Þorstinn minn ævilangur

Зал утопал в золоте канделябров и звоне хрустальных фужеров. Ной скучающим взглядом обводил танцующие пары, когда краем уха уловил знакомый, чуть скрипучий голос старого графа Воронцова: — Ах, Ной, вы просто чудо! Вчера эта история с купцами на площади — кто бы мог подумать, что они так легко разойдутся по домам? Я слышал, вы всего парой фраз уладили то, что грозило перерасти в потасовку с участием стражи. Ной сделал глоток из бокала, позволяя лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Взгляд его скользнул через плечо графа и упёрся в фигуру Флинса, стоявшего у колонны и разглядывавшего гостей с той же притворной праздностью. Он догадывался — им одинаково опостылели и эти приёмы, и эта вынужденная любезность. Вот-вот должны были грянуть изменения, все только и ждали, когда Царица во всеуслышанье объявит своё решение и лишит титулов тех, за кем заметила «неповиновение» её воли. До тех пор никто не смел переходить черту. — Что вы, граф, — голос Ноя звучал мягко, но особо внимательный собеседник мог расслышать намёк на насмешку, проскользнувший в следующих словах. — Я ведь не цепляюсь за пережитки прошлого. Не держусь за старые обычаи, которые давно себя изжили. А разрешать конфликты легче, когда понимаешь: мир меняется, и нужно меняться вместе с ним. Он сделал паузу, перевёл взгляд за плечо графа, аккурат в тот же миг столкнувшись с холодным взором Флинса, и добавил, чуть повысив тон — ровно настолько, чтобы стоящий немного поодаль неприятель не сомневался — речь о нём: — Кое-кому бы такое качество тоже не помешало — вместо того, чтобы хоронить себя в могилах вместе с идеалами, которые уже никто не разделяет. В золотистых глазах Флинса не мелькнуло удивления, он знал — чувствовал, — что в его сторону вновь отпустят шпильку. Терпение подошло к концу — в глазах вспыхнула ярость, которую тот обычно прятал под маской аристократического безразличия к «мнению несведущих». Они сталкивались взглядами уже так много раз: на приёмах, в переулках, однажды даже в книжной лавке, где оба потянулись к одному и тому же фолианту. Тогда Ной небрежно оттолкнул его руку, заявив с той же подчёркнутой мягкостью, с которой говорил сейчас, умело пряча издёвку: «Мой дорогой друг, вы же не станете спорить с тем, кто быстрее? Это было бы так… по-старомодному». Воистину — они оба отлично урегулировали конфликты других и не поддавались эмоциям по щелчку пальцев, пока не оказывались рядом друг с другом на расстоянии меньше десяти метров. Стоило одному завидеть другого, и весь яд так и просился облечь его в слова, чтобы пропитать душу «обидчика». Каждый из этих двух аристократов имел авторитет в кругу, в котором обосновался, и все, кто знал их, были осведомлены и в их нерушимом спокойствии. Даже когда Бездна поразила сокрушительным ударом Снежную, ни один из них не поддался ни ярости, ни панике. Иной раз можно было решить, что их придумали в качестве божеств, чтобы выстоять в битве до появления Царицы — настолько незаметным являлось присутствие Флинса и Ноя, если они сами не желали обратить на себя внимание. Что же творилось сейчас? Труда догадаться не стоило. Любой, оказавшись рядом, когда эти двое цеплялись языками, испытывал непреодолимое желание тотчас провалиться под землю — вдруг случится попасть под перекрёстный огонь. — Цепляюсь за пережитки? — голос Флинса прозвучал тихо, но в наступившей после слов Ноя паузе его услышали все. — О, я понял. Кое-кто считает, что верность — это пережиток. Что уважение к тем, кто строил эту землю, — это предрассудок. Что, если отринуть всё, чему нас учили, можно стать… лучше? Флинс усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Ной на мгновение почувствовал — там, в груди, кольнуло. — Ты просто не хочешь смотреть вперёд, — Ной шагнул к нему, и старый граф, почуяв неладное, поспешно отошёл в сторону, сотни раз пожалев, что решил сделать комплимент Ною. — Ты и твои… друзья держитесь за тени — за мёртвых царей, за прошлые заслуги, а мир не ждёт. Забыл для чего мы были созданы? — Мир? — голос Флинса дрогнул, и он шагнул ещё ближе. Между ними теперь было всего полшага, и воздух вокруг, казалось, начал потрескивать от напряжения. — Это ты называешь миром? Когда наши люди — те, кто сражался плечом к плечу — начинают смотреть друг на друга, как на врагов? Когда ходят слухи о том, кого из нас стоит проверить, раньше решения Царицы? Вы, волкодлаки, не далеко ли зашли, силясь угодить новому правителю? Взялись за самоуправство? — Если они не делают ничего дурного, чего им бояться? — глаза Ноя опасно блеснули, улыбка сошла с его лица; обвинение против оппозиционеров пока не появилось, но прозвучавшее «они» всколыхнуло толпу, все свидетели разговора мгновенно огляделись, силясь определить, кто какую сторону занимает и не провокация ли это. — Или тебе есть что скрывать? И правда, Царица медлила, потому что оппозиционеры не переступали черту. Формируя тихо своё мнение, они не стремились пока нести его в массы, лишь «делились тревогами» друг с другом. Поэтому синие альвы болезненно относились к обвиняющим разговорам, ища подвох и провокацию — они считали, что те, кто намеревался примкнуть к красным, специально сеяли раздор. Ведь когда ситуация накалится — Царица без сомнения сможет заявить всему народу, что синие альвы со своими взглядами обещают Снежной распад, разруху и новую катастрофу, а то и гражданскую войну. Тогда на них найдут управу, и она будет далека от обычных оскорблений. Флинс схватил Ноя за ворот — резко, с силой, от которой у Ноя перехватило дыхание. Он занёс кулак для удара — в золотистых глазах плескалась неподдельная решимость. В ту же секунду Ной выбросил руку вперёд, перехватив чужое запястье, и ухмыльнулся. Самоотверженно. Поведение Флинса было достойно восхищения — решил довести всё до драки, чтобы присутствующие забыли о теме их конфликта, тогда можно было бы списать произошедшее на личные разногласия. Вокруг взметнулись встревоженные голоса, кто-то вскрикнул, зазвенел разбитый кем-то бокал. Женщины в панике отшатнулись к стенам, но двое альвов не видели никого — только друг друга, только этот танец ненависти, в котором оба были и жертвой, и палачом. Они стояли так несколько мгновений — две статуи, готовые сокрушить друг друга и мир вокруг. Кулак Флинса застыл в дюйме от лица Ноя, он не стремился вырвать руку из хватки и собирался отпустить ворот, чтобы замахнуться свободной, отведя досужие сплетни на свою «несвойственную импульсивность», пока не стало поздно. Но в этот момент Ной отвёл его руку от своего лица и склонился вперёд, втянув глубоко носом воздух, и в алых глазах его заискрился неподдельный восторг. — Твоя кровь пахнет вкуснее, когда бурлит от ярости. Что это, намереваешься устроить потасовку, чтобы возбудить меня? Толпа судорожно вздохнула — такого поворота не ожидал никто. Даже Флинса на мгновение охватило замешательство, мгновением позже он понял — Ной, так рьяно провоцирующий его, пошёл на попятную, замяв конфликт сторон куда более впечатляющими слухами. Драка есть драка, что бы её ни спровоцировало, но флирт — другая плоскость. Она определённо отвлекла бы заведённую толпу лучше. Флинс разжал пальцы. До этой секунды он был уверен, что Ной хочет разоблачить их, дав Царице все шансы прервать «колыхания» синих альвов на корню. Теперь он не мог взять в толк, чего добивался этот вампир, провоцирующий его не один месяц. — Если бы я хотел возбудить тебя — порезал бы ладонь бокалом, — подхватил этот нелепый спектакль Флинс, задержав взор на Ное, уголки губ которого дрогнули. Улыбка вновь озарила его лицо, но в голосе явно прозвучало предостережение, когда аристократ намного тише прежнего произнёс: — Если продолжишь маячить перед глазами — я сам с радостью пущу тебе кровь, мой дорогой друг. Флинс хмыкнул, развернулся и пошёл к выходу, на полпути подхватив со стола бокал и опустошив его залпом. Ной остался стоять посреди зала, чувствуя — он только что коснулся края пропасти, которую они оба не решились переступить.

От неё веяло могильным холодом.

Кончики его пальцев дрожали. Может, от гнева. А может, от чего-то другого. Вернувшись поздним вечером домой, Флинс всё ещё пребывал в смятении из-за произошедшей стычки. Поведение Ноя вызывало в нём и непонимание, и столь несвойственное раздражение, и много чего ещё — этот вампир и правда был профессионалом, когда дело доходило до того, чтобы пощекотать чьи-то нервы, даже такого неискушенного альва, как Флинс. Думая о том, чем кончится это хождение по грани, он вдруг приметил на подоконнике раскрытого окна конверт. Подойдя ближе, Флинс сорвал печать, развернул сложенный вдвое листок, на котором кровью было выведено на альвийском языке:

«ᚦᚢᚱᛋᛏᛁᚾ ᛘᛁᚾ ᛅᛁᚢᛁᛚᛅᚾᚴᚢᚱ».

Что это, признание от вампира или угроза?