Право на счастье

Сонхва и Хонджун были неразлучны с самого первого дня. Омега безумно любил своего альфу, но страх быть отвергнутым или разрушить то, что уже есть, сковывал его — он так и не решился признаться в своих чувствах. В душном полумраке отельного номера Сонхва метался на кровати. Началась течка. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, а по комнате плотным облаком разлился сладкий, зрелый аромат спелой клубники. Даже во сне этот запах казался отчаянным призывом. — Джуни... — едва слышно прохрипел омега сквозь сон, и по его воспаленной щеке скатилась горячая слеза. В этот момент дверь тихо скрипнула, и в номер вошел Ёсан. Увидев состояние друга, он нахмурился от сочувствия. Подойдя к постели, Ёсан мягко присел на край и нежно погладил Сонхва по влажным от пота волосам. Быстрым, привычным движением он подготовил шприц и вколол омеге сильный блокатор. — Хва... — тихо позвал он. — Опять из-за него? Сонхва с трудом приоткрыл тяжелые веки и едва заметно кивнул. — Угу... Мне так больно, Ёсан-а, — он крепко закусил губу, пытаясь сдержать новый подступающий всхлип. — Тихо, всё хорошо. Скоро пройдет, не волнуйся, я рядом, — успокаивающе прошептал Ёсан, оставаясь с ним, пока лекарство не начало действовать и Сонхва не погрузился в спокойный сон. Утро принесло относительную прохладу, но не облегчение для Ёсана. Он не мог больше смотреть на то, как его друг сгорает от неразделенной (или просто невысказанной) любви. Найдя Хонджуна в коридоре отеля, Ёсан решительно направился прямо к нему. Альфа выглядел уставшим, но, заметив друга, поднял на него вопросительный взгляд. Ёсан остановился в шаге от него, и в его глазах читалась твердая решимость во всем разобраться. Слова Ёсана эхом отдавались в голове Хонджуна, заставляя сердце бешено стучать о ребра. Какая к черту нерешительность? Какое «время на подумать»? Сонхва там один, ему больно, и он звал его. Хонджун сорвался с места, почти не разбирая дороги. Коридор отеля казался бесконечным, но уже через минуту альфа стоял перед дверью нужного номера. Он не стал стучать — знал, что Сонхва не откроет. Достав свой запасной электронный ключ (как у лидера, у него был доступ ко всем комнатам на случай непредвиденных ситуаций), он приложил его к замку. Раздался тихий щелчок. Хонджун толкнул дверь и шагнул внутрь, тут же прикрыв её за собой. В лицо сразу ударил плотный, концентрированный запах. Даже несмотря на вколотый блокатор, в воздухе всё ещё отчетливо ощущался аромат спелой, сладкой клубники, смешанный с горьковатой ноткой чужого лекарства и омежьей тоски. Этот запах пьянил и одновременно заставлял альфу внутри Хонджуна глухо рычать от защитного инстинкта. В комнате царил полумрак, шторы были плотно задернуты. На кровати, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом до самого носа, лежал Сонхва. От звука шагов он вздрогнул и медленно повернул голову. Глаза омеги, опухшие и покрасневшие от слез, округлились от шока, когда он узнал вошедшего. — Джуни?.. — голос Сонхва был совсем слабым, севшим. — Как ты... Зачем ты пришел? Уходи, пожалуйста, я... мне плохо, тебе нельзя здесь находиться. Он попытался натянуть одеяло выше, прячась от пристального, горящего взгляда альфы, но Хонджун не сдвинулся с места. Напротив, он медленно, сокращая расстояние, подошел к краю кровати и сел на матрас, который прогнулся под его весом. — Я не уйду, Хва, — тихо, но с железной уверенностью сказал Хонджун. Его собственный запах — терпкий, успокаивающий, обволакивающий — начал заполнять комнату, мягко подавляя остатки лекарственной горечи. — Хватит от меня прятаться. Сонхва замер под этим взглядом, чувствуя, как от одного лишь присутствия Хонджуна и его родного аромата по телу разливается долгожданное, судорожное облегчение, а на глаза снова наворачиваются слезы. Хонджун не стал ничего говорить. Сейчас слова были лишними. Он просто потянулся вперед и мягко, но настойчиво потянул одеяло на себя, освобождая омегу из его добровольного заточения. Сонхва даже не пытался сопротивляться — у него просто не было сил. В следующий миг сильные руки альфы аккуратно прижали его к крепкой груди. Хонджун забрался на кровать прямо в одежде и потянул Сонхва на себя, укладывая его голову себе на плечо и надежно пряча в теплых объятиями. — Тише, мой хороший, тише... — нежно зашептал Хонджун, утыкаясь носом в разметавшиеся по подушке волосы омеги. От сильного, родного запаха альфы Сонхва судорожно вздохнул. Его затрясло — то ли от отголосков лихорадки, то ли от хлынувших с новой силой слез облегчения. Он уткнулся лицом в шею Хонджуна, пачкая его футболку слезами, и робко, пальцами-ниточками, уцепился за его куртку, словно боясь, что это всего лишь очередной бред из-за течки. Хонджун медленно, размеренно гладил его по спине, успокаивая вздрагивающее тело. Его широкая ладонь скользила от поясницы к лопаткам, а пальцы другой руки мягко запутались в волосах на затылке омеги, массируя и снимая напряжение. Альфа специально дышал глубоко и ровно, делясь своим теплом и позволяя своему успокаивающему аромату полностью окутать Сонхва, заглушая боль и страх. — Я здесь, Хва. Я рядом, — тихо повторял Хонджун, целуя его в макушку и продолжая баюкать в своих руках. — Больше не отпущу. Извини, что заставил тебя так долго страдать. Сонхва постепенно переставал плакать, его дыхание выравнивалось. В этих объятиях, под защитой своего альфы, ему впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно и безопасно. Запах клубники, теперь смешанный с терпким, доминирующим ароматом Хонджуна, стал невыносимо сладким. Присутствие истинного альфы, его горячие ладони на теле и успокаивающий шепот окончательно сокрушили остатки контроля, которые Сонхва так долго пытался удержать с помощью блокаторов. Течка, подстегнутая близостью любимого человека, вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Сонхва жалобно застонал, сильнее вжимаясь в Хонджуна, и его пальцы судорожно вцепились в чужие плечи. — Джуни... пожалуйста... — прошептал омега, умоляюще заглядывая в глаза альфы. В этом взгляде, затуманенном лихорадкой, была вся его многолетняя любовь и отчаяние. — Больше не могу... Хонджун с трудом сглотнул. Разум альфы туманился от сладкого клубничного аромата, который теперь буквально требовал от него заявить свои права на этого омегу. Видя, как сильно Сонхва нуждается в нем, Хонджун отбросил последние сомнения. Он мягко опрокинул Сонхва на спину, нависая сверху, и накрыл его губы горячим, требовательным поцелуем, в который вложил все те чувства, что скрывал годами. Сонхва ответил сразу, сгорая от нетерпения и отдавая себя без остатка. Одежда быстро полетела на пол. Каждое прикосновение Хонджуна к влажной, горячей коже омеги отзывалось в теле Сонхва волной дрожи и долгожданного облегчения. Альфа действовал аккуратно, помня о слабости Хва, но в то же время собственнически и уверенно, доказывая, что отныне этот омега принадлежит только ему. Когда Хонджун наконец вошел в него, Сонхва громко вскрикнул, выгибаясь в спине, и по его щекам снова покатились слезы — но теперь это были слезы абсолютного, оглушающего счастья. Комната наполнилась тяжелым дыханием, тихими стонами и шуршанием простыней. Хонджун двигался размеренно, толчок за толчком выжигая из памяти Сонхва всю прошлую боль и одиночество, заполняя его мысли только собой. Они провели эту ночь вместе, полностью растворившись друг в друге, пока изнуряющая течка Сонхва не сменилась благодатным, исцеляющим сном в объятиях своего альфы. Когда Сонхва открыл глаза, первое, что он почувствовал — это невероятная, обволакивающая легкость во всем теле. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь приятную истому. Вторым ощущением было тяжелое, собственническое тепло: поперек его талии покоилась сильная мужская рука. Сонхва повернул голову и замер. Всего в нескольких сантиметрах от него лежал Хонджун. Альфа уже не спал — он подпирал голову рукой и внимательно, не отрывая взгляда, смотрел на омегу. В его глазах не было привычной лидерской строгости, только мягкое, бесконечное тепло и капля удивления, словно он сам до конца не верил, что это утро они встречают вот так, вместе. Сонхва удивленно захлопал ресницами, а его щеки тут же вспыхнули ярким румянцем. Воспоминания о прошедшей ночи — о его собственных отчаянных стонах, горячих поцелуях Хонджуна и о том, как они растворились друг в друге, — лавиной накрыли его сознание. Омега резко потянул одеяло вверх, пытаясь спрятать затрепетавшее лицо. — Проснулся? — тихо, с хрипотцой в голосе спросил Хонджун. На его губах появилась мягкая, понимающая улыбка. Он не позволил Сонхва полностью закрыться — аккуратно перехватил край одеяла и потянул его вниз, открывая лицо омеги. Хонджун наклонился ближе и нежно коснулся губами его покрасневшей щеки, а затем скользнул пальцами в растрепанные после сна волосы Сонхва. — Джуни... — едва слышно прошептал Хва, все еще ошеломленный происходящим. Сердце в груди застучало быстрее. — Ты... ты не ушел. — И куда я, по-твоему, должен был уйти? — Хонджун тихо рассмеялся, притягивая омегу еще ближе к себе и утыкаясь носом в его шею, где теперь отчетливо смешались их запахи. — Я теперь вообще никуда от тебя не уйду, глупый. Больше никаких блокаторов и слез в одиночестве. Ты мой, Хва. И я очень сильно тебя люблю. У Сонхва перехватило дыхание. Слова, которые он мечтал услышать столько лет, наконец-то прозвучали, заставив его сердце окончательно успокоиться. С этого утра их жизнь изменилась навсегда. Они наконец-то были вместе, принадлежали друг другу душой и телом, но суровая реальность айдольской жизни диктовала свои правила: их отношения должны были оставаться в строжайшем секрете от фанатов, камер и стаффа. Только Ёсан, ставший свидетелем этой драмы, знал их тайну и лишь понимающе улыбался, видя, как преобразился Сонхва. Скрывать такие сильные чувства было непросто, но это добавляло их отношениям особую, трепетную интимность. На публике, во время съемок и шоу, они оставались профессионалами — надежным лидером и заботливым старшим мембером. Но теперь в их случайных взглядах, которые они бросали друг на друга через всю сцену, горел едва заметный, понятный только им двоим огонек. Хонджун стал еще внимательнее относиться к Сонхва, незаметно подвигая ему воду на интервью или приобнимая за плечи во время общих фото. А когда рабочие будни заканчивались, и они возвращались в общежитие, скрытые от чужих глаз, маски сбрасывались. Стоило дверям их комнаты закрыться, как Хонджун тут же притягивал своего омегу к себе, жадно вдыхая ставший родным аромат клубники, который больше не отдавал горечью блокаторов. Сонхва больше не плакал в подушку в одиночестве — теперь он засыпал на крепком плече своего альфы, чувствуя себя в полной безопасности. Эта тайная связь сделала их еще ближе, крепче сплетая их судьбы, которые начались вместе с самого первого дня. Прошло несколько недель. Жизнь в режиме строгой секретности шла своим чередом: репетиции, камбэки, тайные объятия за кулисами и ночи, полные нежности. Но в один из дней привычный ритм полетел к черту. Сонхва сидел в гримерке перед зеркалом, пока стилисты отошли за костюмами. Вдруг внутри, в самой глубине живота, пронеслось странное, ни на что не похожее ощущение — легкий, едва ощутимый, но отчетливый спазм, сменившийся странным теплом. Это не было похоже на обычный голод или боль от усталости. Омежий инстинкт внутри него испуганно встрепенулся. Рука Сонхва сама собой опустилась на живот. Сердце пропустило удар, а по спине пробежал ледяной пот. «Нет, нет, этого не может быть...» — пронеслось в голове. Мысли хаотично заметались. Тот самый день... его внезапная, бурная течка в отеле, Хонджун, который пришел на его зов, и то, как они полностью потеряли контроль, напрочь забыв о контрацепции. Блокаторы, которые он принял до этого, могли просто не сработать против природной силы истинного альфы. Сонхва испуганно уставился на свое отражение в зеркале. Лицо побледнело, дыхание стало частым и прерывистым. Тайные отношения — это одно, но незапланированная беременность прямо в разгар продвижения группы — это катастрофа, которая могла разрушить всё, к чему они так долго шли. Страх за будущее группы, за Хонджуна и за эту крошечную, едва зародившуюся внутри жизнь тяжелым грузом сдавил грудь. Дверь гримерной тихо приоткрылась, и вошел Хонджун, воспользовавшись минутой затишья, чтобы побыть со своим омегой. Заметив бледность Сонхва и то, как тот судорожно прижимает ладонь к животу, альфа мгновенно изменился в лице. Весь его защитный инстинкт тут же пришел в боевую готовность. — Хва? — Хонджун быстро подошел со спины, опустился на корточки перед его креслом и накрыл своими ладонями его дрожащие пальцы. — Эй, посмотри на меня. Что случилось? Тебе плохо? Живот болит? Сонхва посмотрел на него огромными, полными подступающих слез глазами, и его губа задрожала от подкатившей паники. Сонхва судорожно сглотнул, силой загоняя панику поглубже, и попытался выдавить из себя слабую, успокаивающую улыбку. Он мягко убрал руку с живота и слегка сжал ладонь Хонджуна, надеясь, что альфа не заметит, какими ледяными стали его пальцы. — Всё хорошо, Джуни, правда, — голос Сонхва слегка дрожал, но он старался говорить как можно увереннее. — Просто... съел что-то не то на завтрак, наверное. Немного подтошнило и спазм прихватил, но уже отпускает. Не переживай так. Хонджун пристально вгляделся в его бледное лицо, его альфийский инстинкт всё ещё тревожно вибрировал, не желая верить в простую отговорку. Он поднес ладонь Сонхва к своим губам и нежно поцеловал пальцы. — Точно? — переспросил лидер, понизив голос, чтобы их не услышал никто в коридоре. — Ты очень бледный, Хва. Если тебе плохо, я могу поговорить с менеджером, мы перенесем твою часть записи... — Нет-нет, ни в коем случае! — испуганно перебил его Сонхва, даже слишком поспешно. Заметив, как Хонджун удивленно вскинул брови от такой реакции, омега тут же смягчил тон, добавив мягкости: — Правда, Джуни, всё в порядке. Сейчас стилисты вернутся, сделают макияж, и я буду как новенький. Не нужно поднимать панику из-за обычного недомогания. Иди к ребятам, тебе тоже нужно готовиться. Хонджун еще несколько секунд молча смотрел на него, словно пытаясь прочитать мысли, но в конце концов тяжело вздохнул и поднялся на ноги. Он аккуратно погладил Сонхва по щеке, незаметно делясь успокаивающим запахом. — Хорошо. Но если станет хуже — ты сразу мне говоришь, договорились? Никаких «потерплю». — Договорились, — кивнул Сонхва, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины за то, что приходится лгать. Стоило Хонджуну скрыться за дверью, как маска спокойствия мгновенно слетела с лица омеги. Сонхва бессильно опустил голову на руки, тяжело дыша. Скрывать это долго не получится, особенно от истинного альфы, чья связь с ним теперь была слишком сильна. Ему нужно было срочно во всем удостовериться — незаметно купить тест и сделать его, пока никто не видит. Выступление далось Сонхва с огромным трудом. Каждый шаг на сцене, каждый прыжок отзывались внизу живота странным, тянущим ощущением, а от яркого света софитов и резких запахов в зале его то и дело подташнивало. Но он, как истинный профессионал, выдержал до конца, ни разу не подав вида перед камерами. Как только группа вернулась в общежитие, и уставшие мемберы разошлись по своим комнатам, Сонхва понял: тянуть больше нельзя. Заранее спрятанный в кармане куртки тест, который он улучил минутку и тайно купил в круглосуточной аптеке по дороге назад, буквально прожигал дыру. Сонхва тихо, стараясь не шуметь, закрылся в ванной комнате. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали ледяными и влажными от подступающей паники. Сделав всё по инструкции, он положил тонкую полоску на край раковины и отошел на пару шагов, не в силах смотреть на неё сразу. Омега зажмурился, судорожно вдыхая воздух и молясь обо всем сразу: и о том, чтобы это оказалась ошибка, и одновременно чувствуя странный, необъяснимый трепет где-то глубоко внутри. Прошло мучительных три минуты. Каждая секунда казалась вечностью. Сонхва на неслушающихся ногах подошел к раковине и заставил себя открыть глаза. На белой поверхности теста отчетливо, ярко-розовым цветом проступили две полоски. Беременность. У Сонхва подкосились коленки, и он едва успел упереться руками в мраморный бортик, чтобы не упасть. Омега испуганно прижал ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Внутри него, прямо сейчас, рос их с Хонджуном ребенок. Маленькое чудо, рожденное от большой и тайной любви, но появившееся в самый сложный, неподходящий для их карьеры момент. В этот самый момент в дверь ванной тихо, но настойчиво постучали. — Хва? Ты там? — раздался из-за двери тихий, обеспокоенный голос Хонджуна. Альфа весь вечер не сводил с него глаз и чувствовал, что с его омегой что-то не так. — Открой, пожалуйста. Я же вижу, что тебе плохо. Сонхва замер, в панике переводя взгляд с двери на тест, лежащий на раковине. Сонхва судорожно схватил тест с раковины и спрятал его в самый глубокий карман своих домашних штанов. Он быстро включил холодную воду, плеснул себе в лицо, чтобы смыть бледность и следы паники, и изо всех сил постарался выровнять дыхание. Несколько раз глубоко вдохнув, он подошел к зеркалу, поправил волосы и слегка похлопал себя по щекам, возвращая им красок. Сделав вид, что всё в порядке, он повернул замок и открыл дверь. Хонджун стоял прямо на пороге. Он уже успел переодеться в свободную домашнюю одежду, но его лицо было напряженным, а в глазах читалась неприкрытая тревога. Как только дверь открылась, альфа сразу же сделал шаг вперед, внимательно сканируя лицо Сонхва взглядом и пытаясь уловить малейшие изменения в его запахе. Но аромат клубники сейчас был приглушен из-за сильного стресса омеги. — Хва, — тихо и серьезно сказал Хонджун, перекрывая ему путь назад в ванную и мягко беря его за плечи. — Хватит говорить, что всё нормально. Ты сам не свой после выступления. Весь бледный, закрылся тут... Пожалуйста, не чужие же люди. Что происходит? Живот всё еще болит? Сонхва почувствовал, как под его теплыми ладонями сердце снова начинает ускорять бег. Прямо в кармане, всего в нескольких сантиметрах от рук Хонджуна, лежала полоска с двумя яркими линиями. Омеге стоило огромных усилий не опустить взгляд вниз и удержать на лице спокойную улыбку. — Джуни, ну правда, ты слишком сильно переживаешь, — мягко, как можно более естественно ответил Сонхва, аккуратно накрывая ладони альфы своими. — На сцене просто немного переутомился, душно было. Я просто умылся прохладной водой, и мне уже намного лучше. Пойдем в комнату? Я правда очень устал и хочу просто полежать с тобой. Хонджун вздохнул, его плечи немного опустились, но подозрение в глазах так полностью и не исчесло. Он слишком хорошо знал своего омегу, чтобы не почувствовать, что тот что-то недоговаривает. Тем не менее, давить на Сонхва прямо сейчас он не хотел. — Ладно, — согласился Хонджун, притягивая его к себе и нежно целуя в лоб. — Пойдем спать. Но завтра, если это не пройдет, мы идем к врачу, и это не обсуждается. Они пошли в спальню, и Хонджун крепко обнял Сонхва на кровати, укрывая их одеялом. Альфа быстро уснул от усталости, а Сонхва еще долго лежал в темноте, слушая его ровное дыхание, прижимая руку к животу и думая о том, как и когда он сможет сказать Хонджуну правду. Утро наступило слишком быстро. Сонхва практически не спал всю ночь, со страхом и болью вглядываясь в лицо мирно спящего Хонджуна. Мысли о будущем группы, о строгих контрактах и о том, какое пятно эта новость может наложить на карьеру его любимого альфы и остальных мемберов, окончательно сломали его. Всю ночь омега тихо плакал, уткнувшись в подушку, пока не принял самое тяжелое, разрывающее сердце решение: он сделает аборт. Втайне от всех. Ради них. Ради Хонджуна. Пока в общежитии все еще спали после изнурительного камбэка, Сонхва тихо поднялся. Он натянул глубокую кепку, скрыл лицо за черной маской и, стараясь не шуметь, выскользнул из аппартаментов. Раннее утро в частной клинике, куда айдолы иногда обращались ради конфиденциальности, встретило его стерильной прохладой. Сонхва сидел на кушетке в кабинете врача, судорожно сжимая в руках край своей толстовки. На УЗИ ему подтвердили маленький срок, и теперь омега ждал, когда доктор подготовит необходимые документы и препараты. Внутри всё кричало от боли. Каждая клеточка его омежьего тела сопротивлялась этому шагу, но страх перед реальностью был сильнее. В это время в общежитии проснулся Хонджун. Первым делом он потянулся к другой половине кровати, но обнаружил лишь остывшие простыни. Альфа резко сел. Сердце заколотилось от дурного предчувствия. На часах было слишком рано для репетиций. Он обошел всё общежитие — Сонхва нигде не было, а его телефон остался лежать на тумбочке. Хонджун бросился к Ёсану, чувствуя, как внутри нарастает паника: — Ёсан! Ты не видел Хва? Его нигде нет, телефон дома! Ёсан, сонный, мгновенно посерьезнел, вспомнив вчерашнее бледное лицо Сонхва и то, как тот странно держался за живот. Омежий инстинкт подсказал ему страшную, но единственно верную догадку. — Джун... — Ёсан побелел, хватая лидера за плечо. — Вчера Хва был сам не свой. Я думаю... я думаю, он забеременел после той твоей ночи во время течки. И если он ушел сейчас, один, без телефона... Боже, Хонджун, он же сделает глупость! Он испугался за группу! Беги в ту закрытую клинику на третьей улице, он может быть только там! Мир Хонджуна рухнул и перевернулся за одну секунду. Осознание того, что Сонхва носит его ребенка и прямо сейчас от испуга и отчаяния собирается совершить то, что разрушит их обоих, ударило в голову чистым адреналином. Не думая о маскировке, не думая о менеджерах, Хонджун вылетел из общежития и на пределе возможностей побежал в сторону клиники, молясь только об одном: успеть. Успеть остановить своего омегу. Хонджун ворвался в здание клиники, тяжело и хрипло дыша. Его взгляд метался по стерильным белым коридорам. Наплевав на правила и удивленные взгляды персонала, альфа побежал вперед, ведомый лишь своим обострившимся инстинктом, который буквально кричал, что его омега где-то рядом и ему бесконечно больно. Он резко толкнул дверь одного из кабинетов на втором этаже. Сонхва сидел на кушетке. Он уже переоделся в больничную медицинскую рубашку. На маленьком столике рядом с ним стоял медицинский лоток, а врач как раз в этот момент набирал лекарство в шприц. Омега выглядел безжизненным: лицо бледнее стен, под глазами залегли темные тени, а по щекам непрерывно катились беззвучные слезы. Вся его поза выражала глубочайшее отчаяние — он сидел, съежившись и обхватив себя руками за плечи. От резкого стука двери Сонхва вздрогнул и поднял голову. Увидев на пороге растрепанного, запыхавшегося Хонджуна, в глазах которого плескался дикий, первобытный страх, омега замер. — Джуни?.. — сорвался с его губ слабый, испуганный шепот. Хонджун не дал врачу даже вставить слова. В два широких шага он оказался возле кушетки. Мужчина тяжело опустился на колени прямо перед Сонхва, его руки дрожали, когда он обхватил ладонями лицо омеги, заставляя смотреть только на себя. На его собственных глазах выступили слезы. — Хва... Господи, Хва, нет... Пожалуйста, стой, — голос Хонджуна сорвался на хриплый, умоляющий шепот. — Не делай этого. Умоляю тебя, не надо. — Джуни, уходи, так будет лучше... — Сонхва попытался отвернуться, зарыдав в голос, но альфа не позволил, нежно, но крепко удерживая его лицо. — Наша группа... твоя карьера, контракты... Мы всё погубим! Я должен... — К черту контракты! К черту всё, если цена этому — ты и наш ребенок! — вскрикнул Хонджун, и эта отчаянная правда заставила Сонхва замереть. Альфа прижался своим лбом к его лбу, его аромат — сильный, густой, пахнущий защитой и безумной любовью — мгновенно заполнил комнату, окутывая испуганного омегу. — Мы справимся, Хва. Слышишь меня? Я твой альфа. Я защищу тебя, защищу нашего малыша, мы со всем разберемся. Только не отказывайся от нас. Пожалуйста. Сонхва посмотрел в глаза Хонджуна и увидел там столько решимости, боли и бесконечной любви, что его стена напускного мужества окончательно рухнула. Он судорожно вздохнул и, подавшись вперед, упал с кушетки прямо в раскрытые объятия своего альфы, громко и навзрыд плача от хлынувшего облегчения. Больше не нужно было быть сильным в одиночку. Хонджун крепко прижал его к себе, пряча под своей курткой, и поднял твердый, непреклонный взгляд на врача: — Мы уходим. Отменяйте процедуру. Всю дорогу до выхода из клиники Сонхва держался из последних сил. Он намертво вцепился в руку Хонджуна, пряча лицо под глубоким капюшоном толстовки, пока альфа уверенно вел его мимо персонала к парковке. Омега молчал, словно окаменев от пережитого шока и внезапного осознания: всё позади, их малыш спасен. Но стоило дверям машины Хонджуна захлопнуться, отрезая их от внешнего мира, как защитная броня Сонхва окончательно разлетелась вдребезги. Тишину салона разорвал первый, отчаянный всхлип. Сонхва сжался на пассажирском сиденье, закрыв лицо ладонями, и разрыдался в голос. Это были не те тихие, безжизненные слезы, что текли в кабинете врача. Сейчас это была настоящая истерика — бурная, громкая, в которой выходила вся накопленная за последние дни паника, ночной кошмар одиночества, страх совершить непоправимое и глухое, запоздалое облегчение. Его плечи судорожно вздрагивали, а дыхание перехватывало так, что он едва мог вдохнуть. Хонджун даже не завел мотор. Он мгновенно отстегнул ремень безопасности, перелез со своего сиденья ближе к Сонхва и с силой прижал его к своей груди, пересаживая омегу к себе на колени. — Всё, всё, мой хороший... Тише, я держу тебя, — Хонджун сам едва сдерживал слезы, чувствуя, как футболка мгновенно становится мокрой от слез Сонхва. Альфа крепко заблокировал двери машины, создавая для них абсолютно безопасный, скрытый от всего мира кокон. Он зарылся носом в шею Сонхва, выпуская свой запах на максимум. Терпкий, теплый аромат Хонджуна заполнил салон автомобиля, мягко и настойчиво укутывая бьющегося в истерике омегу, убаюкивая его израненный инстинкт. Широкая ладонь Хонджуна беспрерывно гладила Сонхва по спине, а вторая рука осторожно опустилась на его живот, словно альфа физически пытался закрыть и защитить их крошечное чудо от всех бед. — Плачь, Хва-я, выплачь всё, — шептал Хонджун, целуя его в висок, в мокрые щеки, в подрагивающие губы. — Я здесь. Никто тебя не тронет. Никто у нас его не отберет, слышишь? Я с тобой. Больше никакой лжи, никаких тайн между нами. Мы со всем справимся вместе. Сонхва судорожно цеплялся за куртку альфы, утыкаясь ему в плечо. От этого тепла, родного голоса и нежных поглаживаний на животе его рыдания постепенно становились тише. Панический страх медленно отступал, уступая место оглушающей, согревающей вере в то, что его альфа действительно со всем разберется. Они сидели так в обнимку очень долго, пока дыхание Сонхва наконец не выровнялось, и он, обессиленный после бессонной ночи и слез, не затих в самых надежных руках на свете. - Я не хочу тебя держать малышом Хонджун замер, когда услышал эти тихие, надломленные слова. Запах Сонхва — обычно сладкий, клубничный — сейчас снова едва заметно дрогнул от подступающей горечи. Альфа мягко отстранился, чтобы заглянуть в лицо омеги. Он аккуратно поймал его подбородок пальцами, заставляя Сонхва встретиться с ним взглядом. В глазах лидера не было ни капли злости или сомнения, только бесконечная, зрелая нежность. — Посмотри на меня, Хва, — тихо, но очень твердо сказал Хонджун, переводя дыхание. — Ты меня не держишь. Никакой «обязанности» тут нет. Ты правда думаешь, что я остался с тобой только из-за ребенка? Хонджун перехватил ладонь Сонхва и прижал её к своей груди, туда, где бешено, гулко стучало сердце. — Этот малыш — продолжение нашей любви. Той самой, о которой я сам боялся тебе сказать с самого первого дня. Я люблю тебя, Пак Сонхва. Любил задолго до этой ночи в отеле, любил на каждой репетиции, на каждом концерте. Я трусил, боялся разрушить нашу дружбу, боялся за группу. И то, что сейчас внутри тебя растет наш ребенок — это не обуза для меня. Это самое большое счастье, которое ты мог мне подарить. Хонджун наклонился и нежно, с глубоким уважением коснулся своими губами губ Сонхва, скрепляя это признание. Его рука, оставшаяся на животе омеги, согревала своим теплом. — Ты не связываешь меня по рукам и ногам, — прошептал альфа прямо в его губы. — Ты даешь мне крылья, Хва. Мы пройдем через это вместе не потому, что «так надо», а потому что я хочу быть твоим альфой. И хочу быть отцом нашего ребенка. Слышишь? Пожалуйста, никогда больше так не думай. Сонхва всматривался в его горящие глаза, и тяжелый камень, который так долго давил на его сердце, наконец-то окончательно растворился. Хонджун завел мотор. Он понимал, что возвращаться сейчас в шумное общежитие, где в любой момент могут зайти мемберы или стафф, нельзя. Сонхва был слишком истощен — и физически, и морально. Альфа принял единственное верное решение: отвезти своего омегу на отдельную тайную квартиру, которую он использовал как личную студию и убежище от лишних глаз, когда хотелось побыть в абсолютной тишине. Всю дорогу Хонджун правил машиной одной рукой, а второй крепко сжимал ладонь Сонхва, не отпуская его ни на минуту и мягко поглаживая большим пальцем его запястье. Сонхва сидел тихо, прислонившись головой к стеклу, и завороженно смотрел на их переплетенные пальцы. Паника ушла, оставив после себя лишь глубокую, звенящую усталость. Когда они наконец приехали и зашли в квартиру, Хонджун сразу же закрыл дверь на все замки. Здесь, вдали от камер, расписаний и чужих обязательств, они наконец-то были в полной безопасности. Альфа не дал Сонхва даже сделать шага — он аккуратно подхватил омегу на руки. Сонхва тихо ахнул от неожиданности, но тут же послушно обвил шею Хонджуна руками, утыкаясь носом в его плечо. Хонджун донес его до спальни, мягко опустил на большую, мягкую кровать и сразу же начал стягивать с него уличную одежду, помогая переодеться в одну из своих просторных, мягких домашних футболок. Она была большой Сонхва, но зато насквозь пахла Хонджуном. Сам альфа быстро переоделся и лег рядом, мгновенно притягивая Сонхва в свои объятия и укрывая их теплым одеялом до самого подбородка. — Всё, Хва-я. Мы дома, — тихо прошептал Хонджун, устраивая ладонь на его животе и согревая его своим теплом. — Закрывай глаза. Отдыхай. Я буду здесь, когда ты проснешься. Сонхва почувствовал, как по телу разливается благодатное, убаюкивающее тепло. Запах Хонджуна и его надежные руки убаюкивали лучше любого лекарства. Омега уткнулся лицом в грудь своего альфы, переплетая их ноги под одеялом, и впервые за последние дни уснул глубоким, спокойным сном, зная, что теперь их маленькую семью есть кому защитить. Пока Сонхва спал глубоким, безмятежным сонным дыханием, Хонджун аккуратно, чтобы не потревожить омегу, убрал руку с его живота. Он накрыл любимого одеялом до самых плеч, запечатлел невесомый поцелуй на его лбу и тихо выскользнул из спальни. Внутри альфы, несмотря на всю внешнюю решимость перед Сонхва, бушевал ураган. Ответственность давила на плечи бетонной плитой. Ему нужно было принять решения, от которых зависело будущее восьми человек. Хонджун вышел на открытый балкон квартиры. Прохладный вечерний воздух немного остудил лицо. Рука сама потянулась к дальнему ящику кухонного шкафа — там, на самый крайний случай, уже несколько лет лежала нераспечатанная пачка сигарет. Он бросил курить еще во времена трейни, когда пообещал себе, что ничто не повредит его голосу и карьере. Но сегодня был именно тот день, когда тормоза отказали. Раздался тихий щелчок зажигалки. Огонек озарил напряженное лицо лидера. Хонджун сделал первую за долгие годы затяжку. Горький дым обжег легкие, притупляя подступившую к горлу паническую судорогу. Выпустив серую струю дыма в темнеющее небо, он достал телефон. Хонджун понимал, что Ёсан уже наверняка места себе не находит в общежитии. Но звонить Ёсану сейчас означало заставить его нервничать еще больше, к тому же Ёсан был слишком близок к Сонхва и принял бы всё слишком близко к сердцу. Хонджуну нужен был трезвый, крепкий мужской взгляд, тот, кто сможет выслушать его как лидера и как друга, не впадая в эмоции. Он набрал номер Минги. Трубку сняли буквально после первого гудка. Из динамика донесся обеспокоенный, глуховатый голос рэпера: — Хён? Слава богу! Ёсан места себе не находит, ходит по общежитию как призрак. Менеджеры уже спрашивали, где вы. Что происходит? С Хва всё в порядке? Вы где? Хонджун сделал еще одну короткую затяжку, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Сонхва со мной, Минги. На моей квартире. Он спит, — Хонджун заговорил глухо, с хрипотцой, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С ним всё хорошо. Теперь уже всё хорошо. Минги на том конце провода уловил этот тон. Он слишком хорошо знал своего лидера, чтобы понять: случилось что-то грандиозное, раз Хонджун звонит именно ему и говорит таким голосом. — Хён... ты куришь? — тихо, с удивлением спросил Минги, услышав характерный звук выдоха дыма. — Что случилось? Рассказывай. Я могила, ты же знаешь. Хонджун прикрыл глаза, собираясь с силами, и произнес то, что изменит всю их дальнейшую жизнь: — Сонхва беременен, Минги. От меня. И сегодня утром я едва не опоздал... он чуть не сделал аборт, потому что испугался за нас и за группу. На том конце провода повисла оглушительная, тяжелая тишина. Минги переваривал информацию. Хонджун ждал любой реакции: шока, осуждения, паники. Но Минги лишь тяжело, шумно вздохнул в трубку. — Черт... Хён, — голос рэпера стал непривычно серьезным и глубоким. — Хорошо, что успел. Ты как сам? Держишься? Минги помолчал еще несколько секунд, давая Хонджуну понять, что он полностью на его стороне, а затем твердо произнес: — Утром мы приедем. Хонджун от неожиданности даже замер с сигаретой у губ. — Минги, не надо всей толпой... Сонхва сейчас очень слаб, ему нужен покой, он... — Хён, послушай меня, — перебил его Минги, и в его голосе не было ни капли паники, только абсолютная уверенность. — Мы приедем не устраивать разборки. Мы приедем как твоя семья. Мы с Ёсаном сейчас аккуратно поговорим со всеми остальными парнями. Объясним ситуацию. Никто из наших не отвернется от вас с Хва, ты же сам это знаешь. Мы — ATEEZ, мы с первого дня вместе всё дерьмо вывозили, и это вывезем. Хонджун почувствовал, как у него перехватило дыхание, а к горлу подступил тяжелый ком. Он столько лет тащил на себе груз ответственности за группу как лидер, привыкнув всегда быть скалой для остальных. И услышать сейчас такую безоговорочную поддержку от младшего... это дорогого стоило. — Менеджеров и агентство мы завтра возьмем на себя, — продолжил Минги. — Скажем, что у Сонхва сильное переутомился и ты остался с ним. Дадим вам один день передохнуть. А утром, часам к одиннадцати, приедем к тебе на квартиру. Все вместе. Обсудим, что делать с компанией и как защитить вас. Понял? Хонджун бросил окурок в пепельницу и потер переносицу, чувствуя, как бешеное напряжение внутри него наконец начинает немного отпускать. — Понял, — тихо ответил Хонджун. — Спасибо тебе, Минги. Спасибо. — Отдыхайте там. И бросай эту гадость курить, тебе еще для мелкого здоровье пригодится, — уже с легкой, теплой усмешкой добавил рэпер. — До завтра, хён. Когда вызов завершился, Хонджун еще пару минут постоял на балконе, вдыхая прохладный ночной воздух. Теперь он был не один. У него за спиной стояла его группа, его команда, готовая принять этот удар вместе с ним. Он вернулся в теплую спальню, тихо разделся и снова скользнул под одеяло к Сонхва. Омега во сне почувствовал его возвращение, тихо заворчал и сразу же перекатился ближе, утыкаясь носом в грудь своего альфы. Хонджун обнял его, положив ладонь на живот, и впервые за долгое время закрыл глаза с чувством, что они со всем справятся. Утро встретило квартиру мягким солнечным светом. Сонхва проснулся первым за долгое время без тошноты и тревоги — объятия Хонджуна и его успокаивающий запах сотворили настоящее чудо. Альфа проснулся следом, и пока они тихо завтракали на кухне, он мягко подготовил Сонхва к главному: Минги всё знает, и через полчаса парни будут здесь. Сонхва сначала испугался, но Хонджун крепко сжал его руку, напоминая: «Мы вместе». Ровно в одиннадцать часов в дверь раздался тихий, деликатный стук. Хонджун пошел открывать. На пороге стояли они — все шестеро. Лица парней были непривычно серьезными, но в глазах не было ни капли осуждения. Первым в квартиру буквально влетел Ёсан. Наплевав на лидерский авторитет Хонджуна, он протиснулся мимо него и поспешил на кухню, где за столом, вжав голову в плечи, сидел бледный Сонхва. — Хва-я! — Ёсан с ходу упал перед ним на колени, крепко обнимая старшего за талию. — Боже, глупый ты хён... Зачем ты всё сам? Мы же здесь, мы с тобой! Остальные мемберы медленно прошли следом, заполняя небольшую уютную кухню. Увидев Сонхва, они словно по команде смягчились. Сан и Уён сели по обе стороны от омеги, бережно приобнимая его за плечи, а Чонхо молча поставил на стол большой пакет с фруктами и какими-то полезными продуктами, которые они успели купить по дороге. Минги остановился у стены рядом с Хонджуном и ободряюще хлопнул лидера по плечу, показывая, что всё под контролем. — Хён, Сонхва-я, — заговорил Хонджун, беря слово как лидер, но сейчас его голос звучал тепло и семейно. — Минги вчера мне всё сказал. Вы... вы правда думали, что мы вас не поддержим? — Мы одна семья, Хва, — мягко сказал Сан, заглядывая в полные слез глаза омеги. — С самого первого дня. Наш контракт — это просто бумажка для компании, а мы — живые люди. Если у нашего лидера и нашего самого заботливого хёна будет малыш, мы костьми ляжем, но защитим вас от медиа и агентства. Сонхва слушал их, и слезы, которые он так долго прятал, снова покатились по щекам — но теперь это были слезы абсолютного, безграничного счастья. Он больше не был один. Его не отвергли. Его маленького, еще не родившегося ребенка уже любила вся его огромная, сумасшедшая и самая верная команда. Юнхо улыбнулся и протянул Сонхва салфетку: — Так, слезы отставить, тебе теперь волноваться вредно. Давайте лучше думать, как мы будем аккуратно перекраивать график выступлений, чтобы наш главный визуал не переутомлялся. Хонджун-а, у тебя есть план? Все парни выжидающе посмотрели на своего лидера. Хонджун подошел к Сонхва, сел на подлокотник его кресла и уверенно обнял его за шею. Когда Юнхо заговорил о планах и графиках, в комнате на секунду повисла рабочая, сосредоточенная атмосфера. Все мемберы были готовы к серьезному разговору, но напряжение последних дней все еще давало о себе знать. Парням тоже нужно было как-то справиться с эмоциями и осознанием того, что их привычный мир изменился, пусть и в самую лучшую сторону. Чонхо, который всё это время молча стоял чуть поодаль, внимательно всматривался в лицо Хонджуна. Наш макнэ, как всегда, старался казаться самым сильным и непоколебимым, но внутри него тоже бушевала буря переживаний за старших хёнов. Он перевел взгляд на Минги — тот стоял, скрестив руки на груди, высокий, надежный, принявший на себя первый удар этой новости вчера вечером. Не говоря ни слова, Чонхо сделал шаг в сторону и крепко, всем телом прижался к Минги, утыкаясь лбом в его плечо. Минги от неожиданности слегка вздрогнул, но тут же мягко улыбнулся своей фирменной теплой улыбкой. Он опустил одну руку Чонхо на спину, крепко прижимая макнэ к себе в ответ, давая ему молчаливую поддержку. Чонхо редко проявлял свои чувства так открыто, и этот жест показал всем без слов: младшие тоже напуганы, но они стоят друг за друга горой. Сонхва, увидев эту картину, шмыгнул носом и улыбнулся сквозь слезы. Хонджун же, заметив, как сплотились парни, почувствовал, как внутри него окончательно выросла та самая железная уверенность, которой ему не хватало. — План такой, — твердо заговорил Хонджун, переводя взгляд с обнимающихся Минги и Чонхо на остальных ребят. — Прямо сейчас мы никуда не бежим. Нам нужно выиграть время. У нас впереди еще месяц активного продвижения, и этот месяц Сонхва сможет выступать, но с ограничениями. Урежем сложные акробатические элементы, хореографию сделаем мягче. Менеджерам скажем, что у Хва старая травма спины дала о себе знать — в это они поверят сразу. Хонджун спустился с подлокотника и сел рядом с Сонхва, переплетая с ним пальцы. — А вот после завершения промоушена, когда у нас по плану должен быть перерыв перед туром, я лично пойду к директору. Один. И поставлю вопрос ребром. Мы потребуем для Сонхва официальный хиатус по состоянию здоровья. Компания не пойдет на скандал, если мы покажем, что вся группа единогласно поддерживает это решение. — Отличный план, хён, — подал голос Минги, всё еще прижимая к себе притихшего Чонхо. — Мы с парнями на каждой трансляции и интервью будем говорить, как сильно мы ждем возвращения Хва, так что у фанатов не возникнет лишних вопросов. А за кулисами мы будем его личной охраной. Никаких тяжелых сумок и переутомлений. Уён весело подмигнул Сонхва: — Ага, хён, теперь ты у нас официальный принц на каникулах. А еду тебе готовить буду я, никакой вредной студийной лапши! Сонхва слушал их, чувствуя, как его живот окутывает приятное, спокойное тепло. Страх за будущее испарился. С такой защитой в лице Хонджуна и всей остальной группы он чувствовал, что они справятся абсолютно со всем. Когда обсуждение планов закончилось, парни начали потихоньку собираться. Хонджуну нужно было ненадолго съездить в агентство вместе с Минги и Юнхо, чтобы уладить вопросы с расписанием на ближайшие дни и официально зафиксировать «проблемы со спиной» Сонхва. Сану и Уёну поручили съездить в общежитие за вещами старшего, а Ёсан вызвался съездить в аптеку за хорошими витаминами для беременных, которые он уже успел тайно подыскать в интернете. В итоге в тихой квартире остались только двое — Сонхва и притихший Чонхо, который вызвался подежурить у хёна. Сонхва сидел на диване, завернувшись в мягкий плед. На кухне тихо шумел чайник, который Чонхо сразу же пошел ставить. Наш макнэ вернулся в гостиную, неся в руках кружку с теплым ромашковым чаем, аккуратно поставил её на журнальный столик и сел на самый край кресла напротив. Между ними повисла непривычная тишина. Чонхо сидел, опустив голову и разглядывая свои сильные ладони, которыми он обычно крушил яблоки на шоу. Сейчас эти ладони слегка подрагивали. — Чонхо-я? — мягко позвал Сонхва, чувствуя, что младший очень хочет что-то сказать, но не решается. — Всё хорошо. Иди сюда. Макнэ тяжело вздохнул, поднялся и сел на диван рядом с Сонхва, но на некотором расстоянии, словно боялся случайно задеть его или сделать больно. Он посмотрел на старшего своими большими, серьезными глазами, в которых сейчас читалось чистое, детское беспокойство. — Хён... — тихо заговорил Чонхо, и его обычно твердый, сильный голос немного дрогнул. — Ты вчера... ты правда хотел это сделать? Из-за нас? Сонхва отвел взгляд, чувствуя, как укол вины снова кольнул сердце, но скрывать что-то от макнэ теперь не имело смысла. — Я просто очень испугался, Чонхо-я. Испугался, что из-за меня у группы будут проблемы. Вы так много работали... Хонджун так много работал. Я думал, что разрушу всё. Чонхо резко подался вперед и, не выдержав, крепко обнял Сонхва, утыкаясь носом в его плечо. Он сжал старшего в своих сильных объятиях, но тут же испуганно ослабил хватку, помня о его положении. — Никогда больше так не думай, хён, — глухо прошептал Чонхо, и Сонхва почувствовал, как плечо его футболки слегка намокает. Наш железный макнэ плакал. — К черту эту работу, если бы ты... если бы тебя не стало рядом. Ты самый добрый хён. Ты всегда заботишься о нас, готовишь, убираешь, слушаешь наши сопли. Ты — сердце нашей группы. Если бы ты сделал это и страдал в одиночку, мы бы себе этого никогда не простили. Ни я, ни Джун-хён, никто. Сонхва обнял его в ответ, бережно поглаживая по жестким волосам и чувствуя, как внутри разливается невероятная, щемящая нежность. — Обещай мне, — Чонхо отстранился и серьезно посмотрел ему в глаза, вытирая слезы рукавом толстовки. — Обещай, что теперь, если тебе будет тяжело, страшно или захочется поплакать — ты придешь ко мне. Джун-хён — лидер, он решает проблемы. А я... я просто буду рядом. И если кто-то в компании посмеет сказать тебе хоть одно плохое слово, я лично... ну, ты сам знаешь, что я с ними сделаю. Сонхва не выдержал и тихо, искренне рассмеялся, впервые за эти дни чувствуя себя абсолютно счастливым. — Обещаю, Чонхо-я. Спасибо тебе. Наш самый лучший, самый сильный макнэ. Чонхо шмыгнул носом, его лицо снова приняло привычное спокойное выражение, и он заботливо пододвинул к Сонхва кружку с чаем: — Пей давай. Тебе теперь за двоих нужно правильно питаться. А я пойду посмотрю, что у Хонджуна в холодильнике, нужно приготовить тебе нормальный обед. Вот детальное описание этой сцены: Сонхва сидел на диване в гостиной квартиры Хонджуна, обхватив руками кружку с тёплым ромашковым чаем, которую ему принёс Чонхо. Аромат травы немного успокаивал, но внутри всё ещё жило смешанное чувство облегчения и страха перед будущим. Он смотрел на Чонхо, который с непривычной для него суетливостью расставлял подушки на кресле, стоявшем напротив дивана. Чонхо, закончив с подушками, наконец сел. Он выпрямил спину, положил руки на колени и посмотрел прямо на Сонхва. В его взгляде не было обычной мальчишеской весёлости или привычной макнэ-серьёзности; там читалась глубокая, почти взрослая уязвимость и твёрдое решение поделиться чем-то очень важным. — Хён, — начал Чонхо, и его голос, обычно сильный и звонкий, прозвучал тихо и немного глухо в тишине комнаты. — Можешь не отвечать ничего, просто послушай. Я... я знаю, что ты чувствуешь. То есть, я правда знаю. Чонхо сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом, чтобы произнести слова, которые никогда раньше не произносил вслух. Он перевёл взгляд с лица Сонхва на его живот, покрытый мягкой тканью футболки, и на его губах появилась слабая, горько-сладкая улыбка. — Два года назад, — заговорил он снова, и его пальцы непроизвольно сжали ткань брюк, — помнишь ту долгую паузу между нашими камбэками, когда я официально «восстанавливал колено» после травмы? Все думали, что я просто тренируюсь и прохожу реабилитацию. И в компании так думали... почти все. Чонхо снова поднял взгляд на Сонхва, и в его глазах блеснули слёзы. — Это было не колено, хён. — Слова давались ему с трудом, но он продолжал, глядя Сонхва прямо в глаза. — Я тоже был беременный. Эта фраза, произнесённая в тихой квартире, прозвучала как гром среди ясного неба. Сонхва замер, кружка в его руках дрогнула, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Он смотрел на Чонхо с немым вопросом и ужасом, не в силах поверить в услышанное. Наш сильный, всегда такой собранный макнэ... Чонхо сглотнул ком в горле, его лицо исказила тень давней боли, которую он так долго носил в себе. — От Минги, — добавил он, и этот шёпот окончательно разрушил мир Сонхва. Чонхо опустил голову, пряча лицо, и его плечи судорожно вздрогнули. — Никто не знал. Вообще никто, кроме Минги и директора. Минги... Минги тогда был совсем не в себе из-за своего ментального здоровья, ты помнишь ту течку. Это была случайность. Роковая случайность. Когда мы узнали, Минги испугался... он испугался, что это разрушит меня, что компания меня выгонит. Директор поставил условие: хиатус и аборт, или мы оба вылетаем из группы, а на агентство ложится позор. Сонхва слушал его, и слёзы отчаяния, которые он, казалось, все выплакал вчера в машине, снова покатились по щекам. Теперь он понимал, почему Чонхо так отчаянно прижался к Минги утром. И почему Минги так быстро и без вопросов принял новость о Сонхва. — Я сделал это, хён, — прошептал Чонхо, поднимая лицо, залитое слезами. — Я пошёл на это ради Минги, ради группы, ради всех нас. Директор пообещал, что это останется тайной. С Минги мы тогда... мы долго не могли даже смотреть друг на друга. Он винил себя, я винил его, мы оба винили себя за то, что пожертвовали нашим малышом ради карьеры. Чонхо протянул дрожащую руку и накрыл ею ладонь Сонхва, сжимающую кружку. — Я говорю тебе это не для того, чтобы напугать, — твёрдо сказал макнэ, глядя Сонхва в глаза со всей серьёзностью. — Я говорю это для того, чтобы ты знал: ты принял правильное решение. Джун-хён успел. У вас есть шанс сохранить то, что я когда-то потерял. И именно поэтому я костью лягу, но защищу твоего малыша от всего этого дерьма. Я больше никому не позволю пожертвовать жизнью ради нашей мечты. У тебя есть я, хён. И я знаю, какую цену приходится платить за тишину. Больше никаких жертв в одиночку. Обещаю тебе. Сонхва смотрел на макнэ и не мог произнести ни слова. Воздух в комнате словно стал осязаемым, тяжелым, мешающим сделать выдох. В голове эхом проносились слова Чонхо, переворачивая всё, что Сонхва знал о последних годах жизни своей группы. Картинки прошлого складывались в единый, пугающий и болезненный пазл: та внезапная «травма» Чонхо, долгие недели его отсутствия, замкнутость Минги, их странная, звенящая дистанция, которую мемберы тогда списывали на обычную усталость и стресс от напряженного графика. Они все были так слепы. Они строили общую мечту, пока двое из них втайне хоронили свою собственную. Кружка в руках Сонхва едва заметно застучала о стеклянную поверхность стола, когда он наконец опустил её. Его ладони тряслись. — Чонхо-я... — голос Сонхва надломился, превратившись в едва слышный сиплый шепот. — Боже мой... Как же вы... совсем одни... Сонхва не выдержал. Он резко подался вперед, сбрасывая с плеч плед, и пересел с дивана прямо на ковер, к ногам Чонхо. Он обхватил ладонями лицо макнэ, заставляя его поднять опущенную голову. Смотреть на плачущего Чонхо — их несгибаемого, сильного мальчика, который всегда был опорой для старших — было невыносимо. Сонхва прижался своим лбом к его лбу, и его собственные слезы обожгли щеки, смешиваясь со слезами младшего. — Прости нас, — шептал Сонхва, качая頭 головой. — Прости, что меня не было рядом. Что мы ничего не заметили. Как вы вынесли это в одиночку? Минги... ты... Господи, Чонхо-я, мне так жаль... — Не надо, хён, — Чонхо судорожно вздохнул, утыкаясь лбом в плечо Сонхва и позволяя себе наконец-то побыть слабым. — Всё уже прошло. Мы с Минги... мы долго учились просто дышать рядом друг с другом. Мы справились. Но когда вчера Минги сказал мне, что ты... что ты в той же клинике... у меня внутри всё оборвалось. Я думал, что этот кошмар повторяется. Что компания снова сделает это с кем-то из нас. Чонхо отстранился и бережно, с невероятным трепетом опустил свои широкие ладони поверх рук Сонхва, которые тот всё еще держал на своем животе. — Понимаешь, почему Джун-хён так бежал? — тихо спросил макнэ, глядя прямо в глаза омеги. — Минги вчера кричал на него в трубку. Он сказал ему: «Если ты не успеешь, ты сдохнешь от этой вины так же, как до сих пор дохну со своей я». Хонджун-хён знал мою историю. Он знал, через что мы прошли, и он поклялся, что в его семье — в вашей семье — этого не случится. Сонхва замер, осознав всю глубину того, что произошло за последние сутки. Хонджун бежал не просто спасать их ребенка — он бежал спасать их от той черной бездны, в которой уже два года молча жили Минги и Чонхо. Тихий щелчок входной двери прозвучал в затихшей квартире как выстрел. Хонджун буквально влетел в прихожую. На нем не было лица: поездка в агентство, тяжелый разговор с менеджерами, которым пришлось врать про «внезапное обострение травмы спины у Сонхва», и вечное напряжение лидера выжали из него все силы. Он не мог думать ни о чем, кроме своего омеги. Скинув куртку прямо на пол, Хонджун быстрыми шагами направился в гостиную. — Хва-я, я вернулся, всё нормально, мы... — слова застряли у него в горле. Хонджун замер на пороге комнаты. Прямо на ковре, прижавшись друг к другу, сидели Сонхва и Чонхо. Лицо омеги было мокрым от слез, а наш железный макнэ, уткнувшись в его плечо, судорожно вдыхал воздух, пряча глаза. На журнальном столике остывал ромашковый чай. Лидеру не нужны были слова. Взгляд Хонджуна метнулся от заплаканного лица Сонхва к Чонхо, и внутри у него все сжалось от острой, пронзительной боли. Он мгновенно всё понял. Понял, что тайна, которую они с Минги и Чонхо хранили два года, защищая покой группы, теперь открыта. Понял, какой ценой макнэ решил успокоить и поддержать Сонхва. Хонджун тяжело, шумно выдохнул, чувствуя, как у самого сдавило грудь. Он в два шага преодолел разделяющее их расстояние и опустился на колени прямо рядом с ними на ковер. Его сильные руки обвили их обоих, прижимая к своей груди — и своего хрупкого, беременного омегу, и своего до безумия сильного, но так рано повзрослевшего макнэ. — Чонхо-я... — глухо, с нескрываемой дрожью в голосе произнес Хонджун, целуя младшего в макушку и крепче прижимая к себе. — Спасибо тебе. Спасибо, малыш. Чонхо вздрогнул от этого ласкового, чисто отцовского обращения, которое лидер использовал только в самые тяжелые моменты, и сильнее вцепился в толстовку Хонджуна. Сонхва плакал, утыкаясь альфе в шею, чувствуя, как его родной запах — густой, теплый, пахнущий защитой — заполняет всё пространство вокруг них, склеивая их разбитые сердца заново. Они сидели так втроем на полу в полной тишине, нарушаемой лишь тихими всхлипами. Прошлое и настоящее столкнулись в этой комнате, но теперь, когда всё тайное стало явным, эта боль больше не разделяла их. Она объединила их так крепко, как никогда прежде. — Теперь всё будет по-другому, — тихо, но со стальной решимостью в голосе прошептал Хонджун, гладя Сонхва по спине и не отпуская Чонхо. — Я обещаю вам двоим. В этой группе больше никто и никогда не будет плакать в одиночку. Мы защитим нашего малыша. Все вместе. Дверь квартиры, которую Хонджун в спешке забыл закрыть на замок, тихо приоткрылась. В прихожую вошел Минги. Он вернулся следом за лидером, потому что весь путь из агентства его не покидало тяжелое предчувствие. Зная, что Чонхо остался наедине с Сонхва, рэпер интуитивно чувствовал: этот день обнажит старые раны. Минги тихо прошел в гостиную и замер у стены. Картина, открывшаяся ему, заставила его сердце болезненно сжаться. На полу, переплетясь в отчаянных объятиях, сидели Хонджун, Сонхва и Чонхо. Все трое были заплаканы, а воздух в комнате казался густым от смешанных запахов боли, облегчения и горького успокоения. Услышав шаги, Чонхо медленно поднял голову от плеча лидера. Его покрасневшие глаза встретились со взглядом Минги. В этом взгляде рэпер прочитал всё: тайны больше нет. Младший открылся Сонхва. Минги сглотнул подступивший к горлу ком. Он медленно опустился на корточки рядом с ними, протянул свою длинную, сильную руку и осторожно положил ладонь на спину Чонхо, а второй рукой аккуратно коснулся плеча Сонхва. — Хва-хён... — негромко, своим глубоким, низким голосом позвал Минги, глядя на омегу с абсолютной искренностью. — Прости, что мы молчали. Мы просто хотели... хотели оградить вас от этого кошмара. Чтобы вы с Джуном никогда не узнали, каково это. Сонхва, всё еще шмыгая носом, протянул руку и крепко сжал пальцы Минги. В его глазах не было ни капли обиды — только бесконечное сострадание. — Минги-я... глупые вы мои. Вы не должны были нести это одни. Хонджун поднял взгляд на своего рэпера и ободряюще кивнул ему. Лидер понимал, что для Минги и Чонхо этот момент — не просто раскрытие секрета, это начало настоящего исцеления, которого у них не было эти долгие два года. — Ну всё, всё, — Хонджун аккуратно вытер слезы с лица Сонхва и ласково потрепал Чонхо по плечу, помогая им подняться с ковра назад на диван. — Минги прав. Мы молчали, потому что боялись. Но сейчас мы сильные как никогда. Мы извлекли урок из прошлого. Минги сел на подлокотник дивана рядом с Чонхо, и младший сразу же, уже привычно и без прежнего страха, прислонился к его боку. Минги обнял его за плечи, крепко прижимая к себе, словно безмолвно обещая, что на этот раз всё точно будет хорошо. — Раз уж мы все здесь, — Хонджун сел рядом с Сонхва, накрывая его руку своей, — давайте обсудим то, что мы решили в агентстве. Менеджеры схавали историю про спину. На завтрашней предзаписи музыкального шоу Сонхва будет участвовать, но KQ уже дали добро на то, чтобы изменить его позиции. Минги кивнул, возвращаясь к рабочему, собранному тону: — Да. Мы с хореографом уже переговорили по телефону, пока ехали сюда. Всю тяжелую нагрузку, прыжки и резкие выпады в центре мы убираем. Ты, Хва, будешь в основном стоять на задней линии в динамичных моментах, а на твоих партиях парни будут плавно расступаться. Самое главное — завтра на площадке мы с парнями окружим тебя живым щитом. Стафф и фанаты ничего не поймут, они подумают, что это просто концепт ради твоей «больной спины». Сонхва перевел взгляд с Хонджуна на Минги и Чонхо. Рядом со своими альфами, под защитой всей группы, он наконец почувствовал, как внутри него расцветает абсолютное, непоколебимое спокойствие за их с Хонджуном будущего малыша. Едва Минги сел на подлокотник дивана и притянул макнэ к себе, Чонхо не выдержал. Вся та железная выдержка, которую он упрямо демонстрировал последние два года, окончательно треснула. Младший развернулся, уткнулся лицом в грудь Минги, крепко схватил пальцами его толстовку и горько, отчаянно заплакал. Это были слезы, которые он сдерживал слишком долго. Слезы по неслучившемуся малышу, по пережитой в одиночестве боли, по той жесткой несправедливости, которую им пришлось пережить ради сохранения группы. Его плечи судорожно вздрагивали, а из груди вырывались глухие, разрывающие душу всхлипы. Минги замер, чувствуя, как его собственное сердце разлетается на куски. Он зажмурился, сдерживая подступившую к глазам влагу, и обнял Чонхо изо всех сил. Он баюкал его, утыкаясь носом в его макушку, и тихо, хрипло шептал прямо в волосы: — Ну всё, всё, мой хороший... Прости меня. Прости, что не защитил тогда. Поплачь, Чонхо-я, выплачь всё... Я здесь. Я рядом, я держу тебя. Хонджун и Сонхва молча смотрели на них, и их сердца обливались кровью. Сонхва протянул руку и мягко положил ладонь на подрагивающее бедро Чонхо, делясь своим теплом и безмолвно говоря: «Я слышу твою боль, я с тобой». В этой комнате двое альф и двое омег сейчас разделяли одну огромную, тяжелую историю на всех. Но именно сейчас, когда Чонхо наконец-то позволил себе выплакать эту горькую потерю на груди у Минги, а Сонхва обрел надежду на спасение своего ребенка, тучи над ATEEZ начали медленно рассеиваться. Старая рана наконец-то была открыта для того, чтобы зажить навсегда. Минги продолжал бережно укачивать Чонхо, чувствуя, как футболка на груди насквозь промокла от его горьких, непрекращающихся слёз. Каждое судорожное движение плеч макнэ отзывалось в Минги острой, фантомной болью. Наш сильный, несокрушимый Чонхо, который на камерах ломал яблоки голыми руками и брал самые высокие ноты, сейчас казался маленьким, хрупким и совершенно беззащитным. Минги поднял глаза на Хонджуна и Сонхва. В его глубоком, низком голосе, когда он заговорил, послышалась глухая, застарелая тоска: — У него до сих пор болит... — Минги медленно, успокаивающе гладил Чонхо по спине, очерчивая ладонью напряженные лопатки. — Все эти два года. Он только делал вид, что всё забыл и перерос это. Упрямый... Ни разу при мне не поплакал после той больницы. Всё в себе носил, хён. Всё ради нас, ради группы. Чонхо, услышав эти слова, только сильнее сжал пальцами ткань толстовки Минги, издавая тихий, приглушенный всхлип. Он словно возвращал себе право быть слабым за все те дни, когда ему приходилось выходить на сцену и улыбаться через силу. Сонхва, не выдержав, придвинулся ближе по дивану. Он мягко перехватил свободную руку Чонхо и крепко сжал её в своих ладонях. — Теперь мы знаем, Минги-я, — тихо, с бесконечной нежностью сказал Сонхва, ласково поглаживая пальцы макнэ. — Больше ему не придется нести это в одиночку. И тебе тоже. Мы поможем этой ране затянуться, обещаю. Хонджун молча потянулся вперед и накрыл своей широкой ладонью плечо Минги, крепко сжимая его. Этот жест лидера говорил громче любых слов: «Вы выстояли тогда. Спасибо. Теперь моя очередь защищать вас всех». В этой тихой полумрачной гостиной, под мерное поглаживание Минги и тихое дыхание Чонхо, старый кошмар наконец-то терял свою силу, уступая место настоящему, долгожданному исцелению. Чонхо сделал еще один глубокий, судорожный вдох и медленно, постепенно начал затихать. Его плечи больше не вздрагивали так сильно, а хватка на толстовке Минги ослабла. Макнэ аккуратно отстранился, шмыгая носом, и поспешно вытер лицо ладонями, пряча покрасневшие глаза. — Извините... — тихо, смущенно прошептал Чонхо, утыкаясь взглядом в свои колени. Ему, всегда сильному и сдержанному, было непривычно показывать такую слабость перед старшими. — Я не должен был... расклеиться. — Эй, даже не думай извиняться, глупыш, — мягко прервал его Сонхва. Он пересел с дивана ближе к Чонхо, протянул руку и аккуратно убрал растрепавшуюся челку с его лба. — Ты держал это в себе два года. Наоборот, хорошо, что ты наконец-то дал этой боли выйти. Минги тепло улыбнулся, протягивая Чонхо чистую салфетку, и слегка приобнял его за шею, притягивая ближе к себе. — Наш макнэ может быть сильным сколько угодно на сцене, но здесь, дома, ты имеешь полное право плакать, когда тебе больно. Понял? Чонхо послушно кивнул, принимая салфетку, и на его губах впервые за это утро появилась слабая, но настоящая и облегченная улыбка. Тяжелый груз, который он так долго нес на своих плечах, наконец-то стал легче, разделившись на четверых. Хонджун поднялся на ноги и ласково потрепал Чонхо по макушке. — Так, семейные разборки окончены. Чонхо-я, ты обещал посмотреть, что у меня есть в холодильнике и приготовить Сонхва нормальный обед. Минги, поможешь ему. А мы с Хва пока немного передохнем перед завтрашним тяжелым днем. Атмосфера в комнате мгновенно разрядилась, став теплой, уютной и по-настоящему домашней. Старая боль начала уступать место надежде, и теперь вся четверка знала: что бы ни приготовило им будущее, они справятся. Минги притянул Чонхо еще ближе, буквально усаживая его к себе на бок и укрывая в своих широких, надежных объятиях. Он уткнулся подбородком в макушку макнэ, чувствуя, как тот постепенно расслабляется, перетапливая остатки своего напряжения в это такое редкое, но такое нужное им обоим тепло. — Мой маленький... — тихо, с невыразимой нежностью прошептал Минги, качая его из стороны в сторону, словно пытался укачать и убаюкать всю ту боль, что они пережили два года назад. — Всё хорошо. Теперь всё точно будет хорошо. Чонхо, который обычно протестовал против любых телячьих нежностей, сейчас только глубже зарылся носом в изгиб шеи Минги, позволяя себе побыть просто защищенным младшим. Его сильные пальцы всё еще слегка подрагивали, но это был уже не страх — это было очищение. Сонхва, глядя на них, тихонько улыбнулся, и в его сердце укрепилось знание: они не просто спасают новую жизнь, которая сейчас тихо зарождалась внутри него. Они прямо здесь, в этой комнате, заново собирают по кусочкам то, что когда-то было сломано. Хонджун мягко обнял Сонхва за плечи, уводя его в сторону спальни, чтобы дать младшим побыть наедине и дать своему омеге возможность отдохнуть после такого эмоционального потрясения. — Пойдем, Хва-я, пусть посидят, — тихо шепнул лидер, закрывая за ними дверь в гостиную. В комнате остались только Минги и Чонхо. Тихо тикали настенные часы, за окном шумел Сеул, а Минги всё так же бережно гладил Чонхо по спине, шепча ему самые теплые, самые успокаивающие слова, которые копились в его душе долгие месяцы. В спальне царил уютный полумрак. Хонджун помог Сонхва лечь на кровать, бережно укрыл его пледом и сел рядом, не выпуская его прохладную ладонь из своих рук. Сонхва лежал, уставившись в потолок, а по его лицу всё еще катились редкие, тихие слезы. Мысли о Чонхо и Минги не давали ему покоя. — Почему они раньше не сказали? — тихо, с надрывом спросил Хва, поворачивая голову к альфе. В его глазах стояли непонимание и глубокая, щемящая боль за парней. — Почему они скрывали это целых два года, Джун-а? Мы же делим одну комнату, одну сцену, одну жизнь... Как они смогли промолчать? Хонджун тяжело вздохнул и опустил голову, перебирая пальцы омеги. Его голос звучал хрипло и устало: — Потому что они любили нас, Хва. И любили группу больше, чем самих себя. Лидер поднял взгляд, и Сонхва увидел в его глазах застарелую вину. — Ты же помнишь, какое это было время, — тихо продолжил Хонджун. — Два года назад мы только-только начали пробиваться наверх, контракты висели на волоске, у Минги были тяжелейшие проблемы с менталкой. Когда Чонхо забеременел, они оба были в ужасе. ДиректорKQ тогда ясно дал понять: если информация просочится, это конец для ATEEZ. Скандал уничтожил бы всё, ради чего мы пахали годами как проклятые. Хонджун придвинулся ближе и мягко погладил Сонхва по щеке, стирая слезу. — Чонхо сам умолял директора и Минги ничего не говорить остальным мемберам. Он знал, как сильно ты, Юнхо, Ёсан и все парни переживаете за каждого из нас. Наш макнэ не хотел, чтобы мы несли этот груз вместе с ними. Он думал, что если мы узнаем, то начнем бунтовать против компании, разрушим свои карьеры ради них. Они принесли себя в жертву ради нашей тишины и безопасности. Сонхва прикусил губу, сдерживая новый всхлип. Теперь всё встало на свои места. Это была не скрытность — это была отчаянная, болезненная защита. — Минги взял с меня клятву молчания, когда случайно проговорился мне в студии в один из своих срывов, — глухо добавил Хонджун. — Я разрывался на части, Хва. Мне хотелось прибежать к тебе, всё рассказать, обнять нашего макнэ... Но я был связан обещанием. И именно поэтому вчера, когда Минги позвонил мне, а ты был в той клинике... мы оба поняли, что история пытается повториться. И на этот раз я пообещал Минги, что костью лягу, но не допущу той же ошибки. Сонхва потянул Хонджуна за руку на себя, заставляя альфу лечь рядом. Он уткнулся носом в его грудь, вдыхая родной успокаивающий запах, и тихо прошептал: — Спасибо, что успел, Джун-а... Больше никаких тайн. Мы поможем им вырастить нашу кроху, и мы залечим их раны. Все вместе. Прошел ровно год. За это время жизнь группы ATEEZ изменилась до неузнаваемости, но именно так, как они все мечтали в той тихой, залитой слезами гостиной. Хиатус Сонхва, который Хонджун тогда с боем выбил у директора KQ, прошел в абсолютной тишине от прессы, но в окружении бесконечной любви и заботы мемберов. Парни буквально сдували со своего старшего хёна пылинки. Уён, как и обещал, за кулисами и дома контролировал каждый прием пищи, Ёсан следил за витаминами, а Сан и Юнхо оберегали покой омеги от любых внешних стрессов. И вот, этот день настал. Сонхва родил здорового, крепкого мальчика. В палату частной клиники, которую Хонджун арендовал под чужим именем ради безопасности, пустили только самых близких. Сонхва, уставший, но светящийся от абсолютного, ни с чем не сравнимого счастья, полулежал на кровати. Рядом с ним сидел Хонджун, бережно обнимая альфьим крылом своего омегу и не сводя глаз с маленького свертка на руках у Хва. Дверь палаты тихо приоткрылась, и вошли Минги с Чонхо. Они шли первыми от лица всей группы, неся огромный букет цветов и пакеты с подарками. Увидев малыша, Чонхо замер на пороге. Его глаза мгновенно повлажнели, но теперь это были не те горькие, разрывающие душу слезы двухлетней давности. Это были слезы исцеления и чистой радости. Старая рана в его сердце, которую они так долго врачевали вместе с Минги, окончательно затянулась, уступая место новой жизни. — Хён... — шепотом выдохнул Чонхо, подходя ближе к кровати и заглядывая в крошечное личико новорожденного альфочки. — Какой он красивый. На тебя похож. Сонхва тепло улыбнулся и, перехватив ладонь макнэ, аккуратно потянул его на себя: — Хочешь подержать, Чонхо-я? Макнэ испуганно округлил глаза и отшатнулся на полшага, пряча руки за спину: — Нет-нет, хён, я боюсь, он такой маленький... вдруг я что-то сделаю не так? — Иди сюда, глупый, — тихо рассмеялся Минги, мягко подталкивая Чонхо в спину и обнимая его за плечи, даря свою вечную, надежную поддержку. — Ты у нас самый сильный. Ты со всем справишься. Хонджун поднялся с места, уступая младшим пространство, и благодарно кивнул Минги. Год назад они пообещали друг другу, что в их семье больше не будет жертв. И они сдержали это слово. Этот ребенок стал символом их общей победы над страхом, контрактами и прошлым. Чонхо несмело сел на край постели. Сонхва бережно переложил легкий, теплый сверток в его сильные, дрожащие от волнения руки. Макнэ замер, боясь даже вздохнуть, и сверху вниз посмотрел на крошечные пальчики, которые зашевелились под одеялом. Минги наклонился ниже, кладя подбородок на плечо Чонхо и обнимая его сзади. Они вместе смотрели на этого мальчика — на ребенка, которого они защитили все вместе, всей группой. — Привет, малыш, — тихо-тихо, чтобы не разбудить кроху, прошептал Чонхо, и одна одинокая, чистая слезинка счастья скатилась по его щеке, падая на край детского пледа. — Твои дяди всегда будут рядом. Мы тебя никому в обиду не дадим. Когда Сонхва бережно переложил малыша в руки Чонхо, макнэ замер, боясь сделать лишний вдох. Его сильные ладони бережно баюкали легкий сверток, а взгляд был прикован к крошечному лику новорожденного. В этот момент Минги, стоявший за спиной Чонхо, крепче сжал его плечи. Его ладонь медленно опустилась ниже, мягко и осторожно ложась на живот макнэ, едва ощутимо поглаживая сквозь плотную ткань свободной кофты. Чонхо почувствовал это теплое прикосновение, и его губы тронула едва заметная, особенная улыбка. Он поднял глаза на Сонхва, а затем на Хонджуна. В его взгляде больше не было того прежнего, застарелого страха — только тихая, глубокая уверенность и бесконечное доверие к своей семье. — Хён... Джун-хён... — тихо, чтобы не потревожить спящего малыша, заговорил Чонхо, обмениваясь с Минги быстрым, полным нежности взглядом. — Мы с Минги хотели сказать вам первыми. Минги сделал глубокий вдох, его глубокий голос прозвучал мягко, но твердо: — Чонхо на первом месяце беременности. Палата на секунду погрузилась в звенящую, ошеломленную тишину, которая тут же сменилась волной невероятного тепла. Сонхва ахнул, прикрывая рот ладонью, а на его глаза снова навернулись слезы — но на этот раз это были слезы чистейшего, абсолютного торжества справедливости. Хонджун сначала застыл в изумлении, а затем на его лице расплылась широкая, гордая улыбка лидера и старшего брата. — Боже мой... Чонхо-я! Минги! — Сонхва протянул к ним руки, светясь от счастья. — Какое же это чудо... Два года назад они потеряли своего первенца в темноте и одиночестве, сломленные давлением и страхом перед будущим. Но они выстояли, открыли свои раны и позволили любви всей группы исцелить их. И теперь жизнь возвращалась к ним. — На этот раз всё будет совсем по-другому, — уверенно сказал Хонджун, подходя ближе и крепко обнимая Минги и Чонхо вместе с обоими малышами — тем, что уже тихо сопел на руках макнэ, и тем, чье сердце только начинало биться под его сердцем. — Теперь мы знаем, как бороться. Мы построим для наших детей самый безопасный мир. Чонхо прижался спиной к груди Минги, чувствуя его надежное дыхание и ласковую ладонь на своем животе. Страха больше не было. Их общая история, когда-то полная боли, окончательно превратилась в счастливую сказку, которую они будут писать вместе, всей своей огромной и верной семьей. Спустя полгода после рождения сына Сонхва был полностью готов вернуться к тому, что любил всей душой — к сцене и своим фанатам. Восстановление прошло идеально, ведь Хонджун и парни не позволяли ему перетруждаться, а Уён строго следил за его отдыхом и питанием. Первое совместное выступление после долгого перерыва было невероятно эмоциональным. Весь стадион вззорвался криками, когда Сонхва снова занял свое место в центре хореографии. Он двигался легко, уверенно и плавно, а на его губах играла счастливая, сияющая улыбка. За кулисами за ним внимательно приглядывали менеджеры и личные няни, так что Хонджун мог быть абсолютно спокоен за их подрастающего альфочку. Однако теперь все внимание мемберов постепенно переключалось на Чонхо. Наш макнэ уже был на седьмом месяце беременности. Несмотря на приличный округлившийся животик, Чонхо до последнего рвался на сцену и продолжал выступать вместе со всеми, демонстрируя свою фирменную железную выдержку. Конечно, хореографы полностью переписали под него все движения: Чонхо больше не делал резких выпадов и сложных элементов. Парни буквально выстроили вокруг него живой щит. На протяжении всего концерта Минги практически не отходил от него ни на шаг. Во время групповых связок Минги всегда оказывался рядом, аккуратно придерживая Чонхо за талию или незаметно подставляя плечо для опоры, когда макнэ нужно было взять очередную мощную высокую ноту. Фанаты в зале и стафф за кулисами думали, что это просто часть нового, невероятно трогательного и заботливого концепта группы. Никто за пределами круга доверия даже не догадывался, что рэпер оберегает своего омегу и их будущего малыша. Когда концерт подошел к концу и парни выстроились на финальный поклон, Чонхо, тяжело дыша, устало улыбнулся и прислонился спиной к широкой груди Минги. Минги тут же обнял его сзади, мягко укрывая руками его заметный живот, а Сонхва, стоявший с другой стороны, тепло и гордо посмотрел на младшего, незаметно сжав его ладонь. Два года назад они не смогли защитить Чонхо, но сегодня, видя сияющего макнэ на сцене под защитой Минги, Хонджуна и всей группы, Сонхва понимал: они победили. Эта сцена больше не была для них местом страха — она стала местом их общей силы и абсолютного счастья. Финальный поклон завершился под оглушительный рев стадиона. Как только тяжелый занавес опустился, отрезая парней от яркого света софитов, Чонхо резко выдохнул и покачнулся. Вся та железная выдержка, которая держала его на сцене последние два часа, мгновенно испарилась. — Минги... — тихо, сдавленно позвал макнэ, сильнее вцепляясь в руку рэпера. — Кажется... началось. Минги среагировал мгновенно. Он подхватил Чонхо под спину, не позволяя ему упасть, а его лицо за секунду побледнело от волнения. В этот же миг вокруг них образовалось плотное кольцо из мемберов. Хонджун, оценив ситуацию одним взглядом, скомандовал стаффу перекрыть коридоры, чтобы никто из посторонних или фанатов у черного входа ничего не заметил. — Машину к дальнему выходу, живо! — крикнул лидер менеджерам. — Сонхва, бери вещи. Парни, прикройте их. Минги аккуратно поднял Чонхо на руки. Макнэ зажмурился от очередной резкой схватки, утыкаясь носом в шею своего альфы и тяжело, прерывисто дыша. На этот раз не было никакого страха, никакой паники и одиночества, как два года назад. Вокруг них была их семья. В частный роддом, где полгода назад рожал Сонхва, они приехали за считанные минуты. Хонджун лично договаривался с проверенными врачами, поэтому всё было готово к их прибытию. Минги ни на шаг не отходил от Чонхо, крепко держа его за руку в приемном покое и без остановки шепча слова любви и поддержки. Сонхва остался в коридоре вместе с Хонджуном и остальными парнями. Он мерил шагами пространство, то и дело поглядывая на закрытую дверь родильного блока, и тихо молился. Полгода назад Чонхо держал на руках его новорожденного сына, а сегодня Сонхва сам стоял здесь, готовый стать главной опорой для своего младшего брата. Прошло несколько долгих, напряженных часов. Минги всё это время был внутри, разделяя с Чонхо каждую минуту этого тяжелого, но такого долгожданного пути. И вот, глубокой ночью, из-за двери раздался громкий, заливистый и чистый детский плач. Дверь палаты приоткрылась, и на порог вышел Минги. Его глаза блестели от слез счастья, а на лице блуждала уставшая, но самая яркая в его жизни улыбка. Он посмотрел на Хонджуна и Сонхва, которые тут же шагнули к нему навстрежу. — Девочка, — хрипло, сорвавшимся от избытка эмоций половиной шепота произнес Минги. — Здоровая, красивая дочка. Чонхо в порядке, отдыхает. Сонхва со слезами на руках бросился обнимать Минги, а Хонджун крепко захлопал рэпера по плечу, чувствуя, как с сердца окончательно спадает последний осколок застарелой вины. Когда парней наконец впустили внутрь, они увидели Чонхо. Наш сильный, несокрушимый макнэ лежал на кушетке, бледный, но невероятно умиротворенный. На его груди покоился крошечный, завернутый в розовое одеяло сверток. Чонхо поднял глаза на вошедшего Сонхва и слабо, но так тепло улыбнулся. Старший омега подошел ближе, опустился на край кровати и бережно погладил Чонхо по влажным волосам. — Ты справился, мой хороший, — прошептал Сонхва, целуя макнэ в лоб. — Ты самый сильный. Чонхо перевел взгляд на дочку, которая тихонько сопела, уткнувшись ему в ладонь, а Минги сел рядом, обнимая их обоих. Два года назад они потеряли свою мечту в темноте, но сегодня, пройдя через все испытания рука об руку со своей группой, они обрели свое самое главное, абсолютное счастье.