make this go on forever

Толпа у подножия подиума — пёстрая масса, скандирующая его имя. Где-то в первых рядах Макс видит тёмно-синее пятно собственной команды, волнующееся словно неспокойное весеннее море, грозящее поглотить случайные разноцветные вкрапления с головой. Максу нравится развернувшийся вид, удовлетворение и гордость покалывают в кончиках пальцев, которые он сцепил за спиной, от улыбки болят скулы и собираются морщинки вокруг глаз. Макс игнорирует то, как по праву руку от него переминается с ноги на ногу Чарльз, отгораживается от исходящей от него волнами ярости, делает вид, что не замечает, как он обходит его стороной, лишь бы не столкнуться плечами, не задеть носком ботинка, не вляпаться ни словом, ни взглядом в грязь по имени Макс Ферштаппен. Они не обменялись ни одним словом после окончания гонки — плотно сжатые губы Чарльза побелели и слились с такой же бледной кожей, превратив лицо в уродливую каменную маску, которую Макс так и не решился подцепить ногтями или ироничным комментарием. Чарльз Леклер игнорирует его существование — Макс отвечает ему той же монетой. Это спорт, и иногда в спорте приходится проигрывать, обидно терять позиции на последних кругах, допускать ошибки, терять драгоценные секунды разрыва между машинами и не иметь возможности нагнать упущенное — Макс пережил всё это за два года в Формуле-1, переживёт и Чарльз. Он ведёт себя по-детски — отказывается праздновать собственное второе место, отводит взгляд в сторону, упирая руки в бока, щурится на солнце и всем своим видом выражает молчаливый протест. Стюарды не дают Максу штраф, он не нарушил правила, это просто “инчидент”, как бы сам Чарльз сказал, окажись он на его месте. Макс улыбается, но внутри него растёт и ширится раздражение, в любой момент готовое лопнуть и оглушить всех стоявших вокруг людей. Ему хочется встряхнуть Чарльза за грудки и заставить его вести себя нормально. Он даже разворачивается в его сторону, заносит ногу, чтобы спуститься со ступеньки своего пьедестала, но Чарльз впервые за этот час поднимает на него взгляд, и Макс, неловко пошатнувшись, остаётся на месте. Кажется, сделай он этот шаг, Чарльз вцепился бы ему в глотку зубами, и Макс не уверен, что раздражает его больше — сам факт того, что Чарльз злился, или то, что он даже не посчитал нужным адресовать эту злость Максу. Смешно — снаружи комнаты отдыха он слышал, как Чарльз разразился долгой сбивчивой тирадой в диалоге с кем-то из команды, забывая английский, смягчая каждую согласную на французский манер, пока совсем не перешёл на трель незнакомых Максу слов. Слышал также мягкое увещевательное “Шарль” в ответ и такие же торопливые попытки успокоить его, сгладить углы перед предстоящей пресс-конференцией. Он мог бы высказаться ему в лицо, но всё, чего Макс удостаивается, это один взгляд — пронизывающая насквозь ярость, холод Ледовитого океана, во льдах которых замерзали корабли. По сравнению с ним бушующие волны у подножья подиума кажутся бурей в стакане, и это раздражает Макса тоже. Шампанское льётся по волосам и затекает тонкими струйками за воротник, Макс слизывает с губ липкую сладость, улыбается и машет фанатам и команде, стоящим внизу, но раздражение проглотило радость от победы целиком, тело покрывается неприятными мурашками, а кончики пальцев холодит, словно он сунул руки под холодную воду. Как будто бы во всём пелетоне хватало людей, недолюбливающих Макса или выражающих открытую неприязнь — как будто бы бывали ситуации и хуже, но холодная ярость в глазах Чарльза не отпускает его до конца церемонии награждения, он не может скинуть её в горячем душе в номере отеля, не может утопить в водке с ред буллом на вечеринке, устроенной его командой. Возможно, думает он, именно в этом и была проблема — его ненавидело столько людей, ненавидило за дело, или из зависти, или из страха, что увидеть среди них Чарльза стало ударом поддых. Он мог бы… Написать ему, или прийти лично, или позвонить, или устроить сцену перед камерами, Максу плевать, какой путь Чарльз бы выбрал, этого всё равно было бы достаточно, чтобы показать, что ему не всё равно. Максу было не всё равно, и это злило и раздражало его так же сильно, как и всё остальное сегодня. — Блядство, — бормочет он под нос, непослушными пальцами доставая из кармана телефон. Он находит в переписках диалог с Чарльзом, последние сообщения — обещание полететь в Монако вместе на самолёте Макса, как раз перед субботней квалификацией, когда всё ещё было нормально. “Вчера” ощущается как событие столетней давности — вчера Чарльз ему улыбался, отвратительно неумело подмигивал и касался плечом плеча. А сегодня он стоит посреди клуба — один. Он прикусывает нижнюю губу, замирает над клавиатурой, не зная, что ему написать. Поздравляю с подиумом сегодня. Дэни спрашивал, почему тебя нет. Хватит вести себя как ребёнок. Он не пишет ничего из этого и останавливается на нейтральном “мы вылетаем завтра в час”. Макс не ожидает от него быстрого ответа или ответа в принципе, возможно, “Феррари” уже подыскала билеты для Чарльза, не спрашивая, почему он вообще от них отказался. Но в ответ ему приходит такое же нейтральное “окей”, и Макс выдыхает. Отлично. Значит, завтра в час. Он залпом допивает коктейль и просит сделать себе новый. Только мысль о встрече с Чарльзом не успокаивает его, а лишь больше раззадоривает, и, засыпая, Макс думает лишь о том, что он скажет завтра и что скажут ему. Что у него попросят сделать. Быть может, Чарльз ждёт, что Макс извинится — совершенно зря, потому что он не нарушал правила. Может, ждёт какого-то покаяния или, наоборот, потока желчи, после которого он сможет бесповоротно сделать вывод, что им не по пути. Что он заслужил своё прозвище среди пилотов формулы — Безумный Макс. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота, становится тесно в собственной коже. Или проблема в водке. Или всё-таки в Чарльзе. Макс ворочается всю ночь в постели и к моменту отлёта чувствует себя так, будто и сам готов вгрызться Чарльзу в горло. Это ощущение не покидает его даже тогда, когда они встречаются у трапа самолёта — Чарльз окидывает его взглядом из-за линз тёмных очков, точёный кадык движется вверх-вниз над тугим воротом кремовой поло, а губы артикулируют тихое невнятное “привет”. Макс едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, бормочет ответное “ага” и взбегает вверх по трапу. Если на пьяную голову он даже не мог представить, что говорить, то на трезвую и невыспавшуюся подавно — и это раздражает его тоже, помимо всего прочего и озвученного ранее. Если Чарльз и чувствует себя уязвлённым ответной холодностью, то не подаёт виду. Они остаются в салоне одни, пилот скрывается в своей кабине и плотно закрывает дверь. Ревут заведённые двигатели. Самолёт слегка потряхивает на разгоне, немного качает при взлёте, но затем они набирают высоту и зависают где-то над белоснежными вихрами облаков. Макс делает вид, что вид из окна интересен ему намного больше, чем то, что происходило в салоне. — Сколько ты ещё будешь делать вид, что меня здесь нет? Макс выдыхает сквозь зубы и медленно поворачивает голову в сторону Чарльза. У него до смешного сосредоточенное лицо — он смотрит на него из-под нахмуренных бровей и снова сжимает губы в тонкую упрямую линию. В его речи даже не слышно привычных мягких французских согласных, как будто он тренировал эту фразу последние полчаса. — Этот вопрос ты должен спрашивать у самого себя, — ровно отвечает Макс, выдерживая на себе колючий холодный взгляд. Это пока не буря, но уже что-то близкое к ней. — Я не прятался от тебя вне комнаты отдыха и не убегал с подиума с шампанским. — Я не… С чего ты решил, что я прятался? Ты меня искал? — Нет, — тут же признаёт Макс и пожимает плечами. Он даже не совсем уверен, что именно значили нотки удивления в чужом голосе. — Но это выглядело именно так. Как будто я должен был пойти искать тебя и спрашивать, что же случилось. — А ты считаешь, что ничего не случилось? — Чарльз склоняет голову чуть вбок, по-птичьи, как сокол на охоте, но Макс был бы более благодарен, если бы они обошлись без ненужных расшаркиваний. — Что ты поступил честно на трассе? — Да. И, если ты заметил, так считают и судьи тоже. — Чушь собачья, — выплёвывает Чарльз, не сводя с Макса внимательных глаз. — Ты заслужил штраф за этот обгон. — Но мне его не выписали. Я ничего не нарушил. Это был гоночный инцидент. — Смеёшься? Ты чуть не вытолкнул меня в ограждение! — Это твоя проблема, что ты решил меня не пропускать. — О, так теперь я плохой пилот? И не заслужил победы? — Я этого не говорил. Ты допустил ошибку, она стоила тебе победы. Дерьмо случается. — Почему-то всегда оно случается рядом с тобой. — Вау, Чарльз, — Макс делает паузу, запускает пятерню в отросшие волосы и сжимает хватку у корней, пытаясь мимолетной болью заглушить рвущуюся наружу злость. — Какого хуя это вообще должно значить? Получается у него из рук вон плохо. Он думал, что ему было бы всё равно, по какому пути пойдёт их диалог, но Чарльз решает зайти дальше и надавить больнее. На лице напротив проскальзывает тень паники, но Чарльз не начинает мямлить и оправдываться — хоть за это можно было бы сказать ему спасибо. — Ровно то, что ты подумал. То, как ты саботируешь чужие победы — я не первый человек на трассе, который с неё чуть не сошёл, что стоило мне очков в турнире, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произносит Чарльз. Непонятно, было ли дело в том, что он старался не сломать перегнутую палку, или в том, что он забыл английский и сейчас отчаянно старался не перейти на трель французского. Он всё же отводит взгляд в сторону, а Макс чуть не смеётся, но давит в себе эти истеричные порывы. — Я не саботирую чужие победы! — А что ты делаешь, по-твоему? Ездишь, соблюдая правила? — Именно это я и делаю, Чарльз! Боже мой! — Нет! А Эстебан? А Дэни? Макс всё же не выдерживает и смеётся, закрыв глаза ладонью. Он даже не может до конца понять, почему — почему рядом с Чарльзом всё обязательно переворачивается с ног на голову. Почему они не могут быть просто соперниками, эталонными врагами на пелетоне, о которых будут писать в СМИ, как во времена картинга. Почему из всех людей, которые его ненавидят, быть может, и правда за дело, за то, что Макс хуевый человек и товарищ по команде, ему не хочется, чтобы так о нем думал именно Чарльз. — Это не смешно, Макс! — в голосе Чарльза проскальзывает какая-то нечитаемая нотка — возможно, он принимает этот смех на свой счёт. Может, думает, что Макс сошёл с ума. Оба этих варианта недалеки от истины. — Нет, это правда не смешно, — в конце концов соглашается Макс, оторвав руку от лица и снова переведя взгляд на Чарльза. — Но в те разы мне выдали наказание, а в этот раз нет. И я не понимаю, причём тут нахрен твоя ошибка и Дэни? — Моя ошибка! Я… Ты мог бы хотя бы извиниться! — Чарльз срывается, теребит пуговицу невозможно узкой горловины своей поло и расстёгивает её. Кадык под бледной кожей дёргается вверх-вниз как маятник. — Я не буду за это извиняться! — Макс повышает голос в ответ, и Чарльз вскидывает руки в воздух, всё же срываясь на французский. За два года в Монако Макс успел выучить язык до уровня покупки в магазине, так что среди быстрого потока выуживает “дерьмо” и “поверить не могу”. — Не верь сколько хочешь, Чарльз. И хочешь совет? — От тебя? Нет. — Научись проигрывать, — всё равно припечатывает Макс, и в салоне самолета повисает тишина. Чарльз больше ничего не говорит, отворачиваясь к своему окну, и Макс поступает так же. По крайней мере, там, снаружи, среди облаков, никто не пытался обвинить его в ошибках, которые он не совершал. Остаток полёта они не говорят друг другу ни слова. В такой же гнетущей тишине они садятся в арендованную машину, которая должна довезти их до дома, и Макс впервые жалеет, что купил квартиру в том же доме, что и Чарльз. Он лезет в телефон, как только садится на заднее сиденье, пролистывает ленту в инстаграме — несколько постов-поздравлений от официальных аккаунтов команд, фотографии его сестры, фотография Чарльза. Макс скорее машинально переходит на его профиль и едва не начинает снова смеяться в голос. — Ты серьёзно? — он поворачивает экран к Чарльзу — он от него отписался, но тот недовольно всматривается в него пару секунд, прежде чем пожать плечами. — Вполне. — Вот это уже правда смешно, — говорит Макс и блокирует телефон. — Как скажешь. Научись проигрывать. Макс бросается этим советом, но сам не чувствует себя победителем — трофей с домашней трассы будет красоваться в штаб-квартире “Ред Булла”, двадцать пять очков подтолкнут его выше к чемпионскому титулу, Кристиан закроет глаза на очередную выходку Макса, потому что дорога к победе никогда не бывает без крутых поворотов; но Чарльз продолжает смотреть на него с оттенком злобы и разочарования в ясных голубых глазах, и Максу кажется, будто он теряет опору из-под ног. Когда они всё же расходятся по своим квартирам, Макс первым делом залезает в душ и долго стоит под горячими струями воды, пытаясь перебить холод, проникший, кажется, в самую сердцевину костей. Потом звонит матери, но не может разобрать ни одного слова из родного нидерландского, а потому торопливо прощается, сославшись на то, что устал после перелёта. Ест какую-то еду, оставленную в холодильнике до вылета на гонку. Несколько часов проводит в симуляторе, пока не ловит себя на том, что уже долгое время гоняет по кругу на трассе в Шпильберге. Это всё и правда смешно. Он знает, что если его отец недоволен, то нужно просто постараться получше — прыгнуть чуть выше головы, проехать чуть быстрее, напрячься чуть сильнее в бесконечных попытках достичь идеала. Он знает, что если Кристиан недоволен его конфликтом с Эстебаном, то ему нужно не высовывать головы или, наоборот, отработать в медиа-день так, чтобы его предыдущую выходку просто забыли. Он знает, что если Даниэль недоволен своей позицией второго пилота, то он просто уйдёт в другую команду, Максу остаётся только стоять в стороне и не подливать масла в огонь. Он знает… Что в этот раз ему нужно прийти и извиниться, даже если он не считает себя виноватым, даже если весь мир пожал плечами и забыл об этом инциденте через несколько часов после гонки. Макс знает, что быть врагом целому миру легко, он был антигероем так долго, что и сам поверил, что не способен ни на что иное. И Чарльз поверил тоже. Макс закрывает лицо ладонями и глухо стонет, а затем торопливо идёт в коридор, надевает тапки и выходит в подъезд, сжимая в руках связку ключей. Только у двери Чарльза задумывается, что тот, возможно, занят, уехал к семье, ушёл из дома, но вряд ли бы он стал отвечать на звонки или сообщения, если бы Макс решил спросить заранее. Поэтому он вдавливает кнопку звонка и ждёт. — Зачем ты здесь? — вместо приветствия цедит Чарльз, открыв дверь лишь наполовину. — Я хочу поговорить с тобой, — сделав усилие над собой, выдохнул Макс. Отлично, он сделал первый шаг, теперь главное, чтобы Чарльз сам не отступил назад. Но именно это он и делает: — Нам не о чем с тобой разговаривать, — и делает шаг вглубь квартиры, чтобы закрыть дверь, но Макс в самую последнюю секунду подставляет ногу, и Чарльз лишь чудом не прижимает её со всей силы. — Убери ногу, Макс. — Нет. — Я отдавлю её, и на следующей неделе ты не сможешь сесть в болид. — О, фантастика. Половина пелотона будет тебе благодарна. — Макс, ты… — Чарльз срывается на французский, что-то про то, что Макс невыносимый придурок, а затем раскрывает дверь шире и кивком головы приглашает его войти. — Если ты пришел снова учить меня проигрывать, я вышвырну тебя из своего дома. Макс только качает головой и нерешительно останавливается в коридоре, пока Чарльз не машет рукой в сторону кухни, где предлагает Максу сесть за барный стул у стойки, а сам отходит к навесным шкафам и достаёт чистый стакан — то ли беспокоится, чтобы Макс не умер от жажды, то ли готовится плеснуть её ему в лицо. — Так о чём ты хотел поговорить? — спрашивает Чарльз, с лёгким стуком ставя стакан перед Максом и выводя того из лёгкого транса. Он переводит взгляд на лицо Чарльза — вежливый наклон головы, слегка приподнятые брови, чуть поджатые губы. Чарльз всегда умел держаться на публике, но глаза его выдают. И Макс, конечно, не ждёт, что Чарльз простит его только за то, что он пришёл, но все равно не может сдержать колкости, вызванной раздражением. — О погоде, — Макс на мгновение переводит взгляд на стакан и собирает кончиками пальцев конденсат. — Сегодня в Монте-Карло жарче обычного. — О, Боже, Макс, ты издеваешься надо мной?! — маска спокойствия на чужом лице идёт трещинами, и Максу от этого становится спокойнее. Как будто бы он всё же не обычный знакомый, которого Чарльз терпит исключительно из вежливости. — Либо говори, либо проваливай отсюда! Я не особо хочу смотреть на тебя… — Чарльз спотыкается, смущённо делает паузу, пытаясь подобрать нужное слово. — Видеть меня, я понял. — И слышать тебя тоже, — добавляет Чарльз, взмахивая рукой, и Макс только в последнее мгновение успевает перехватить её за запястье, прежде чем она заденет стакан с водой. — Я и с первого раза понял, — повторяет Макс, и Чарльз досадливо морщится и вырвает руку, укладывая её на край стойки. — Тогда какого чёрта ты… Молчишь и ничего не говоришь? Постоянно молчишь, в комнате отдыха, на подиуме, в самолёте, даже сейчас! — Ты сам меня избегал! — Макс непонятливо смотрит на Чарльза и чувствует себя очень странно — одновременно злым и растерянным. — Но ты мог найти меня! — И ты бы стал меня слушать? — Конечно, стал бы, Макс, ты… Я думал, что после стольких лет заслужил хотя бы объяснений! — Объяснений чего? Ты же не стал слушать, что допустил ошибку… — Дело не в ошибке, Макс! — взрывается Шарль. Он резко разворачивается и оказывается лицом к лицу с Максом, выставляя руки по обе стороны от него. Его лицо больше не являло собой образец спокойствия и умиротворённости — Макс цепляется за нахмуренные брови, за непонятную эмоцию внутри зрачка, за прикушенныю нижнюю губу, за дёрнувшийся при сглатывании кадык. Чарльз выглядит… Расстроенным. И Макс не должен был поднимать тему “ошибок” и “побед”, но снова говорит не то, что хотел, не то, что должен. Как будто бы всё, что между ними было — это бесконечная лента трассы, с которой им никак не получалось съехать. — Ты тогда… Разговаривал с ними. — С кем? — С Дэни и с Эстебаном. Выяснял с ними отношения. И ругался с ними, потому что тебе было не всё равно! — Ох. Макс смотрит на Чарльза, широко распахнув глаза, и осознание того, что ему пытались донести сквозь два языковых барьера и неловкость ударяет по затылку словно битой. — Но мне не всё равно на тебя, — говорит он, и, прежде чем Чарльз успеет перебить его снова, продолжает: — Я хотел… Извиниться перед тобой за этот обгон. — И за то, что отобрал у меня победу? — во взгляде Чарльза всё ещё плещется что-то незнакомое, уязвлённое, но Макс никогда не врёт, и Чарльзу, он уверен, ложь не нужна была тоже. — Нет, я не извиняюсь за то, что победил. Но если бы я мог, я бы обогнал тебя так, чтобы тебе не к чему было придраться, и чтобы ты не думал, будто мне на тебя всё равно. Чарльз держит зрительный контакт ещё несколько секунд, прежде чем опустить голову и пробормотать “Ох, Макс…”. И Макс не совсем понимает, что это значит, но тянется ладонями к его щекам и обхватывает лицо так, чтобы он снова на него посмотрел. — Вообще, я хотел предложить поиграть в приставку. — В “Марио карт”? — Только если ты хочешь проиграть второй раз за неделю. — О, заткнись, я хорош в “Марио карте”! — Феррари оттуда же берут стратегии по обгону? — Ещё одно слово, Макс!.. Макс смеётся, и Чарльз смеётся тоже, собирая в уголках глаз лучи-морщинки. Максу они нравятся намного больше, чем арктический лёд в глубине его зрачков, но он ничего больше не говорит, а только убирает руки, чувствуя весь оставшийся вечер, как горят ладони от прикосновения к его лицу.