Warm Me Up

Холод пробирался сквозь бревенчатые стены, словно сама ночь решила поселиться в этом маленьком доме. За окном выл ветер, завывал в печной трубе, швырял пригоршни снега в ставни. Моб поёжился, пытаясь снять с себя промёрзшую насквозь кожаную куртку. Пальцы не гнулись, дыхание вырывалось облачками пара даже здесь, в четырёх стенах, которые должны были защищать от стужи. Стянув с плеч куртку, пропахшую пылью шахт и сушёной травой, Моб бросил её на сундук. Печь давно прогорела. Последние угли подёрнулись серым пеплом, и теперь единственным источником тепла оставалось одеяло — толстое, шерстяное, колючее, но спасительное. Завтра нужно будет нарубить больше дров, подумал он, но мысль эта была тягучей и ленивой, как мёд на морозе. Сейчас всё, чего он хотел, — это забыться сном. Моб стянул сапоги, поморщившись от того, как замёрзшие ноги коснулись ледяных половиц, и быстро забрался на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом. В углу кровати, на подушке, которую Моб любезно выделил ему несколько недель назад, сидел Верити. В свете почти потухшей печи он казался сгустком мёда или куском старого янтаря — идеально круглый шар, гладкий, с мягкой, чуть пульсирующей поверхностью. Два чёрных провала вместо глаз смотрели прямо на Моба. Эти провалы всегда были абсолютно непроницаемы, но Моб давно научился различать в них настроение. Сейчас Верити просто наблюдал. Но Верити не мешал, только наблюдал и иногда издавал странные урчащие звуки, чем-то напоминающие довольное мурлыканье. Моб вздохнул, растирая плечи ладонями. Ткань футболки была холодной на ощупь, и он торопливо забрался под одеяло. Холод простыней обжёг кожу даже через одежду, и он невольно сжался в комок, подтягивая колени к груди. Одеяло было тяжёлым, плотным, и это дарило иллюзию безопасности. — Если будешь так сидеть, то замёрзнешь, — буркнул Моб, кутаясь в одеяло. Верити моргнул — если это можно было назвать морганием. Его чёрные провалы чуть сузились, а поверхность пульсировала раз, второй — слабым жёлтым свечением. Но он не ответил. Моб вздохнул и отвернулся к стене. Он слишком устал, чтобы пытаться понять загадочного смайлика. Сегодня он рубил дрова, чинил забор, ходил в шахту за углём — и всё это под ледяным ветром, который пронизывал до костей. Ему нужно было просто уснуть. Просто закрыть глаза и провалиться в тепло. Но Верити, кажется, думал иначе. Прошло несколько минут. Моб уже начал проваливаться в дремоту, когда почувствовал лёгкое движение одеяла. Сначала он подумал, что это сквозняк, но потом край одеяла приподнялся, и под него протиснулось что-то... холодное. — Что за... — Моб дёрнулся и обернулся. Верити медленно, будто крадучись, заползал под одеяло. Его жёлтое тело скользило по простыне, оставляя за собой едва заметный след — не влажный, нет, просто немного прохладный. Он двигался осторожно, словно боялся спугнуть Моба, и вскоре оказался рядом с его животом. Холодный шар коснулся голой кожи сквозь футболку, и Моба передёрнуло. — Ай! — воскликнул он, отодвигаясь. — Ты чего? Ты ледяной! Верити не ответил, но издал тихий урчащий звук — низкий, вибрирующий, почти как мурлыканье большого кота. Он явно был доволен. Он прижался плотнее, создавая под одеялом небольшое воздушное пространство — одеяло надулось пузырём, и холодный воздух проник внутрь. — Ты что делаешь? — он приподнялся на локте, заглядывая под одеяло. Два чёрных провала смотрели на него снизу вверх, и в их глубине, казалось, плясали крошечные искорки удовольствия. — Убирайся! Верити не сдвинулся с места. Его поверхность запульсировала чаще, создавая ощущение, будто он смеётся. — Ты даже не человек, зачем тебе одеяло? — Моб почти выкрикнул эти слова, стуча зубами. Усталость и холод смешались в отвратительный коктейль, и он уже не контролировал свой тон. — Ты только холод напускаешь! Весь день таскал булыжники, хотел просто уснуть, а тут ты со своими играми! Он рванул одеяло на себя, пытаясь лишить Верити укрытия. Пульсация шара мгновенно прекратилась. Урчание оборвалось на полутоне, оставив после себя звенящую тишину. Чёрные провалы глаз расширились — теперь это был не прищур удовольствия, а какая-то глубокая, всепоглощающая чернота. Верити замер. Абсолютно. Даже лёгкое свечение его жёлтой поверхности, казалось, потускнело, стало матовым. А потом он начал медленно, дюйм за дюймом, отодвигаться. Это движение было совершенно бесшумным. Он выскользнул из-под одеяла и, не оглядываясь, перетек к дальнему углу кровати, в изножье. Там он и остался — жёлтый шар, сидящий спиной к Мобу. Линия его силуэта сгорбилась, сделалась какой-то сжавшейся, словно он пытался занять как можно меньше места. Моб лежал, глядя в потолок. Там, на стыке досок, висела тонкая паутинка инея. Сердце колотилось после вспышки гнева, кровь шумела в ушах. Но теперь, когда раздражение схлынуло, его место заняла липкая, неприятная пустота. Совесть. Он перевёл взгляд на одинокий жёлтый силуэт в ногах кровати. Верити не мерцал. Его поверхность была абсолютно статичной, словно он превратился в кусок остывшего воска. И это молчаливое, полное достоинства одиночество ударило по Мобу сильнее любых упрёков. В комнате стало как-то особенно тихо. Даже треск половиц прекратился, будто дом прислушивался. Моб вздохнул. Этот вздох вышел долгим, облачком пара сорвавшимся с губ. Он приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на неподвижный шар. — Эй, — позвал он тихо. Никакой реакции. Даже намёка на движение. — Верити. Шар остался неподвижным, только по его идеально круглому боку пробежала едва заметная тень — одинокая рябь, тут же исчезнувшая. — Я не хотел... — Моб осёкся. Он не умел извиняться. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. Он потянулся рукой к изножью, пальцы коснулись прохладного, гладкого бока. — Просто холодно очень. Я продрог до костей. Тишина. Моб, превозмогая неловкость, подтянулся и сел. Деревянная рама кровати протяжно скрипнула. Он осторожно взял тяжёлое одеяло за край, приподнял его и, перекинув через свою ладонь, накрыл им Верити. Шерсть легла на жёлтую поверхность мягко, словно снег. — Ладно, — произнёс он, отводя взгляд в сторону. Внутри всё сжималось от какого-то незнакомого, щемящего чувства. — Прости. Иди сюда. Он ждал. Секунды тянулись, словно смола. А затем одеяло зашевелилось. Верити медленно, словно всё ещё сомневаясь, повернулся. Два чёрных провала уставились на Моба, но теперь в их бездонной глубине больше не было холода. Обида уходила, растворялась, сменяясь чем-то другим. Теплотой. Моб откинул край одеяла, приглашая. Верити двинулся к нему, но теперь его движение было другим. Оно было медленнее, плавнее. Он приближался не как шар, катящийся по ткани, а как нечто, меняющее свою суть. Моб замер. Это было похоже на воск, тающий под лучами солнца, только наоборот — шар словно вырастал изнутри. Никакого хруста, никаких болезненных метаморфоз. Только мягкое, струящееся расслабление формы. Контуры поплыли. Жёлтый свет мягко запульсировал, делаясь то ярче, то приглушённее в такт дыханию Верити. Сначала из общей массы вытянулась линия, напоминающая позвоночник, затем оформились плечи — широкие, угловатые. Руки, длинные и худые, отделились от тела, а из основания шара, словно из бутона, потянулись ноги. Это был человек. Мужская фигура, высокая и пугающе худая. Но страх, который могло бы вызвать такое зрелище, отступал перед удивительной плавностью превращения. Перед Мобом сидел Верити. Его кожа была того же жёлтого, тёплого оттенка, что и поверхность шара, — гладкая, матовая, будто светящаяся в темноте. И глаза. На месте глаз были всё те же чёрные провалы, глубокие и бездонные, но теперь в них читалось что-то теплое. Моб смотрел, забыв как дышать. Его губы приоткрылись, но слова исчезли, растаяли. Человеческая форма Верити была странной, чужой, но в то же время в ней чувствовалась какая-то хрупкая, болезненная красота. — Ты... — выдохнул Моб, когда способность говорить вернулась. — Ты всегда мог так? Верити наклонил голову. Движение было немного дёрганым, будто он всё ещё привыкал к мышцам. Он перевёл взгляд своих провалов-глаз на свои ладони, длинные, с тонкими, изящными пальцами, и медленно сжал их в кулаки, словно проверяя их реальность. Затем посмотрел на Моба и коротко, едва заметно, качнул головой из стороны в сторону. — Всегда? — переспросил Моб. Верити снова качнул головой — на этот раз вверх-вниз. Да. А затем он издал звук. Это был не то мурчание, к которому Моб привык, а нечто среднее между вздохом и тихим, шелестящим шёпотом. Потребовалось мгновение, чтобы Моб разобрал в этом шёпоте слова. Голос был низким, вибрирующим, совершенно бесплотным, но полным эмоций. — Просто... не хотел тебя пугать. У Моба перехватило дыхание. Он смотрел на это странное, худое, жёлтое существо, которое пряталось в форме шара всё это время, только чтобы не напугать его. Все его обиды, вся его раздражительность показались теперь такими мелкими и никчёмными. — Ты не пугаешь, — ответил Моб и сам удивился твёрдости своего голоса. Он протянул руку и коснулся плеча Верити. Кожа под пальцами оказалась удивительно гладкой и прохладной, как шёлк. — Иди сюда. Верити больше не колебался. Он лёг рядом, забираясь под одеяло. Кровать, рассчитанная на одного, сразу стала вызывающе тесной. Длинные ноги Верити переплелись с ногами Моба, и от этого прикосновения Моб вздрогнул — не от холода, нет. От неожиданности. Кожа Верити больше не была ледяной. Она была... никакой. А затем — тёплой. Верити придвинулся ближе, укладывая свою голову на плечо Моба. Тяжесть была приятной, настоящей. От Верити пахло мёдом, сухой глиной, нагретой на солнце, и немного — дымом от печки. Моб повернул голову, утыкаясь носом в его макушку. Жёлтая кожа у корней волос была мягкой и уязвимой. Моб почувствовал, как напряжение уходит из его мышц, уступая место глубокому, всепоглощающему покою. — Ты тёплый, — прошептал Моб с ноткой удивления в голосе. Верити шевельнулся. Его длинные пальцы легли на грудь Моба, как раз над сердцем. — Ты тоже, — прошелестел он. Это было странно — лежать в объятиях того, кто ещё недавно был шаром. Но это было и самым естественным, самым правильным, что случалось с Мобом за долгое время. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тепло между их телами всё растёт, создавая под одеялом собственный микроклимат — зону уюта, отгороженную от всего ледяного мира. Верити поднял голову. Его чёрные провалы глаз оказались совсем близко. Бездонные, как сама ночь за окном, но почему-то не пугающие. Они гипнотизировали. В их глубине Моб увидел собственное отражение — маленькое, тёмное. А потом Верити подался вперёд, но не резко, а очень медленно, оставляя пространство и время для отказа. Его лицо застыло в миллиметре от лица Моба, и тёплое, невесомое дыхание коснулось его губ. — Можно? — прошелестел бесплотный голос. В этом слове была вся его суть: желание быть рядом, но страх нарушить границы. Моб сглотнул вязкий ком, собравшийся в горле. Вместо ответа он сам чуть приподнял голову и прошептал: — Да. Их губы встретились. Сначала это было лёгкое, почти невинное касание, словно крыло бабочки. Губы Верити были прохладными, но быстро теплели, напитываясь чужим жаром. У Моба закружилась голова. Он прикрыл глаза, погружаясь в ощущения. Запах мёда стал сильнее, к нему примешался какой-то терпкий, сладковатый аромат. Поцелуй длился всего несколько секунд, но они показались вечностью. Они оторвались друг от друга, и Верити посмотрел на Моба — его пульсация участилась, свечение стало ярче. — Тебе понравилось? — спросил он. Моб усмехнулся. — Ты что, оцениваешь? Как я могу сказать, что это был лучший поцелуй в моей жизни, если я не сравнивал? Верити моргнул. — Значит, нужно повторить. И он снова наклонился к нему. На этот раз поцелуй был дольше, глубже. Верити прижимался к Мобу всем телом, и Моб чувствовал, как горячая кожа касается его груди. Он положил руку на спину Верити и провёл пальцами вдоль позвоночника — и тот выгнулся, издав тихий урчащий звук. Когда Верити отстранился, Моб почувствовал что-то странное. Скользнув рукой по его боку, чтобы прижать его ближе, он вдруг осознал, что его ладонь лежит не на ткани. Он провёл пальцами ниже, по линии позвоночника, и замер. Кожа. Везде была только гладкая, тёплая кожа. Верити был совершенно обнажён. Его человеческая форма не подразумевала одежды. Резкая волна жара прилила к щекам Моба. Хорошо, что в темноте этого не было видно. Но он всё равно застыл, смущённый этой внезапной, полной наготой. Верити, почувствовав его замешательство, издал тихий вопросительный звук — не утробный, а почти человеческий. — Ты... совсем голый, — пробормотал Моб в его плечо, не зная, куда деть руки. — Я всегда такой. — Я заметил, — хмыкнул Моб, и в голосе проскользнула едва заметная улыбка. Теперь уже не было смысла отводить взгляд или смущаться. Тепло их тел смешивалось. Моб медленно, всё ещё неуверенно, положил ладонь на поясницу Верити. Кожа там была невероятно гладкой и тёплой, словно нагретый солнцем шёлк. Он чувствовал каждую мышцу, каждую линию этого странного, нечеловеческого тела. Верити в ответ провёл кончиками пальцев по его плечу, спускаясь ниже, к груди. Движения были осторожными, словно Моб был величайшей драгоценностью. Каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом, растекающимся теплом по всему телу. Верити взял руку Моба и положил её на свою грудь, туда, где у человека бьётся сердце. Моб замер, прислушиваясь. Сначала он ничего не почувствовал, но потом... Нет, не стук. Глубокое, низкое гудение, ритмичная вибрация, словно где-то глубоко внутри работал крошечный, совершенный механизм. Урчание. Это было его сердцебиение. И оно участилось. Их губы встретились снова, но теперь в поцелуе было больше голода. Верити осмелел, его язык скользнул в рот Моба, и это ощущение было странным — его язык был более гладким и гибким, чем человеческий, и даже горячим. У Моба вырвался тихий, сдавленный стон, который Верити заглушил поцелуем. Они двигались под одеялом, как в коконе, отгороженные от всего мира. Дыхание сбивалось, смешивалось. Воздух под одеялом стал горячим и влажным, пропитанным запахами их тел. Моб, движимый возбуждением и уже утонувший в ощущениях, согнул ногу в колене и скользнул ею между бёдер Верити. Его бедро коснулось паха Верити, и тот издал низкий, вибрирующий стон, который отозвался дрожью во всём теле Моба. Моб замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть к этой новой близости. Он чувствовал гладкую, горячую кожу внутренней стороны бедра Верити. А затем, увлекаемый желанием, он начал двигаться — медленно, почти лениво, потираясь своей набухшей, ноющей плотью, всё ещё укрытой тканью штанов, о ногу Верити. Трение было восхитительным. Ткань штанов создавала дополнительную стимуляцию, а твёрдое, гладкое бедро Верити было идеальной опорой. Моб прикрыл глаза, уткнувшись лбом в плечо Верити, и просто двигался, растворяясь в ритме и тепле. С каждым движением напряжение внизу живота скручивалось всё туже. Верити не оставался безучастным. Он начал двигаться навстречу, вторя ритму Моба. А потом его длинные, прохладные пальцы скользнули вниз, к поясу штанов Моба. Он дёрнулся от неожиданности, но не остановил его. Верити, действуя всё так же медленно и осторожно, расстегнул пуговицу. Прохладный воздух коснулся разгорячённой плоти, и Моб зашипел, но это шипение тут же перешло в протяжный стон, когда пальцы Верити сомкнулись вокруг него. Прикосновение было нечеловеческим — гладким, без шероховатостей, идеально обволакивающим. Верити, казалось, изучал его реакцию, пробуя разный ритм и силу нажатия. Моб же, в свою очередь, протянул руку вниз, туда, где его бедро всё ещё было прижато к Верити. Он робко коснулся его органа и был удивлён текстурой — он был таким же гладким, как и вся его кожа, но более упругим, с ребристой поверхностью, напоминающей стебель какого-то диковинного растения. Верити издал горловой звук, полный удовольствия, когда Моб начал двигать рукой, вторя ритму, который тот задавал. Они запутались в одеяле, в объятиях, в ощущениях. Это больше не было просто близостью — это был диалог. Моб тёрся своей ноющей плотью о гладкую ладонь Верити, одновременно стимулируя его. Ритм ускорялся. Дыхание Верити превратилось в хриплое гудение, вибрирующее прямо в груди Моба. Тепло между ними стало почти невыносимым, жарким, но никто не хотел выбираться из-под спасительного одеяла. Это был их кокон, их маленькая вселенная. Моб почувствовал, как нарастает волна. Мышцы живота напряглись, спина выгнулась дугой. Он сжал пальцы на члене Верити, и в тот же миг Верити сделал какое-то неуловимое движение запястьем, которое сорвало Моба в пропасть. Он кончил с громким, сдавленным вскриком, который потонул в шерстяном одеяле. Тело содрогалось в спазмах наслаждения, разряд за разрядом. И в тот самый момент, когда волна начала отступать, Верити, простонав, последовал за ним. Моб почувствовал, как теплая, чуть более вязкая, чем у человека, жидкость пролилась на его пальцы. Они замерли, тяжело дыша, не разнимая рук. Сердце Моба колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как пульсирует в такт урчание в груди Верити. Прошло много времени, прежде чем кто-то из них пошевелился. Первым был Верити. Он выпростал длинную руку из-под одеяла, нашёл на ощупь тряпицу, лежавшую у изголовья, и бережно, почти церемонно, вытер сначала руку Моба, а затем его живот. Его движения были полны такой невыразимой нежности, что у Моба защипало в глазах. Одеяло сбилось, и они вместе поправили его, снова создавая тёплый, герметичный кокон. Моб лежал на спине, глядя в чёрный потолок, но не видел его. Всё его существо было сосредоточено на теле, прижавшемся к его боку. Верити устроил голову у него на плече, его дыхание выровнялось, урчание стало ровным и успокаивающим. Его рука покоилась на груди Моба, пальцы лениво выводили невидимые узоры. Моб закрыл глаза. Усталость навалилась бетонной плитой, но на этот раз она была сладкой. Мороз за окном, кажется, только усилился. Оконное стекло потрескивало от холода. Но здесь, под одеялом, был островок абсолютного тепла, который они создали вместе. Он повернул голову и коснулся губами лба Верити. Кожа всё ещё была тёплой. — О чём думаешь? — прошептал Моб. Его собственный голос казался чужим — хриплым и размякшим от тепла. Верити помолчал. Моб уже привык к этим паузам — он знал, что Верити подбирает слова, словно перебирает гладкие речные камешки в ладони. — Думаю, что ты мёрзнешь по утрам, — ответил он наконец тихим голосом. — Что печка остывает слишком быстро. Что ты забываешь есть, когда долго капаешься в шахте. Моб тихо фыркнул. — Следишь за мной, значит. — Ты плохо следишь за собой. Кто-то должен. Это было сказано так просто, так буднично, что у Моба перехватило дыхание. Он прижал Верити крепче, зарываясь носом в его волосы — странные, невесомые, пахнущие сухой травой. — Завтра нарублю много дров, — пообещал он шёпотом. — Чтобы на всю ночь хватило. И кашу сварю. С тыквой, как ты любишь. Верити промолчал, но урчание стало совсем громким — довольным, сытым. Моб улыбнулся в темноте. Завтра будет хороший день. Рука сама потянулась к лицу Верити, пальцы обвели контур скулы, коснулись виска, заправили за ухо прядь волос. Моб делал это медленно, почти заворожённо, будто видел Верити впервые. В тусклом свете догорающих углей жёлтая кожа казалась отлитой из старого золота. Верити не шевелился, только чёрные провалы его глаз неотрывно следили за каждым движением Моба. Урчание стало тише, словно он затаил дыхание. А потом Моб наклонился и поцеловал его в закрытое веко — туда, где должна была быть глазница. Поцелуй вышел невесомым. Верити дрогнул. Его ресницы — если это были ресницы — затрепетали под губами Моба, и он издал низкий, вибрирующий звук, похожий на вопросительное гудение. — Что ты делаешь? — прошелестел он. В его голосе не было удивления, только мягкое, тёплое любопытство. Так ребёнок спрашивает, зачем взрослый гладит его по голове, хотя сам хочет, чтобы это длилось вечно. Моб не сразу ответил. Он ещё раз поцеловал его висок, потом — край скулы, и только потом пробормотал, не открывая глаз: — Грею тебя. Или ты думал, что только ты умеешь греть? Пауза. А потом — тихое, вибрирующее урчание, которое Моб уже научился распознавать как смех. — Ты смешной, — сказал Верити. — Я серьёзен как никогда, — отозвался Моб, хотя губы его уже растягивались в улыбке. — Я вообще очень серьёзный человек. Просто ты на меня плохо влияешь. Верити промолчал, но его ладонь скользнула вверх и легла на затылок Моба — прохладная, гладкая, успокаивающая. Он чуть надавил, и Моб послушно опустил голову ниже, утыкаясь носом в изгиб его шеи. — Спи, — прошептал Верити. — Серьёзный человек. — Сплю, — отозвался Моб. И — удивительное дело — действительно уснул через пару секунд.