Пчелки, жучки и маяки.

В этом краю не было весны в привычном понимании этого слова. Весна здесь означала лишь то, что туман становился чуть светлее, а дождь — чуть теплее. Скалы, покрытые лишайником, лизал соленый прибой, и воздух всегда пах йодом, водорослями и холодной сталью. Маяк стоял на оконечности мыса Норршер, вдалеке от города Стрёмстад, будто его забыли здесь специально для того, чтобы он служил ориентиром для потрепанных штормами судов. Белое здание с красной крышей, обшарпанное временем, выглядело как кость, торчащая из плоти земли. Грант вышел на смотровую площадку, глубоко вдохнув влажный воздух. Его седые волосы, когда-то бывшие пепельно-русыми, трепал ветер. Ему было сорок, но взгляд его голубых глаз казался старше на десятилетие. Высокий, массивный, но уже слегка обрюзгший от нездоровой еды и отсутствия движения, он держался с прямой спиной, привыкшей к тяжелой работе. В его руках была старая фотография, края которой истерлись от частых прикосновений. Женщина с живыми, смеющимися глазами и растрепанными волосами держала на ладони жука-рогача. Дестини. — Пятая годовщина, — тихо сказал он ветру, пряча фото во внутренний карман штормовки. — Там, где ты сейчас, наверное, тепло. Кораблекрушение случилось неожиданно. Научное судно «Metelyk ta bdzilky» попало в шторм у берегов Исландии. Дестини, энтомолог с мировым именем, отправилась в ту экспедицию за редким видом жужелицы. Она всегда говорила: «В них, в этих маленьких панцирях, скрыта вся сложность мира». Грант тогда остался дома, присматривать за маяком. Он ждал ее звонка. Он так и не дождался. С тех пор он молчал. Точнее, говорил только с радистами проходящих судов, да и то сухо, по делу. Замкнулся в этом бетонном и кирпичном коконе, как улитка в раковине. Соседи из городка давно перестали к нему ходить. «Там живет призрак», — говорили дети. Грант включил старый дизельный генератор, проверяя механизм. Свет маяка вспыхнул желтым, разрезая мглу. Он смотрел на этот луч, уходящий в никуда, и чувствовал, что сам похож на этот маяк: дает свет другим, но внутри у него пустота и масло, смешанное с вековой пылью. *** Кейн родился в Стрёмстаде, но никогда не чувствовал себя его частью. Маленький городок, где все друг друга знают, для рыжего парня с разноцветными глазами был хуже тюрьмы. Проклятие гетерохромии сделало его изгоем еще в детстве. Дети дразнили его, избегали, игнорировали, а учителя старались не смотреть на него подолгу, словно его взгляд мог сглазить. Слишком болтливый, навязчивый, требующий похвалы и слов. Его родители погибли, когда он был совсем маленьким. Он смутно помнил запах бензина и темноту. Детский дом, затем приемные семьи, которые быстро возвращали его обратно. «Слишком странный», — говорили они. «Слишком навязчивый». К двадцати годам Кейн превратился в долговязого юношу с копной ярко-рыжих волос, которую он вечно прятал под капюшоном, и болезненно-бледной кожей. Он учился в университете на агронома, специализируясь на пчеловодстве. Ему нравились пчелы. В отличие от людей, они не смотрели на его с отвращением, лишь мило летали и жужжали, словно пытаясь поговорить с ним. Единственные, у кого было желание с ним поговорить. Для них он был просто частью улья, источником запаха, местом, где можно сесть. Пчелы принимали его без вопросов. Однажды, спасаясь от очередной насмешки однокурсников, Кейн забрел дальше обычного. Он миновал старую лесопилку, прошел по тропе, заросшей вереском, и вышел к обрыву. Вдалеке, на мысе, он увидел его — Белый Маяк. Это было место, которое казалось не частью его реальности. Оно стояло так уединенно, так гордо и одиноко, что Кейн почувствовал к нему притяжение. Он стал приходить сюда тайком, сидеть на холодных камнях внизу, у самой воды, и смотреть, как в сумерках зажигается свет. Это стало его ритуалом. Он убегал от мира, который его ненавидел, к этому столбу света, который не знал о его существовании. Он часто рисовал маяк, помимо пчел в своем блокноте, сидя на траве у скал, которые скрывали его от скандинавского ветра. Зачастую блуждал вокруг, ощущая, что его что-то притягивает к этому старому зданию. Или кто-то. *** Первый раз он увидел Гранта не на маяке, а в городе. В маленьком магазинчике у причала. Кейн покупал хлеб. Грант стоял в очереди впереди него, держа  ящик батареек и консервными банками в больших мозолистых руках. Огромный, седой, с глубокими морщинами у глаз. Он был молчалив и сосредоточен. Когда продавщица попыталась завести разговор о погоде, Грант просто кивнул и вышел, хлопнув дверью. Кейн замер. Его пронзило странное чувство — он увидел в этом мужчине что-то, что не мог еще назвать в тот момент. Такую глубокую, всепоглощающую тоску. Стеклянный взгляд, который смотрит сквозь людей. Ему нужно было… Кейн выбежал из магазина следом, но Грант уже загружал припасы в старый джип и уезжал по дороге к мысу. Кейн понял, что маяк — это его дом. И у этого дома есть хозяин. Такой же потерянный, как и он сам. *** Прошло три недели с той встречи в магазине. Кейн перестал просто сидеть у воды. Каждый день после пар он брал свой старый велосипед и ехал к скалам. Подниматься к самому маяку он боялся. Он прятался за валунами, наблюдая за фигурой в штормовке, которая то заходила внутрь, то выходила проверять прожектор. Грант ни разу его не заметил. Он был погружен в себя, в свои механизмы. Но однажды ливень начался внезапно. Даже для Стрёмстада — слишком резко. Небо налилось свинцом, и вода полилась стеной. Кейн, промокший до нитки, попытался укрыться под карнизом старой лодочной станции, но ветер заносил туда брызги. Его зуб на зуб не попадал. Он дрожал, прижимая рюкзак к груди, спасая конспекты по пчеловодству. И тут он увидел дверь маяка. Она отворилась. Грант стоял на пороге, держа в руках старую керосиновую лампу. Он смотрел прямо на валун, за которым прятался Кейн. — Выходи, — голос Гранта был низким, хриплым от долгого молчания. — Вижу твои рыжие патлы. Кейн замер от страха.  Он совсем не знал этого мужчину, никогда не слышал о нем, никогда не говорил с ним. Но что-то внутри Кейна загорелось. Надежда. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Но холод был сильнее стыда. Парень неловко переступал с ноги на ногу, стыдливо выглянув из-за камня. Он вышел из укрытия, на ходу вытирая лицо мокрым рукавом. Грант окинул его взглядом. Сначала настороженным, почти враждебным. Но потом, заметив, как дрожит парень, как тонка его куртка, он вздохнул и посторонился, пропуская внутрь. Грант не умел злиться. Грант не умел ненавидеть. Он был не таким.  — Заходи, пока не околеешь. И не смей ничего трогать… Выгоню на улицу. Это были не его слова. Но страх заставлял его так говорить. Внутри маяка пахло металлом, маслом и старым деревом. Было темно, лишь лампа в руках Гранта отбрасывала дрожащие тени на винтовую лестницу. Кейн переступил порог. Сердце его колотилось так сильно, что он слышал его в ушах. Он был внутри святилища. Внутри жизни этого человека. Вторым в жизни Гранта, кто вошел сюда. Ох, Дестини, как же Грант скучал по ней. *** Грант молчал почти час. Он поставил на стол чайник, заварил какой-то черный чай с медом и пододвинул кружку к Кейну. Тот сидел на старом табурете, стуча зубами о край кружки. Одежда его паровала от тепла передвижного обогревателя. Кейн был укутан в теплый, мягкий плед, с заботой обернутый вокруг его замерзшего тела. — Сколько раз ты приходил? — вдруг спросил Грант, не глядя на него. Он чистил какой-то механизм, сидя у стола.  Кейн сглотнул. Соврать? Не получится. Седой мужчина уже знал, что Кейн бродит у его территории. Давно. — Ммм, месяца два? — Это много, — отрезал Грант, хмуря брови. Голос был, словно метал, холодный, обвивающий своими железными цепями так, что от вопроса нельзя было сбежать. — Ты наблюдал за мной. Зачем? Разве у тебя нет других занятий? Прямой вопрос, как удар. Кейн сжал кружку. Он хотел сказать что-то умное, объяснить свой интерес научным любопытством к архитектуре маяков. Но вместо этого у него вырвалось: — Меня что-то тянет к... тебе Маяку. Грант замер. Его крупные пальцы, унизанные старыми шрамами, перестали двигаться. Он медленно поднял голову, и их взгляды встретились. Кейн впервые видел его глаза так близко. Серые, как море в шторм, с глубокой синевой в зрачках. Они были холодными и колючими, но Кейн увидел там отражение той же бездны, что жила в нем самом. — Ты ничего обо мне не знаешь, мальчик, — жестко сказал Грант. — И не лги мне. Он встал, и его фигура заслонила свет камина. Кейн почувствовал себя крошечным. — Простите, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая боль, такая искренняя тоска, что Грант, собиравшийся выставить его обратно под дождь, остановился. Грант видел это тысячи раз. Взгляд брошенных щенков. Но этот мальчишка не вилял хвостом. Он просто сидел, мокрый, замерзший, с глазами разного цвета, в которых плескалась пустота. Такой же пустотой плескалось и внутри самого Гранта. С тех пор, как не стало… Грант не хотел делиться своей болью. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Но жалость — чувство, которое он думал убил в себе, — шевельнулась где-то под ребрами. — Допивай, — буркнул он, отворачиваясь. — Когда дождь стихнет, уйдешь. И не приходи больше. Здесь опасно. Скалы скользкие. Он соврал. Скалы были ни при чем. Просто Грант боялся, что если этот мальчишка придет еще раз, он не выдержит и расскажет ему о Дестини. А открывать душу было больно. Это как сдирать свежую корку с незаживающей раны. Он боялся привязаться к кому-либо еще. Нельзя. Кейн послушно кивнул. Но в его голове уже созрела мысль: «Я приду завтра. И послезавтра. И…». Потому что даже такие слова, сказанные грубым голосом, были теплом. Этим теплом он готов был питаться. А Грант был готов делиться этим теплом. Даже если будет лгать себе, что ненавидит этого красно-волосого сорванца. Всему нужно время. *** Кейн нарушил обещание уже на следующий день. Он пришел не к самому маяку, а сел на привычное место у воды и начал возиться с переносным ульем. Он принес его из института, чтобы показать пчел старому профессору, но тот заболел, и Кейн остался с ящиком, в котором гудели несколько сотен медоносных «Карниек». Чтобы они не замерзли от безжалостного морского ветра, улиц был помещен в специальную переноску, закрытую от всего. Грант вышел на площадку, нахмурившись. Спустившись по тропе вниз, он увидел рыжую макушку и услышал странное жужжание. — Кейн!? — грубо прохрипел он, подходя ближе. Кейн вздрогнул и обернулся. — Это, э-э, мои студенческие проекты, — замялся он. — Пчелы. Я учусь на пасечника. Я не хотел вас беспокоить, я просто думал, здесь тихо и никто не будет их пугать. Грант непонимающе смотрел на жужжащую массу, копошащуюся в рамке. Обычный человек испугался бы. Но Грант, уставший от одиночества, любопытно наклонился. — Они кусаются? — Нет, — улыбнулся Кейн. Это была первая улыбка Гранта. — Если их не злить. Они чувствуют страх. Вы... спокойны. Грант фыркнул. «Спокойный». Это было новое слово в его словаре. Внутри него бушевал ураган уже пять лет, но мальчишка, который видел его всего дважды, назвал его спокойным. — Они похожи на маленькие маяки, — вдруг сказал Кейн, показывая на пчел, сгрудившихся вокруг матки. — Все вьются вокруг света. Ищут направление. Грант посмотрел на парня. Ветер раздувал его рыжие волосы, и гетерохромные глаза — синий и зеленый — блестели в свете солнца. В них горел огонь. Живой, настоящий. Грант вдруг понял, что этот мальчишка боится его не меньше, чем он сам боится людей. Но он пришел. Он сидит здесь, на холодных камнях, и пытается наладить контакт. В какую беду Грант влип… Грант глубоко вздохнул и сел на камень рядом, но на расстоянии вытянутой руки. — Расскажи о них, — глухо приказал он. И Кейн заговорил. Он говорил о пчелиных танцах, об улье, об иерархии. Он рассказывал так увлеченно, так искренне, что Грант, сам того не замечая, начал слушать. Гул моря смешался с гулом пчел и голосом юноши. Это был первый раз за пять лет, когда в груди Гранта, в том месте, где была мертвая зона, что-то дрогнуло. Ему показалось, что он слышит смех Дестини — она всегда так же страстно рассказывала о своих жуках. Он резко встал, испугавшись собственных чувств. — Уже поздно, — сухо бросил он. — Иди домой. Кейн сник. Он думал, что они сближаются, но Грант снова закрылся в себе. — Сэр Грант... — начал он. — Просто Грант, — перебил тот, не оборачиваясь. — Я не сэр. И не ищи во мне никого. У меня нет сил на чужих непоседливых детей. Сердце Гранта сжалось от боли из-за собственных грубых слов. Это был не он, он не такой. Он ушел вверх по тропе, оставляя Кейна одного у берега. Кейн смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает обида. Но он понимал — Грант боится. Боится привязаться, боится потерять снова. Кейн знал этот страх. «Я подожду, — пообещал он себе. — Я умею ждать». *** Прошло еще два месяца. Наступил август, но август здесь был таким же серым, как и апрель. Кейн стал приходить почти каждый день. Он приносил с собой еду — бутерброды, горячий чай в термосе, иногда — мед с институтской пасеки. Грант сначала отказывался, ворчал, что его не нужно кормить, но потом сдавался.  Глупый щенок, думал Грант, вечно резвиться вокруг него, пытаясь подобраться ближе. Ему было приятно, что кто-то заботится о нем, даже в такой странной форме. Их общение все еще было похоже на перетягивание каната. Грант разрешал Кейну сидеть на кухне маяка, пока сам чинил генераторы или протирал линзы. Иногда они обменивались парой фраз. Но темы были далекие: погода, состояние волн, здоровье пчел. Кейн ничего не знал о жене Гранта. Он чувствовал это запретной темой, границей, которую нельзя переступать. Но он догадывался. На столе стояла одна чашка, которую никто не использовал. На полке — книга по энтомологии, потрепанная до дыр. Иногда, в сумерках, Грант выходил на площадку и стоял там, глядя в море, словно ожидая кого-то. До одного момента. Однажды туман сгустился настолько, что даже звук сирены был еле слышен. Кейн возвращался из университета поздно, но, несмотря на погоду, инстинктивно повернул к маяку. Он не хотел возвращаться в холодное, одинокое общежитие.  Он хотел убедиться, что там все в порядке у Гранта. Он поднялся наверх, и застал Гранта в технической комнате. Тот стоял у старого радиоприемника, слушая шум. На столе рядом лежала та самая фотография. Грант не заметил вошедшего Кейна. Он тихо говорил в пустоту: — Я знаю, что ты здесь. Я знаю, что я дурак. Но я не могу... Если бы я тогда поехал с тобой, если бы я был в этом чертовом судне, может быть... я бы мог тебя спасти. Или хотя бы умереть с тобой… Кейн замер. У него перехватило дыхание. Впервые он видел Гранта таким — сломленным. Огромный, сильный мужчина стоял, сгорбившись, и его плечи дрожали. — Грант, — тихо позвал Кейн. Он даже не понял, что сказал что-то, выдав себя. Грант обернулся. Его глаза были влажными, но он тут же смахнул слезу, превратив лицо в каменную маску. — Ты что здесь делаешь? — голос сорвался на крик. — Я же сказал тебе не шастать в туман! Здесь опасно! Он был зол. Не на Кейна. Не на что-либо. На себя. На то, что не смог контролировать свои эмоции. Он словно отключился. Он не должен был делать того, что последовало за этим: Грант грубо схватил парня за загривок, потянув за собой к выходу. Мужчина даже не осознавал, что творит из-за отчаяния. — Не надо, — прошептал Кейн. — Не прячься от меня. Я знаю, что такое боль. Я знаю, каково это — быть одному. Грант замер. Он смотрел на тонкие пальцы, сжимающие его руку. На бледное лицо, искаженное отчаянием. — Что ты знаешь? — прошептал он. — Проваливай. Уходи! Дверь за Кейном захлопнулась с таким стуком, что тот дернулся, потеряв равновесие, свалился на уставшие ноги. Мощнейший ветер завывал, а грубые, холодные волны моря плескались о скалы, забрызгивая капли повсюду.  Кейн поскользнулся, спускаясь с холма, на котором стоял маяк. Покатившись кубарем, он упал в воду, где шторм только набирал обороты. Крики о помощи не было слышно. Никто не поможет. *** Грант стоял у окна, смотря вдаль. Море бушевало так впервые, соответствуя его настроению. Блондин корил себя за этот поступок. Что он натворил? Он ненавидел себя за это, оттолкнув этого парнишу. Он навсегда запомнил отчаяние и предательство в глазах Кейна. Замерев на месте, мужчина заметил красную копну волос в воде. Бессознательное тело парня плыло по течению в море, все дальше от берега.  Боже, его уносило волнами в море?! Что он наделал. Грант со скоростью света, молниеносно вылетел из здания. Спустившись к берегу, он прыгнул в воду, собрав все силы, поплыл за Кейном. В голове мелькали самые ужасные мысли: вот он, светящийся ярким светом нежности, Кейн сидел у него в зале, рисуя на пчел, болтая ногами. Вот Кейн рассказывает, что на самом деле пчелы не могут летать! Вот Кейн, захлебывающийся водой без сознания— Грант никогда не думал, что имеет такую выдержку. Плыть против волн в шторм, туман, дождь… Мужчина хватает худощавое тело, перекидывая его себе на спину и цепляет руки себе вокруг шеи, что бы тот не потерялся в этой суматохе шторма. Он успел. *** Сознание возвращалось к Кейну медленно, словно он всплывал из самой глубины океана. Сначала был шум — тот самый, что мешался с болью в груди. Потом холод, который постепенно сменялся теплом. А потом — голос. Хриплый, надорванный, но такой родной. Он почувствовал шевеление рядом. Грант сидел на полу у дивана, спал. Видимо просидел здесь всю ночь, борясь за жизнь Кейна. Ох точно, он чуть не умер. Он с трудом разлепил веки. Свет керосиновой лампы резал глаза, и он зажмурился, закашлявшись. В груди что-то хрипело, горло саднило от соленой воды. — Отлично, кашляй, кашляй, — услышал он голос Гранта, и в нем не было привычной злости. Только паника. Настоящая, животная паника. — Всю воду выкашляй. Дыши, ну же, дыши! Тот стоял на коленях рядом с диваном, на который его, видимо, положили. Мокрые седые волосы прилипли ко лбу, рубашка промокла насквозь и прилипла к мощной груди. Глаза — красные, воспаленные, с темными кругами под ними. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Будто сам только что выбрался из воды. — Ты... ты мокрый, — прохрипел Кейн, и вместо того, чтобы испугаться, он улыбнулся. Слабо, но искренне. — Ты прыгал за мной? — Заткнись, — выдавил Грант, и его голос дрогнул. Он провел шершавой ладонью по лбу Кейна, проверяя температуру. — Ты чуть не утонул. Совсем дурак, да? Зачем ты пошел в этот чертов туман? Зачем? Я же сказал... Он не договорил. Голос сел, и Грант уткнулся лицом в ладони, содрогаясь всем телом. Кейн смотрел на него с изумлением. Он никогда не видел Гранта таким. Сильный, массивный мужчина, который казался неприступной скалой, сейчас сжимался от рыданий, пряча лицо. — Грант... — Кейн протянул руку и коснулся его мокрых волос. — Ты плачешь? Это из-за меня? — Я чуть тебя не убил, — прошептал Грант, поднимая голову. В его серых глазах стояли слезы. — Я вышвырнул тебя, как щенка. Я накричал на тебя. Я... если бы ты утонул, я бы себе никогда не простил. Он схватил Кейна за плечи, притягивая к себе, и Кейн оказался в крепких, влажных объятиях. Грант прижимал его так сильно, что ребра заныли, но Кейн не жаловался. Наоборот, он прижался в ответ, чувствуя, как сердце Гранта колотится у самого уха. — Прости, — шептал Грант, утыкаясь носом в его мокрые рыжие волосы. — Прости меня, Bee. Я не хотел. Я просто испугался, что ты увидишь меня таким. Слабым. Сломленным. Я боялся, что ты уйдешь, как все. — Я не уйду, — выдохнул Кейн, и его голос дрожал, но он все равно улыбался. Он всегда улыбался, даже когда было больно. — Ты меня не прогонишь. Даже если будешь кричать. Даже если будешь толкать. Я буду приходить снова и снова. Потому что ты — мой маяк. Грант отстранился, взял лицо Кейна в ладони и посмотрел прямо в эти разноцветные глаза. В них не было страха. Только любовь, такая яркая и навязчивая, что невозможно было сбежать. *** — Моя жизнь закончилась, когда меня оставили родители одного, — начал рассказывать Кейн, попивая чай. — Я знаю, каково ждать, когда никто не придет. И я знаю, каково умереть внутри, но продолжать дышать. Грант видел, как дрожат ресницы юноши, как на его щеках от холода и слез выступает красный румянец. И Грант сдался. Он перестал бороться. Он больше не может отталкивать его. Он обнял его. Это были не просто объятия. Это было избавление. Грант прижал худощавого парня к своей груди, зарываясь лицом в его мокрые рыжие волосы, пахнущие дымом и мёдом. Он сжал его так крепко, словно боялся, что тот растворится в тумане, как Дестини. Кейн, ошеломленный, сначала напрягся. Но потом почувствовал, как тепло мощного тела окутывает его. Он всхлипнул, прижимаясь к Гранту, обхватывая его руками за широкую спину, вдыхая запах машинного масла, морской соли и старого дерева. — Прости, — прошептал Грант глухо в его волосы. — Destiny убила бы меня за такое поведение. Я отталкивал тебя, потому что боюсь привыкнуть. Боюсь, что ты тоже уйдешь. Они сидели на кухне, согреваясь после внепланового заплыва. Узнавали друг о друге все больше. Привыкали друг к другу. *** Теперь их отношения изменились. Грант больше не прятал взгляд и не скрывал свою боль. Он начал рассказывать о Дестини — по кусочкам, по обрывкам. О том, как они встретились, как она ездила в экспедиции и привозила ему сувениры — засушенных жуков в смоле. Кейн слушал его, не перебивая. Он не ревновал. Он тоже полюбил её. Любит её, как и Грант. Он понимал, что Дестини была целым миром для Гранта, и не пытался занять ее место. Он просто хотел занять пустоту рядом, чтобы Грант не был один. Он приносил свои конспекты, показывал Гранту рисунки строения крыльев, схемы ульев. Грант, в свою очередь, учил его работать с металлом, показывал, как чинить генератор, как настраивать линзы маяка. Это был странный союз — старый смотритель и молодой пасечник. Однажды, во время очередной бури, когда ветер выл так, что старые камни дрожали, электричество отключилось. Грант и Кейн сидели на кухне при свечах. За окном была сплошная тьма, даже огней города не было видно. Кейн сидел на полу, поджав ноги, и перебирал свои инструменты. Грант стоял у окна, всматриваясь в туман. — Я часто думаю, — начал Грант, не оборачиваясь, — что смысл моей жизни в том, чтобы быть светом для других. Я направляю корабли, чтобы они не разбились о скалы. А сам стою на этих скалах. Иронично, правда? Кейн улыбнулся. — Тогда ты мой свет. Ты направил меня. Грант фыркнул, но улыбнулся краем губ. — Ты смешной парень, Кейн. — Я знаю. Они замолчали. Кейн вдруг встал и подошел к Гранту. Он положил свою руку на ладонь мужчины, лежащую на подоконнике. — Грант... я хочу спросить... ты счастлив? Грант повернулся к нему. В тусклом свете свечей лицо Кейна казалось почти светящимся. Разноцветные глаза смотрели серьезно, без тени улыбки. — Я не знаю, — честно ответил Грант. — Я не знаю, что такое счастье. Но... когда ты рядом... мне становится теплее. И дышать легче. Да, я счастлив. Ты моё счастье. Кейн прикусил губу, чтобы не расплакаться. — Ты тоже моё… Счастье , — прошептал он. И они снова обнялись. Медленно, осторожно. Грант поглаживал рыжие волосы Кейна, чувствуя их мягкость. Он опустил голову и поцеловал парня в макушку. В этом жесте не было похоти, была лишь нежность, бережная, как прикосновение к чему-то очень хрупкому. Кейн поднял голову. Их взгляды встретились. Грант видел в глазах юноши такой же голод, какой чувствовал внутри себя. Только его голод был по теплу, по пониманию. Грант уже давно не чувствовал ничего подобного. Он притянул Кейна ближе, утыкаясь носом в его висок. — Боюсь, что я тебя испорчу, — выдохнул Грант. — Ты не испортишь, — прошептал Кейн. — Ты спасешь. *** Прошел еще месяц. Осень вступила в свои права. Дожди стали холоднее, дни короче. Кейн теперь не уходил с маяка дотемна, а иногда и оставался ночевать, когда буря смывала дороги. Очень часто. Маяк стал его домом. Кейн перенес все свои вещи, как иначе? Грант смотрел, как Кейн работает над своими проектами. Парень сидел за столом, при свете керосиновой лампы, и аккуратно склеивал части коллекции насекомых, которую начал собирать. Кейн решил, раз уж Дестини любила энтомологию, он тоже сможет. Это словно связывало их троих. — Это майский жук, — говорил Кейн, показывая Гранту готовый экспонат. — Вот здесь у него усики, видишь? — Да, — отвечал Грант, садясь рядом. — Дестини говорила, что это семейство пластинчатоусые. Кейн посмотрел на Гранта. Тот улыбался, вспоминая. И в этой улыбке не было боли — только светлая грусть. — Ты любишь ее, — сказал Кейн. — Безумно, — выдохнул Грант. — Но... знаешь, Кейн. В последнее время я стал замечать, я смотрю на тебя и думаю, что, возможно, мне дали второй шанс. Не заменить ее, нет. Начать заново. Кейн замер. Он положил жука и повернулся к Гранту. — Я тоже её люблю, Грант, она прекрасна. — Знаю, — усмехнулся Грант. Он взял ладонь Кейна в свои руки и прижался к ней губами. — Я не знаю, куда приведет нас эта дорога, — сказал Грант. — Но я хочу попробовать идти по ней вместе с тобой. Кейн заплакал. Тихо, беззвучно, по щекам потекли слезы, смешиваясь с каплями дождя, которые он еще не стряхнул с ресниц. Он не верил своему счастью. Они поцеловались впервые. Поцелуй был несмелым, с привкусом соли и чая. Грант касался губ Кейна так, будто боялся разбить его. Но Кейн ответил с такой страстью, с такой жадностью, что Грант сдался, прижимая его к себе, запуская руки под куртку, чувствуя ребра и ключицы. В этой тесной каморке, под завывание ветра, в запахе пчелиного воска и машинного масла, родилось что-то новое. Что-то, что лечило старые раны. *** Грант отстранился первым, тяжело дыша. Он провел большим пальцем по щеке Кейна, стирая слезы. — Ты слишком молод для меня, — прошептал он. — Замолчи, — перебил его Кейн, накрывая его руку своей. — Мне все равно. Мне нужен ты. С твоей сединой, с твоими морщинами, с твоей болью. Я хочу забрать эту боль. — Ты сумасшедший, — улыбнулся Грант. — Да. И я твой сумасшедший. Они сидели так до утра, обнявшись, слушая, как стихает буря. Свет маяка снова зажгли, когда рассвело, и он разрезал туман, указывая путь кораблям. А для Кейна этот свет стал символом надежды. *** Шли месяцы. Кейн переселился на маяк. Он договорился с университетом о дистанционной практике, объяснив, что изучает влияние морского воздуха на пчелиные колонии. На самом деле он просто не мог больше жить в городе, где его ненавидели. Здесь, с Грантом, он был любимым. Они вместе встречали закаты, стоя на площадке. Грант обнимал Кейна за плечи, прижимая к себе. Теперь он больше не прятал свою душу. Однажды, когда они стояли так, Грант сказал: — Я хочу тебе кое-что показать. Он повел Кейна в самую старую часть маяка, в подвал. Там, среди хлама, стоял старый сундук. Грант открыл его — там лежали вещи Дестини: фотографии, дневники, странные коробочки с жуками. — Я хранил это, как реликвии, — сказал Грант. — Но теперь... я хочу, чтобы ты взял это. Эти знания... ты сможешь использовать их в своей работе. Кейн смотрел на сокровища. Там лежал дневник, где Дестини описывала своих жуков. Кейн открыл его и прочитал первую попавшуюся строчку: «Когда я смотрю на них, я вижу мир, который никто не замечает. Маленькие чудеса». — Я хочу, чтобы ты продолжил ее дело, — тихо сказал Грант. — Не ради меня. Ради себя. Ты любишь пчел, ты разбираешься в них. Это твой путь. Кейн прижал дневник к груди. — Спасибо, — прошептал он. — Я не подведу вас. Ни тебя, ни ее. Грант обнял его, чувствуя, как в его груди разливается покой. Впервые за долгие годы он перестал чувствовать себя одиноким. Этот рыжий мальчишка с непоседливым характером, который ворвался в его жизнь как ветер, стал его маяком. *** Прошел год. Кейн защитил диплом с отличием. Его проект о пчелах в экстремальных климатических условиях получил премию. В благодарность он написал в диссертации: «Посвящается Дестини, энтомологу, которая научила меня смотреть на мир иначе». Он вернулся на маяк в тот же вечер, бегая по тропинке, спотыкаясь о камни. Грант ждал его на пороге, широко улыбаясь. — Ну что? — спросил Грант. — Я сделал это! — Кейн бросился к нему в объятия, целуя его в щеки, в губы, в глаза. — Я знал, что ты сможешь, — сказал Грант, гладя его по рыжим волосам. — Теперь я официально пасечник, — улыбнулся Кейн. — И я хочу... остаться здесь. Навсегда. Грант замер. Он посмотрел на Кейна, и в его глазах блеснули слезы. — Ты действительно хочешь жить на маяке? В этой глуши? — Ты здесь. Значит, это мой дом. Грант притянул его к себе, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. Он поцеловал его долго, страстно, словно подтверждая их союз. — Тогда добро пожаловать домой, — прошептал Грант. Они стояли у окна, глядя на море. Закат разрывал туман багровыми лучами, и вода казалась расплавленным золотом. Старый маяк снова зажигал свой свет, указывая путь. В этой холодной стране, среди вечных туманов, двое одиноких сердец нашли друг друга. И теперь они были не просто смотрителем и изгоем. Они были семьей. *** Через несколько лет на маяке появилась пасека. Кейн установил ульи в низине, защитив их от ветра. Мед, который они производили, был особенным — с солоноватым привкусом моря. Грант смеялся, говоря, что это «морской мед». По вечерам, когда туман сгущался, Грант сидел в кресле, читая старые дневники Дестини вслух. Кейн слушал его, сидя на полу у его ног, положив подбородок на колено Гранта, и чувствовал, как сердце переполняется теплом. Свет маяка, зажженный ими, горел ярче прежнего, освещая путь всем заблудшим душам, которые искали свой дом. *** Буря разбушевалась не на шутку. Ветер бил в стены маяка так, что старые доски стонали, а волны с грохотом разбивались о скалы внизу, взметая брызги до самого второго этажа. Свет прожектора тонул в сплошной стене дождя, и даже мощные линзы не могли пробить эту молочную пелену. Кейн сидел на полу в гостиной, поджав ноги, и с увлечением что-то рассказывал. Он рассказывал уже час, перескакивая с темы на тему: от последней лекции по пчеловодству до теории о том, почему пчелы летают именно так, а не иначе. — ...и представь, они используют магнитное поле! Прямо как маленькие компасы! Это же невероятно, да? А ещё я читал статью, что если дать пчелам кофеин, они быстрее находят цветы, но я не знаю, это жесть, они же и так гиперактивные, как я, ха-ха! Грант стоял у окна, скрестив руки на груди. Его седые волосы были взлохмачены, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он уже давно привык к этому постоянному гулу голоса Кейна. Теперь он замечал, что если Кейн замолкает хотя бы на минуту, в груди появляется странное, тянущее чувство. Будто чего-то не хватает. Этот мальчишка ворвался в его жизнь, как ураган, сломал все замки, разнес пыль по углам и теперь сидел здесь, посреди хаоса, и улыбался так широко, что щеки, наверное, болели. — Кейн, — перебил его Грант, не оборачиваясь. — Да-да? — Кейн подскочил на месте, как щенок, услышавший свое имя. Его разноцветные глаза загорелись. — Ты слушал? Правда слушал? Я так рад! А то я иногда думаю, что я слишком много говорю, но я не могу иначе, это как будто слова сами вылетают, и мне кажется, если я остановлюсь, то я исчезну, понимаешь? — Кейн, — повторил Грант, и в его голосе появилась такая интонация, что Кейн моментально замолк. Он посмотрел на Гранта. Тот наконец повернулся. Свет керосиновой лампы падал на его лицо, делая морщины глубже, а глаза почти черными. Но в этих глазах горело что-то такое, от чего у Кейна перехватило дыхание. Желание. Он уже видел этот взгляд. Месяц назад, когда они стояли на смотровой площадке, и Грант прижимал его к себе, пряча от ветра. Тогда Кейн подумал, что ему показалось. Но сейчас… сейчас сомнений не было. — Подойди сюда, — сказал Грант, и голос его звучал низко, почти хрипло. Кейн вскочил мгновенно. Он всегда подчинялся таким приказам с энтузиазмом, как будто его похвалили. Он подбежал к Гранту и остановился в шаге, глядя снизу вверх. Он был намного ниже, худее в талии. — Ты слишком много болтаешь, — сказал Грант, кладя тяжелую ладонь на затылок Кейна. — Я знаю, — выдохнул Кейн, и его щеки залились румянцем. — Я пытаюсь исправиться, но у меня не получается. Мне просто так хочется, чтобы меня слышали, чтобы я был важен, чтобы... — Я знаю, — перебил Грант, и его пальцы сжались в рыжих волосах. — Но иногда… тебя можно слушать по-другому. Он наклонился. Кейн затаил дыхание. Когда губы Гранта коснулись его губ, мир перевернулся. Поцелуй был грубым, требовательным, пахло табаком и морем. Кейн всхлипнул от неожиданности и обхватил руками шею Гранта, прижимаясь всем телом. — Ты... ты правда этого хочешь? — прошептал Кейн, когда они оторвались друг от друга. — Я... я думал, ты не хочешь меня, потому что я слишком шумный и навязчивый, и все говорят, что я надоедливый, а ты... — Заткнись, — ласково сказал Грант, и это слово прозвучало как самая лучшая похвала, которую Кейн слышал за всю жизнь. — Ты идеальный. Бесишь до чертиков, но идеальный. Кейн рассмеялся — громко, звонко, заливисто. И тут же снова впился в губы Гранта, целуя его с такой жадностью, будто боялся, что это сон. *** Они переместились в спальню. Это была маленькая комната под самой крышей, с косым потолком и узким окном, за которым стеной стоял дождь. Кровать была старой, пружинной, с выцветшим покрывалом. Грант толкнул Кейна на нее, и тот упал спиной на матрас, смеясь. — Ого! Ты сильный, — выдохнул он, глядя на Гранта снизу вверх. В его глазах горел восторг. — Ты такой... большой. Я чувствую себя маленьким. Это приятно. Грант навис над ним, опираясь на локти. Его тяжелое дыхание щекотало шею Кейна. — Ты когда-нибудь замолкаешь? — спросил он, но в голосе не было злости. Только тепло. — Когда ты меня целуешь, — честно признался Кейн. — Или когда ты гладишь меня по голове. Мне нравится, когда ты гладишь меня по голове. Можно мне так? Грант усмехнулся, и морщины у его глаз стали мягче. Он провел рукой по рыжим волосам, перебирая пряди, и Кейн закрыл глаза, мурлыча, как кот. — Ты похож на пчелу, — сказал Грант, наблюдая за ним. — Такой же суетливый, везде лезешь. — Пчелка? — Кейн распахнул глаза, и в них заплясали искры. — Я пчелка? Это мне нравится! Это так мило. Скажи еще, пожалуйста! — Пчелка, — повторил Грант, наклоняясь к его уху. — Моя маленькая, шумная пчелка. Кейн выгнулся под ним, разрывая на себе футболку. Он хотел быть ближе, хотел чувствовать тепло этой массивной груди, слышать биение сердца. Он был бережен, несмотря на свою силу. Он боялся раздавить это светящееся существо. Но Кейн, наоборот, притягивал его к себе, вжимал в матрас, требовал большего. — Не бойся, — сказал он, глядя в серые глаза Гранта. — Я не сломаюсь. Я сильнее, чем кажусь. И Грант сдался. Он позволил себе быть собой — сильным, собственническим, немного грубым. Он покрывал поцелуями шею и плечи Кейна, сжимал его талию, вдыхал запах меда и дождя, который, казалось, въелся в кожу. Кейн был громким. Он не умел быть тихим даже в постели. Он всхлипывал, выдыхал имя Гранта, смеялся и плакал одновременно. — Ты — лучший, — бормотал он, целуя Гранта в щеку, в нос, в подбородок. — Самый лучший человек на свете. Я тебя так люблю. Ты знаешь? Я люблю тебя, люблю, люблю! — Знаю, — выдыхал Грант, чувствуя, как сердце разрывается от этой лавины чувств. — И я тебя. Как же ты меня вымотал, маленький чертенок. Кейн засмеялся сквозь слезы. — Но ты же меня не выгонишь, да? — Нет, — сказал Грант, прижимая его к себе. — Никогда. Они слились в темноте, дождь барабанил по стеклу, ветер выл, как обезумевший зверь, а внутри маяка было тепло. Грант двигался медленно, глубоко, словно хотел наполнить собой каждую клетку Кейна. Кейн в ответ подавался навстречу, шептал бессвязные обещания, признания. — Ты такой хороший, — ответил Грант, касаясь губами его лба. — Самый хороший. Моя пчелка. Имя сработало. Кейн содрогнулся, вскрикнув громко, не стесняясь, и его тело выгнулось под Грантом, как струна. Грант сжал его в объятиях, чувствуя, как его собственное тело откликается на эту волну, как все внутри схлопывается в одну точку, где есть только они двое. *** Они лежали в полной темноте, тяжело дыша. Грант перевернулся на спину, притянул Кейна к своей груди. Тот свернулся калачиком, уткнувшись носом в его шею, и его дыхание постепенно выравнивалось. — Я никогда не думал, что такое возможно, — прошептал Кейн. — Что кто-то захочет меня таким. Я всегда боялся, что я слишком много прошу. Слишком громко. Слишком ярко. Грант провел ладонью по его мокрой спине. — Ты яркий, — сказал он. — Как свет маяка. Ослепляешь иногда. Но без этого света я бы уже давно сдох в этой тьме. Кейн приподнял голову и посмотрел на него. Разноцветные глаза блестели в отблесках молнии за окном. — Это был комплимент? — спросил он с надеждой. — Это была правда, — ответил Грант. Кейн рассмеялся, звонко и счастливо, и поцеловал его в подбородок. — Тогда я буду светить для тебя всегда, — пообещал он. — Даже когда ты будешь ворчать и говорить, что я слишком громкий. — Я всегда буду так говорить, — усмехнулся Грант. — Знаю, — Кейн потерся носом о его грудь. — Это мне даже нравится. Когда ты ворчишь, это значит, что я тебе нужен. Грант ничего не ответил. Он просто крепче прижал его к себе, чувствуя, как тело рядом расслабляется, доверяясь ему целиком. В груди разливался покой — тот самый, которого он не чувствовал пять лет. За окном буря стихала. Где-то внизу, на первом этаже, работал генератор, посылая свет в ночь. А здесь, под косым потолком, зарождалась новая жизнь. Два одиноких человека, нашедших друг друга в тумане. *** Утром Кейн проснулся первым. Он всегда просыпался рано, с первыми лучами солнца, если те вообще пробивались сквозь серое небо. Грант спал на спине, и его лицо во сне выглядело спокойным, без привычной хмурости. Кейн смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Ему хотелось кричать от счастья. Он хотел разбудить Гранта болтовней о том, как прекрасна жизнь, о том, как пахнет утро, о том, сколько меда собрали пчелы за вчерашний день. Но он сдержался. Впервые в жизни он сдержался. Грант зашевелился, не открывая глаз, и его рука автоматически притянула Кейна ближе. — Еще рано, — пробормотал он сонно. — Спи, пчелка. И Кейн засмеялся, тихо-тихо, чтобы не разбудить, и прижался всем телом к теплому, родному человеку. Он знал, что сегодня снова будет много разговаривать, снова бесить Гранта своей навязчивостью, снова требовать похвалы и обнимашек. Но теперь он знал, что его любят. Что он не надоедает по-настоящему. Что у него есть свой маяк, который будет ждать его всегда. И все будет хорошо. Спасибо.