять, уже ржавое, пробитое и помятое. Он шел, не зная куда. Куда? Это, наверное, что-то вне его возможностей, было вернуться в это одновременно темное, светлое и родное место. Родной посёлок. Каждый уголок был столь знакомым, уютным, и не живым в то же время. На траве, деревьях, пеньках и везде где только можно были раскиданы белые порванные, запачканные грязью накидки, ритуальные мантии, которые уже давно не белые, а посреди леса — полусгнившая, сгоревшая церковь. Та самая церковь. Церковь? Церковь. Что же ещё могло быть? Важно ли это? Возможно ли это? *** Самое первое воспоминание, было отточено в толпе людей: на вид, почти все были как один, похожи на родителей, как маленький я. Парализованный, маленький я, даже спустя, как казалось вечность, продолжал стоять в группе, без какой-либо цели. Может она и была, но я о ней не знаю. Явно, была. Это все уже не важно. Не важно. Единственным развлечением, которое я смог придумать, чтобы себя отвлечь от суматохи здесь –– смотреть на все подряд, на каждую маленькую деталь, будь то грязь, картины, книги, лавки, люди. Осмотревшись по сторонам, я увидел странные картины с людьми и узорами, весящие повсюду. Картины? Иконы? Иконы. Я моргнул, и вся толпа, все люди пропали, ни одной души в зале. А я продолжил стоять, застыв намертво, не в силе пошевелиться от испуга. Ощущение, будто я что-то только что пропустил. Что я опустил? Снова. Резко прозвенел отрезвляющий звук вне воспоминания, который вернул меня в реальность — старый церковный колокол. *** — Неужели... Там, до сих пор кто-то есть? Она ведь давно разрушена... – Сексто от этого звука выпрямился, а по телу прошелся легкий холодок, и... Мурашки? Он впервые за долгое время испугался, по-настоящему. Ветер от колокола быстро шел по лесу. Или, так только казалось, казалось, был ли он вообще. Этот звук. Звук. Звук детства. В целом, детство Сексто – весьма необычное, не такое, как у всех. Интересно странное, но все же такое же родное, как и у каждого. У каждого по-своему. Колокол трещал, скрипел и свистел, отдавая ветром прихожанам, которых уже давно здесь нет. Сквозь прогнившие от старости щели в заборе, Сексто едва видел церковь. Она вся была в мхе, саже и траве. На вид она была слишком старой для современности и цивилизованного мира. В воздухе пронесся запах мокрой травы, вперемешку с гарью. Гарь особо была ощутима. Этот запах заставил его пощуриться. Долго, очень долго не думая, все же, Сексто решил перелезть через этот старый забор, который был влажным и грязным. Когда он подтянулся на заборе — послышался громкий треск, и забор с ошеломляющим грохотом упал внутрь, треснув надвое. Высота, с которой по ощущениям он падал вечность — всего ничего, каких-то полтора, а может и вовсе меньше метра. После приземления все руки юного Гагарина были исцарапаны и очень болели, с маленькими занозами ближе к запястьям. Игнорируя боль в ладонях, он начал доставать занозы своими и без этого грязными руками. Под ногтями было много земли. Подушечки пальцев сморщились от влаги, которая была везде. Наверное, недавно здесь был сильный дождь, а может, и вовсе, ливень. *** Давно, стоя в этой же церкви, посреди зала, как всегда, заполненного людьми, я водил от тоски и скуки рукой по деревянным лавкам, вгоняя занозы в свои маленькие, детские ладони. Матерь, смотрев на это, взяла очень крепко мою руку, и сжала ее так сильно, как только могла. По моим щекам моментально выступили малюсенькие слезки: – Мама... Больно! – Нечего богохульствовать, мелкий еретик!  Зарисовка “О религии” “Моя мама всегда мне говорила, можно сказать, даже утверждала, что надо быть набожным, правильным, как она говорила, унимать каждое слово божье, чтобы не вырасти бестолочью. Не пойдешь же, против фанатично набожных родителей войной, так ведь? Ага. Один раз, я решил поспорить с родителями. На тот момент мне было всего пять лет.” – Мама, можно я сегодня не пойду на вечернюю молитву в храме священника? Пожалуйста, мамочка... — Взгляд матери очень быстро стал хмурым, будто я только что взял нож, и воткнул его прямо в её живот. Спустя пару секунд молчания, которое по ощущениям длились вечность, она все же переспросила: – Что ты только что сказал, гадость такая?! — Она ударила меня своей ладонью по голове. Шлёпок был такой сильный, что у меня после него звенело в ушах, будто после контузии. По ощущениям, может и даже хуже. Хотя, мне этого все-равно не понять. — Молись господу, чтобы твой отец не услышал твои же слова. Я рыдал тихо, со стыдом. Я кивал, пытаясь сосредоточиться на ее словах. Повсюду весели иконы, которые так и заглядывали ко мне в душу, смотря как я рыдаю. Казалось, что большую часть времени, родители совсем не пытались меня научить, а лишь наказывали, за ошибки и непослушание. Они думали, что я, будучи маленьким ребенком, пытаюсь бросить религию, которую они мне пытались навязать за все время пока я жил. Хоть я и понимал, что пастор — не тот, за кого выдает себя на самом деле, это было не так. Я верил в господа, верил. Верил во все, всегда, без единого сомнения. Я был очень доверчивым. *** Я оттряхнул руки, вытер мантию, которая все равно была грязной, и пошел дальше, вдоль по мокрой земле до церкви. Сначала, я обошел ее, и смотрел на неё с глазами, будто по пять копеек. В стене, за которой раньше была зона проповеди пастора — огроменная руина, завал, черный, будто от пожара. Окна заколочены старыми досками, которые давно покрылись мхом и плесенью, а на двери гвозди, вбитые изнутри, будто, тут кто-то пытался утаиться, когда-то. — Жуть.... — Я, со страхом в душе, потянул деревянную, сырую ручку на себя. Внутри было то же, что и раньше. Правда, одно но — время успело добраться и сюда тоже. Давно, видимо. Скамейки и пол –– прогнили, книги, записки, тетради и Библия пастора лежали порванные, затертые по всему помещению. Здесь царил хаос. Похоже, стойка с книгами не смогла выстоять настолько долго... Прогнила, и треснула, а после –– упала. *** Седьмое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Мое день рождение. Теперь, семилетний я, с улыбкой на лице проснулся, рано, утром. Конечно же не сам. Соседский петух, и шум за стеной помогли мне встать. Родители снова обсуждали мое халатное отношение к религии, напрочь забыв о моем особом дне. Я ещё немного полежал на своей кровати, а после встал с нее, заправил. Сегодня пол был особенно холодным. После услышанного настроение слегка подпортилось, я уже не улыбался. Я хотел походить, ведь после недавней многочасовой молитвы, у меня ноги очень болели, и даже остались ссадины и порезы. Я поправил свой крестик на своей шее, и тихо, пошел в сторону двери. Я ее открыл, и за ней стоял хмурый отец, который явно чем-то недоволен. – Доброе утро, папа... – Мне церковный пастор сказал, что ты вчера не был вечером на молитве. – Он сразу же говорил на повышенном тоне. Только сейчас я заметил у него в руках ремень, и инстинктивно я отшагнул назад. Да, не был. Я бы добровольно никогда не пошел туда. То, что он там делает со мной – для меня слишком ужасно и противно одновременно. С каждым разом, у меня это высасывает все больше и больше энергии, и сил. – Ану подошёл сюда, сволочь! – отец уже чуть ли не кричал мне, а его реликвия за спиной — была будто повернута от меня. Я все ещё старался держать дистанцию.  Он сжал ремень в руках, а бляшка ремня, что болталась — зазвенела. – Папа, пожалуйста, не бей... – я забился в стену сзади, уже будто прося господа, уберечь меня от папиного гнева, хотя бы сегодня, в мой день рождения. – Ты, еретик, ещё учить меня вздумал?.. Хочешь научить меня жизнь, вино пить, и что делать!? – Рука отца дернула, ремень свистнул в воздухе, а бляшка – зазвенела. Отец, будто не в себе, накинулся на меня со своим кожаным ремнем. Я первые пару минут все же брыкался, а потом – сдался, дабы не получить ещё больше от него. Эти семь лет научили меня главным правилам. Единственное, чему я сопротивлялся, это слёзы, которые наворачивались на моих глазах, пока отец беспощадно бил меня, на мой же день рождения – мой праздник. Спустя время, которое по ощущениям тянулось вечно, он все же ушёл за дверь, а я еще долго сидел в углу своей комнаты, слегка дрожа от боли по всему телу. Может ли быть что-то хуже, чем стать избитым отцом, в свой же день рождение? Думаю, что нет. Это конечно же, понятно каждому. Все же, со временем я слегка успокоился, отряхнул руки, и начал осматриваться, все еще переводя дыхание. Я встал с деревянного пола. И все же – следы от ремня идеально отпечатались на моем теле. Мысли были забиты один и тем же: “Что-то не так... Моя нога слишком сильно болит”, “Надо присесть, я не могу долго стоять...”. Даже несмотря на это все, я так и продолжал думать о ней – церкви. Простит ли мне пастор этот грех? А сестра Лира, брат Марк? В воздухе у дивана повисло незаметное напряжение, которое было трудно уловить, а сердце стучало как бешенное. Ещё ни разу атмосфера дома на меня так сильно не давила, за всё время, которое я жил тут. Глядя в глаза иконы Иисуса Христа, я вспомнил цитату, которая сейчас, особенно колола мне душу – “Время разбрасывать камни, и время собирать камни. Время обнимать, и время уклоняться от объятий”. Конечно, я не помнил автора, но помнил, когда её впервые услышал. Эту фразу произнес церковный пастор, когда я вновь не осмеливался бросать себе камни на ноги, за то, что я больше “Не мог молиться за церковь и господа бога”. – Нет. – Я вымолвил это слово, с очень огромным словом, чуть ли не шепча себе под нос. – Я не хочу отдыхать... Не здесь. – Я начал размышлять, не в слух. Иногда говорил шепотом, иногда просто думал. Спустя минут пять, может десять, а может и больше, я пришел к выводу – Дядя Христ. Он всегда помогал мне. Помню, как однажды, меня отец вечером выставил меня из дома. А Христ, принес мне еду, слишком много. Дал мне свечу, которая освещала лавочку у дома очень долго и грела все тело. Д.Христ всегда был слишком добр ко мне, через чур. Я встал с дивана, и попробовал аккуратно, не упираясь на ногу сильно – она все ещё очень сильно болела. Мало того, на ней остались старые синяки, не большие, но болящие. Но один синяк выделялся слишком сильно – новый, большой, как моя ладонь... Я дошел до выхода из дома. Я слышал, как мой отец бил мать за стенкой. Я так и не решился войти в ту комнату. Хоть мне так и хотелось её защитить – я не мог... Мне слишком много досталось от него. Выйдя во двор, меня окутал дневной свет, хоть и солнце уже медленно близилось к горизонту. Я знал, что Д.Христ поселился на другом конце деревни, а хромая, я буду идти туда слишком долго. Я перешагнул за калитку несчастного забора, думая, о том, что мне предстоит пройти по лесу. Небо заливалось желтоватым цветом на западе, за моим домом. На улице ходили взрослые христиане, и каждый одинаково одетый – в белых мантиях. У некоторых за спиной весел большой красно-желтый металлический крест, как у отца. Как я подслушал у церкви, он означал реликвию, которая дарована самим богом, за заслуги перед ним. Обычно, таких я особо сильно опасался, ведь по мне, они самые злые. Может, потому что у отца такая же?.. – Пойду к колодцу, надо перевести дух... –– Я отправился в дорогу. Идти до самого колодца было не долго, как раз в одну сторону с кузнечной Христа. Я, иногда поглядывая на солнце, я медленно, хромая шел по тропе. Шагая по тропе, которая соединяла дома между собой, я свернул туда, где обычно никто не ходит. Я был почти невидимкой, ведь я очень маленький, в силу своего возраста. Я шёл.  Шёл. Тропа, которая изначально была широкой, становилась все уже, а позже – посреди леса, тот самый колодец. Я подошел к нему, и как не удивительно, ни одной живой души. Я периферийным зрением увидел пустое ведро. Общее. Я нацепил его на цепь, и начал крутить тяжелую ручку. Ведро наполнилось водой, и потом, его было крутить ещё тяжелее. С горем пополам, я поднял его. В первую очередь я выпил свежей, холодной воды, потом умылся и помыл руки. Ведро так и осталось стоять у колодца. Я пошел дальше, по дорожке, которая так и манила вглубь леса. Я ещё шел очень долго, полчаса, или час. Солнце уже зашло, начало темнеть. Со временем я вновь начал видеть какие-то дома. Дойдя до одного из них, я понял, что многие были заброшены. У меня не было выбора, и я пошел дальше, вглубь посёлка. Дома начали сменяться более красивыми. Они выглядели живыми, ламповыми. Дорога была ухоженной, каменной. Я совру, если не скажу, что люди тут были точно такими же фанатиками, а и у нас. Та и они, снова, все на одно лицо, похожие. Кузница Христа была не далеко, и оставалось совсем немного. Она уже виднелась издали, на горизонте. Красивая, чистая, ухоженная. –– Вот она, кузница... – Я постучал в дверь, но ответа с по ту сторону не последовало. Я постучал ещё раз, и дверь приоткрылась. Лица видно не было, но по хриплому дыханию я узнал своего дядю. Христ. –– Кто? –– Дядя Христ..? – Не удивительно. Он был удивлен тому, что я самостоятельно добрался сюда. Я сюда ни разу не приходил. Никогда. Всегда я с ним виделся только в другой, нашей родной половине посёлка. Я лишь на словах знал, что он живет где-то здесь. Христ шире распахнул дверь, взял меня за руку, и потянул внутрь, и почти сразу захлопнул со свистом дверь. Он подошел к камину и посмотрев на меня. Камин освящал его кузницу оранжевым пламенем, и обдувал приятным горячим воздухом. Он жестом показал, что бы я проходил. Моментально заметив, что я хромаю на одну ногу, у него в голове будто что-то щелкнуло. Он подошел чуть ближе, и присев передо мной на корточки, он озабочено. По нем было видно, что он слегка напуган. С нотками разочарования промолвил, тихо: –– Это... Твой папа сделал? –– Подсев ещё чутка ближе ко мне, продолжил –– Можно осмотреть? –– Не дожидаясь ответа, он начал щупать ногу, время от времени посматривая мне в лицо. Часто, он легко касался, и переспрашивал “Здесь?”, “Тут болит?”. Я всегда отвечал “Да”, ведь у меня болело всё сразу. Было стыдно. Когда Д.Христ закончил осмотр моей ноги, он потянулся за бинтами и зеленой. Он обработал мои раны и синяки быстро. Нога все ещё болела. Синяк обработан. Забинтована нога. Он отошёл ко столу. –– Жить будешь, боец! –– Дядька протянул мне чашку, в которой остывал зеленый чай с шиповником. Он знал, что я его любил. Всегда, когда приходил к нам домой видел, как я с улыбкой попиваю этот чай. –– Спасибо, Дядь Христ... –– Я же просил, просто Христ – Дядька потрепал мои волосы ладонью. Не сильно. –– Букашка мелкая. Зарисовка “Повседневность” “Почти каждый день, у меня проходит одинаково: Папа с утра меня отчитывает, и я вновь иду в церковь. Я всегда отчитывался перед богом за свои провинности, будь то чай пролил, или папе нагрубил. В детстве я всегда был всегда зажатым ребенком, всегда напуганный. Все считали это нормой, или хотели считать. Никто и никогда не воспринимал это в серьез, кроме Христа. Даже я сам уже привык к этому чувству, что так и должно быть. Со временем я перенял действия пастора по отношению ко мне. Иногда, “случайно” бросал себе камни на ноги, за то, что делал что-либо не так, как надо. Изредка тёр эти же камни себе об руки. Иногда это видел мой дядя. Он сразу же подходил ко мне, забирал камни. У него в такие моменты читались испуги на лице. Он редко чего-то боялся. Для меня он был примером, всегда. Всегда. Я не часто пересекался со своим дядей, и обычно, родители в такие моменты как-либо мешали нашему общению. Они видели в нем опасность для меня, хотя сами то, были не лучшим примером. Я никогда не понимал, почему они так думают, и частично не понимаю сейчас. В целом, дядя в нашей части поселка был редко. Он почти все время что-то делал в своей кузнице. Родители никогда не воспринимали то, что он там делает в серьез. А мне, всегда было интересно узнал, что же там происходит, как он живет. Тот день, был первым разом, когда я был у него там, внутри.” Эту ночь я провел у него в кузнице. Он ходил во круг меня постоянно. Он постелил мне на кровати. По сравнению с моей кроватью, она была очень мягкой и приятной. Одеяло было теплое, а подушка – перьевая, а не на соломе. У него очень уютно. Каждые пять, десять минут, он заходил проверить, сплю ли я. Тихо, аккуратно. Окно возле стола просвечивало лунные лучи внутрь комнаты, прямиком на дверь. Я лежал долго, переживая, что подумают родители. Мои глаза закрылись, и я погрузился в сон.