Лабиринт для одного

Я погружаю руку в стену, пальцы проходят сквозь шероховатый бетон. Миг падения в неизвестность, — и подо мной возникает старый ковролин, на руках остаётся пыль извёстки, а в нос ударяет прелый запах сырости. И приходит облегчение. Я там, где мне нужно быть. Сколько себя помню, но в мире, оставшемся по ту сторону, я не мог отделаться от ощущения пропасти между мной и другими людьми, между мной и моим телом, между словами, которые я произносил, и тем, что на самом деле хотел сказать. Эта пропасть становилась уже в редкие минуты одиночества, но никогда не исчезала полностью. Я привык к ощущению инаковости, как привыкают к хронической боли, научившись не замечать её ровно до того момента, пока она внезапно не отступит. И здесь, в этом странном месте она, наконец, отступила. Здесь никто не посягал на моё одиночество. Я уже давно нашёл это место. Укрытая хламом, бетонная стена всегда казалась мне странной. Я не вчера заметил, что в груде старой техники, мебели и прочей утвари появляются новые вещи. Никто из соседей не мог подкидывать их в закрытый гараж. Я мучился над разгадкой, пока один из стульев не застрял на вершине горы рухляди, наполовину погружённый в стену. Бездонная глубина коридоров из оклеенных жёлтыми выцветшими обоями тонких стен и комнат, покрытых однотонным ковролином, манила обещанием безопасной пустоты. Тем, без чего я не мог представить свой комфорт. Абсолютное одиночество. Ни намёка на присутствие человека, кроме хаотично брошенных в комнатах предметов внутри этого искусственного мира. Жёлтый цвет здесь не слепил, как в рекламе, но казался естественным. Точно песок в пустыне или пожелтевшая бумага в архиве. Он напоминал о том, как белые страницы книг медленно, незаметно для глаза вбирают в себя годы, пока не становятся цвета слоновой кости, топлёного молока, пожелтевшей фотографии, на которой запечатлены люди, чьих имён уже никто не помнит. Цельность этого пространства поражала, учитывая его размеры. Даже лампы дневного света, вмонтированные в подвесной потолок не воспринимались как отдельные объекты в день, когда я сделал свой первый шаг в иную реальность. Они были частью общего освещения, лишённого теней и мерцания. Их гипнотическое, навязчиво равномерное расположение делало объекты плоскими, двухмерными. И тем самым мир терял свою реалистичность. Их гул был равномерным инфразвуком, на котором работали знакомые мне трансформаторные будки. Я всегда ненавидел этот звук за его способность вызывать беспричинную тревогу. Но здесь он обволакивал тёплой водой ванны санатория, в которую добавляют немного марганцовки для того, чтобы успокоить тело. Будто бы гудит само пространство, или система вентиляции, или нечто, чему нет названия в человеческом языке. Постепенно я принял этот гул как часть нового мира и перестал его замечать, как перестают замечать шум моря, живя на побережье. Я был очарован этим местом. Уже тогда, в первый день, робко заглядывая за угол в бесконечность, я понимал, что отныне болен этим навсегда. Что настанет миг, когда я решусь. Расчищу груду рухляди в гараже, напишу родным записку не искать меня, соберу рюкзак, протяну руку и шагну в бездну в последний раз. Затем я окажусь среди смыкающихся стен и бесчисленных углов лабиринта жёлтых стен. Когда я смотрю на рисунок обоев в упор, моё зрение теряет фокус, и приходит липкая, обволакивающая ностальгия воспоминаний. В моём детстве были такие обои, и я водил по ним пальцем, засыпая, и узор под подушечкой превращался в карту неведомой страны. Сейчас, стоя в бесконечном жёлтом коридоре спустя тридцать лет, я испытал ту же самую детскую уверенность: это место не враждебно, оно ждёт именно меня. И я пойду к нему в объятия. Под ногами пружинит ковролин — влажный, но не мокрый, с тем особенным запахом, который бывает в офисах, закрытых на выходные, или в гостиничных коридорах в мёртвый сезон, когда система вентиляции работает вхолостую. В застоялом воздухе смешиваются запахи штукатурки, старой мебельной обивки, клея для обоев, картонных папок в архиве, дезинфицирующего средства, которым вымыли пол неделю назад и забыли проветрить… Сознание рождает образы из едва уловимых нот. И совсем тонкий, на грани слышимости, запах работающей проводки, спрятанной в стенах. Весь прошлый месяц по неуверенному шажку, по одной проходной комнатке я изучал это место, впитывая его одновременно странную и до боли знакомую атмосферу. Я не знаю, что или кто создал это место, и насколько оно огромно. Нескольких коридоров, уходящих вдаль на неисчислимые мили мне хватило, чтобы усомниться в том, что я до сих пор нахожусь в известной мне реальности. Настоящий мир не может быть таким чарующим и до мурашек нереалистичным. Но, будь это сном, я не мог бы чувствовать жажду от духоты внутри лабиринта, мои пальцы бы не ощущали лоснящуюся текстуру жёлтых обоев, не могли бы подцепить край и оторвать кусок от гипсокартонной стены. Это место реально. Оно вокруг меня, и я внутри чего-то большего. И в итоге всё, что остаётся во мне, когда я бреду сквозь бесконечность комнат и коридоров, это восхищение, к которому пока не примешивается ничего иного. Я не задавался вопросом, где я нахожусь и как отсюда выбраться. Вопрос «где» утратил смысл в мире, состоящем из бесконечности одинаковых комнат, а вопрос «как выбраться» подразумевал желание выйти, которого у меня не было. Вместо этого, почувствовав усталость, я расстелил куртку на полу в углу комнаты, которая показалась мне чуть более замкнутой и потому чуть более уютной, сел, прислонившись спиной к стене. Через минуту я перестал ощущать стену как отдельный от себя объект — она стала продолжением моей спины, а моя спина стала частью стены, и эта плавная диффузия границ была, возможно, самым точным физическим описанием того покоя, к которому я стремился всю свою сознательную жизнь, не умея ни назвать его, ни достичь. Я обретал спокойствие, которого не мог и представить себе в реальном мире. Здесь, в месте, которое было одновременно так непохоже на знакомый мне мир, и одновременно отражало его отзвуки и краски. Проснувшись, я не сразу понял, сколько времени прошло, потому что свет не изменился ни на йоту, и это отсутствие суточного цикла вызвало во мне не тревогу, а странное, давно забытое чувство свободы от времени как от категории. В обычной жизни каждый мой день был размечен часами и минутами: будильник в шесть сорок пять, маршрутка в семь двадцать, начало рабочего дня, обеденный перерыв, конец рабочего дня, вечерние часы, которые нужно было заполнять делами, чтобы не оставаться наедине с собой, потом ночь — короткий перерыв между двумя рабочими сменами. Здесь времени не было. Не было ни опозданий, ни дедлайнов, ни страха не успеть, ни гонки за призрачным успехом. Свобода пахла нагретой штукатуркой и старым ковролином. Я поднялся и пошёл исследовать пространство с праздным любопытством хозяина новой квартиры, который прикидывает, куда поставить мебель. Комнаты перетекали друг в друга без дверей, под углом или параллельно, и в этих переходах не было архитектурной логики, но была логика иная. Так мысль движется от одной ассоциации к другой, не заботясь о прямых маршрутах. Иногда коридор раздваивался, и я выбирал направление наугад, но ни разу не пожалел о выборе, потому что все пути здесь были равноценны — все они вели из ниоткуда в никуда, и в этом была своя успокаивающая честность. Раньше я любил выходить из дома ранним утром, чтобы пройти по безлюдным улицам. Увидеть пустые детские площадки под белым светом единственного фонаря среди чернильной тьмы. Я засматривался на пустую взлетно-посадочная полосу из панорамных окон ночного аэропорта. Здесь я испытывал похожее чувство безмолвного, всепоглощающего одиночества в густой атмосфере гудящего спокойствия. Периодически я останавливался и прислушивался. Кроме низкого, утробного гула, в пространстве присутствовали и другие звуки — далёкие, на границе слышимости: шаги за стеной, скрежет передвигаемой мебели, обрывок музыки, искажённый расстоянием и акустикой лабиринта. Впервые услышав их, я понадеялся на то, что за поворотом встречу группу людей, но тут же глупая надежда разбудила во мне злость. Я выбрал это место, чтобы быть одному. Поэтому тогда я свернул прочь от звуков, так и не узнав, были ли те люди за поворотом коридора. Теперь я сознательно избегал их, меняя направление, если мне казалось, что шаги приближаются. Не потому, что боялся того, кто мог их издавать, а потому, что любой контакт, любой другой человек нарушил бы то хрупкое, бесценное одиночество, ради которого я сюда пришёл. Я не хотел делить эту тишину ни с кем. Я не хотел снова становиться частью общества с его ритуалами приветствий, вынужденных разговоров и взаимного оценивания. Я хотел быть один — абсолютно, бесповоротно один, — и это желание здесь было естественным, как дыхание. Это место позволяло быть собой. Идти, как и куда вздумается, не думая о косых взглядах, не заботясь о том, что подумают окружающие. И одновременно уединение не пугало, ведь то и дело мне встречались следы пребывания здесь других странников. Пометки на стенах, брошенные в комнатах предметы. Они, конечно, раздражали, но я знал, что не первый здесь. Интересно, куда они все подевались и как давно проходили по моим шагам? Один из них написал: «Нет пути». Постояв чуть в раздумьях над размашистым, небрежным почерком, я так и не понял, что имел в виду таинственный странник. Верно, он совсем отчаялся. Меня не пугала перспектива смерти, ведь в месте, где не существует времени, оно не может иметь ни начала, ни конца. Я взял с собой достаточно припасов, чтобы утолять жажду и голод по пути из одной бесконечности в новую. Первая бутылка воды уже опустела и теперь стояла на табурете в одной из пройденных комнат. Она послужит ориентиром, если я захочу вернуться. Шагая по влажному ковролину, я понимал, что мой побег сюда был неизбежен. Что я пришёл сюда потому, что мне перестало хватать мысленного убегать от реальности в грёзы. Мне было необходимо уединиться в пустом лиминальном ничто внутри бесконечного коридора и череды одинаковых комнат. От мысли, что в реальном мире обо мне волнуются, меня ищут и наконец вспоминают, приходила эйфория. Я не знал, сколько прошло времени с моего ухода, но мою записку уже должны были найти. Я тихо смеялся, представляя замешательство, страх и раскаяние на их лицах. Ведь им даже не придёт в голову искать меня внутри гаражной стены. Но со временем, чем дальше я уходил в жёлтую бесконечность комнат, я начал понимать, что совершенно незнаком с законами этого места. На пути мне начала попадаться мебель, — со следами использования, с потёртостями и царапинами, — раскиданная хаотично по углам, стоящая посреди комнат или торчащая из стен под неправильным углом. Арочные дверные проёмы иногда искажались. Как я и подозревал, оно пыталось отражать реальность, копировать, порой удачно, порой — с ощутимыми искажениями. Звуки были частью его кривого зеркала, как и мебель, и другие предметы, время от времени возникающие на моём пути. Всё это нагоняло тревогу. Необъяснимое, тяжёлое чувство присутствия чего-то иного гудело в висках и катилось шагами бегущих ног где-то далеко за сотнями гипсокартонных стен. Это не было следами человека. Всё инаковое будто бы отражало искажённую волю самого этого места. Оно пыталось быть более приземлённым, более знакомым для меня, как и для случайного странника. Пыталось… заслужить доверие? Тихий, на грани подсознания страх поселился в моём разуме. Я стал оглядываться в поисках той силы, что переставляла мебель с пола на стены, что кидала стулья из бетонной стены моего гаража, что бежала за тонкой гипсокартонной перегородкой топотом множества ног. Но несмотря на все знаки, я был абсолютно один. Лишь один из этих предметов заставил меня остановиться: дверь. Стоящее посреди комнаты стальное полотно с полированной металлической ручкой не отбрасывало тени, но создавало ощутимый диссонанс. Но я протянул руку, с коротким щелчком ручка поддалась. По ту сторону дверного проёма меня ждала ночная улица. Свет горел в окнах домов, ветер шелестел в кронах деревьев, и далёкий механический гул обозначал машины, которые вот-вот покажутся из-за поворота. На улице этого незнакомого мне города не было ни души под чёрным небом. Я вдохнул полной грудью свежий воздух позабытой реальности. Я нашёл выход из жёлтой бесконечности. Но не знал, что делать с этим открытием. С мгновение я размышлял, насколько сильно моё желание уйти от мира. Я действительно хотел закрыться в себе среди жёлтых стен, где были только путь в никуда и бесконечная свобода выбора. Но затем я поймал себя на том, что вспоминаю путь до этой двери, будто бы на глубине сознания ещё была жива надежда однажды вернуться домой. И ведь правда, сколько я мог так испытывать себя? Пару дней или недель, пока моё сознание полностью не затопит гул электрических ламп, а все запахи кроме сырости ковра и старого клея забудутся, как и ощущение ветра на коже… Я и без того чрезмерно потакал своим желаниям, я выбрал побег. И теперь тот не казался мне надёжным вариантом. Ведь я не смогу убегать вечно. Я смогу вернуться сюда позже: я знаю путь. Он за стеной моего гаража. Сколько прошло времени в моём мире? Два дня. За это время все, кто мог, прочитал мою записку. Возможно, меня ищут службы, а дома не утихают споры. Я отсутствовал достаточно, чтобы заявить о себе. К тому же, за этой дверью — совсем не знакомый мне город, возможно, в другом штате и другой стране. Я затеряюсь там ещё на какое-то время, прежде чем решу связаться с семьёй. Ведь по правде я не хотел их мучить, лишь припугнуть. Возможно, сейчас мне стоит пополнить запасы в ближайшем магазине. Услышать эхо людских голосов или увидеть силуэты их фигур в ярких окнах. И, если получится, хотя бы одну ночь провести в постели. Я вернусь к этим жёлтым стенам. Обязательно однажды, а пока… С глубоким вздохом я шагнул в дверной проём. Ноги утонули в траве на опушке парка, подсвеченной жёлтым светом из-за спины. Дверь осталась открытой позади меня, и я сделал пару шагов к улице. От шага к шагу понимая, что это далеко не реальный мир. Небо действительно было чёрным, но плоским, без единой звезды, с редкими лампами, расположенными на равном расстоянии друг от друга. Улица из одинаковых одноэтажных домиков с ровно подстриженным газоном и горящими светом окнами тянулась в бесконечность, а монотонный шорох ветра в листве создавал фоновый шум. Это место не имело ничего общего со знакомыми жёлтыми комнатами, но оно было устроено по тому же принципу: бесконечное повторение, отсутствие источника, имитация жизни без самой жизни. Я не знал, чего ждать в домах, как относиться к далёкому шуму машин и что делать здесь. Это не был выход. Здесь никогда не было выхода. Я опустился на колени в траву, глядя в ночь. Сжал в кулаке синтетические, резиновые травинки. Мне стоило подумать об этом раньше, но моё решение уйти было опрометчивым и спонтанным, как бы я ни хотел думать о нём как о зрелом и взвешенном. Я хотел, чтобы меня искали, чтобы моё отсутствие что-то значило. Но оно ничего не изменило. Я стал ещё одним пропавшим без вести, ещё одним именем среди тысяч, канувших в небытие изнанки мира. Одиночество перестало быть желанным призом, оно стало моим проклятием. Теперь, на иной стороне реальности, откуда я не мог выйти, я понимал это. Мне придётся встретить здесь свою вечность. Стать частью этого мира и принять его правила. Остаются ли ещё варианты кроме того, как идти вечность к недостижимому, надеясь лишь не истратить слабую надежду на возвращение? Я видел: жёлтые стены сомкнулись за мной, и я никогда не найду той, сквозь которую пробрался сюда. Мне стоило признать раньше: попав однажды в закулисье, ты остаёшься в нём навсегда.