Голод

      Назойливое тиканье часов. Хэйярд заметил их сразу. Только зашёл в кабинет, и в глаза тут же бросился этот антиквариат. небольшие, как будильник, сделанные из тёмного дерева, с циферблатом, на котором значились мандалорские символы, они стояли на белоснежном столе психотерапевта, среди карт пациентов и рассортированных по папкам документов. Незаметные, совершенно обычные. И всё же Хэйярда они раздражали больше, чем ему того бы хотелось. Часы тикали так, словно с каждым сдвигом стрелка обнажала его душу, разрезала плоть и передвигала внутренние органы. Стрелка во многом напоминала ему скальпель.       Хэйярда Церделя пугали мелочи. Одними часами список не ограничивался: его тошнило от любого мяса, в особенности от сырой свинины, он не выносил вкуса томатного, вишнёвого сока и вина, даже смотреть не мог на них. Всегда отказывался, если предлагали выпить, терпеть не мог лакрицу. Самые простые вещи казались овратительными.       Много воды утекло прежде, чем Цердэль всё же оказался во врачебном кабинете, сменяя роль хирурга, профессионала своего дела на рядового пациента. Хэйярд лёг на кушетку, закрыл глаза. Игнорировать тиканье часов становилось сложнее с каждым мгновеньем. Стены давили. Стрелка резала.«Зачем он купил их? В прошлый раз здесь было спокойнее», — раздражённо подумал он, стараясь успокоить расшатанные нервы.       Мужчина лежал на мягкой кушетке, но она казалась ему жёстче операционного стола. Это лишь первая консультация. После пробного сеанса-ознакомления, он выходил на трясущихся ногах, поклявшись никогда больше не возвращаться. Хэйярд вернулся. Всегда возвращался туда, где было больно. Впервые за долгие годы в душе Цердэля зародилась надежда на то, что он всё же отпустит. Отпустит то, что тянет на дно, заливается грязной, мутной водой в ноздри, рот, горло. Отпустит то, что не даёт спать по ночам, что маячит на краю сознания неуловимым призраком прошлого.       —Итак, Хэйярд, — раздался монотонный голос Кентама Нуаро, врача-психотерапевта лет сорока с хвостиком. Он сидел за столом напротив кушетки, — вы помните, что я советовал вам сделать на прошлой нашей встрече?       Он поднял на пациента усталый взгляд. Немного холодности и болезненной грубости читалось в его тёмно-зелёных глазах. Внешность с первого взгляда могла показаться даже отталкивающей. Худое лицо, ввалившиеся щёки, мешки под глазами, будто он не спал несколько суток. Русые, светлые волосы, короткостриженые и жёсткие на вид. Его поза всегда была напряжённой, спина прямой, зубы сжатыми. Кентам не располагал к себе, не разговаривал мягко и усыпляюще. Он просто не вызывал ни отрицательных, ни положительных эмоций. Именно поэтому Хэйярд к нему и ходил. Нуаро был пустым, обезличенным, как статуя. Он был никем — говорящий голем, облачённый в медицинский халат.       Хэйярд мог препарировать свою душу только перед тем, кому было всё равно. Кентам слушал, записывал, задавал вопросы. Его лицо не менялось, голос оставался ровным, что бы пациент не говорил.       —Я помню, доктор, — выдавил Хэйярд и тут же, не открывая глаз, потянулся рукой с подпиленными коготками к лицу, натягивая чёрную тканевую маску выше на нос.С этим атрибутом медицинской формы он не расставался на людях. Бывало, даже дома носил её. Не хотел случайно наткнуться на собственное отражение и увидеть то, что под ней прятал.       —Тем не менее вы всё ещё в маске, — сухо ответил Кентам. — вы прячетесь, а это не способствует достижению нашей с вами цели.       —я пока что не готов выставить это на показ.       —Хорошо, — согласно кивнул Нуаро и продолжил, делая пометку в датападе. — можете ли вы назвать причину своего страха обнажить рот? Хэйярд замолчал на пару секунд, прежде чем ответить:       —Его вид.       —Хотите ли вы описать, как он выглядит?       —Отвратительно, — ёмко выплюнул Хэйярд.       Доктор Кентам продолжал молчать, вперив отстранённый взгляд в мужчину на кушетке.       —Весьма лаконичное описание, Хэйярд, — наконец произнёс он.       —Краткость — сестра таланта.        —Но не в психотерапии.Своими цепкими, холодными глазами Кентам будто хотел проделать дырку в голове метиса и влезть туда целиком. Цердэль чувствовал это, но ему было плевать. На него давно уже не действовала игра в молчанку и выжидающие взгляды.       Тишина кабинета и лишь поразительно громкое для слуха Хэйярда «тик-так», которое отчаянно долбило по ушам кувалдой. Такой же тяжёлой кувалдой, как груз воспоминаний, преследующих его.       Наконец Кентам счёл слово «отвратительный» достаточным и предложил следующее:       —Мы можем обойти эту тему.       —Будьте так любезны.       Врач кивнул и сделал ещё одну быструю пометку, прежде чем продолжить.       —Как ваше самочувствие? Жалобы на что-то конкретное?       —Сплю плохо.       Кентам вскинул светлую бровь.       —А как же снотворное, которое я прописывал? Разве оно не помогает вам?       —Я не принимаю его, — вздохнул Хэйярд и, чуть помолчав добавил: — оно делает меня рассеянным, вялым, а я работаю с пациентами, провожу операции… и ещё от него раскалывается голова, снятся кошмары.       —Вы же понимаете, что, не избавившись от проблем со сном, вы повышаете риск критической ошибки во время работы.       —Мне кажется, таблетки — не то, что поможет мне наладить сон, — Хэйярд сосредоточенно нахмурил чёрные брови, подбирая слова, — я думаю… когда я избавлюсь от воспоминаний, мне станет легче.       —Хэйярд, напоминаю вам, что мы не избавляемся от воспоминаний. Это невозможно. Противоестественно, если хотите, — наставническим тоном начал доктор Нуаро, — Вы проживаете их заново, анализируете и прорабатываете, а я вам с этим помогаю. Ваша задача принять их и научиться смотреть страху в глаза. Понимаете?       —Да. Понимаю.       —Хорошо, — Кентам опустил взгляд в датапад, — На прошлой неделе у нас была пробная сессия... Меня заинтересовало одном имя... Аарон. Расскажете мне, кто это?       Сердце метиса сжалось. Упоминание отца всегда вызывало одни и те же эмоции. Отвращение. Омерзение. Ненависть. Всегда одно и то же. Живот скрутило, и Хэйярд почувствовал это вновь: кислотный привкус во рту. Тошнота и рвотные позывы.       —Пропустим этот вопрос, — через силу произнёс Цердэль.       —Мы уже пропустили один, Хэйярд, — возразил доктор Кентам, — и то лишь потому, что он был не столь важен. Ваше прошлое — это важно, а неприятное, тёмное прошлое — в особенности. Нужно копать глубже, туда, куда не хочется.       —Мне не нравятся ваши часы, — не впопад бросил Хэйярд.Кентам неспешно протянул руку к стоящим на столе часам и , не проронив ни слова, щёлкнул переключателем. Стрелка остановилась. Стало легче.       —Расскажите мне, кто такой Аарон, — повторил Кентам.       Метис шумно втянул в себя воздух и как обычно ощутил нечто липкое под маской. Пот. Его колотило мелкой дрожью.       —Аарон, — начал он и осёкся, будто следующее слово должно его уничтожить. Хэйярд вжался в кушетку, пытаясь унять колотящееся сердце, и наконец выдохнул: — Цердэль.              

***

             За немытым окном со старой деревянной рамой всходило палящее светило. Звезда Туура огромным раскалённым шаром выкатывалась из-за горизонта, окрашивая безоблачное небо Рилота в кровавый, багровый цвет. Лучи пробивались сквозь уличную пыль, висящую в воздухе, заполняли пустыни дрожащим тёплым маревом, вытесняя остатки ночной мглы. Хэйярд ненавидел полуденный зной точно также как и жуткий холод. Рассвет же отличался. Это были считанные часы баланса и безмолвия, обнажающие первозданную красоту планеты, которая восстаёт ото сна для борьбы с беспощадной стихией.       Хэйярд прислонился лбом к прохладному стеклу и тяжело вздохнул. Эту ночь он почти не спал. Голод медленно поглощал остатки рассудка, вытесняя все мысли, не касающиеся еды. Он не ел со вчерашнего утра, что для тринадцатилетнего подростка было сравнимо с пыткой. Хэйярд отстранился от подоконника и обернулся, устремляя взгляд вглубь комнаты.       Старые мандалорские часы с треснувшим циферблатом мерно тикали на тумбочке около продавленной старой кровати — старый подарок от мамы на день рождения. Стрелки указали время: без пятнадцати шесть часов утра. Нужно собирать себя в кучу и идти в школу. Снова. День за днём.       Хэйярд двинулся неровным шагов в сторону деревянного шкафа и невольно остановился перед запылившимся прямоугольным зеркалом. Сегодня он выглядел хуже обычного. Из зазеркалья на метиса уставилось худощавое, откровенно нескладное существо: то ли жалкая пародия на человека, то ли неудавшийся тви’лек. В красноватом свете рассветного солнца пепельно-серая кожа выглядела мертвенно бледной на фоне широко распахнутых глаз: пронзительные янтарные радужки с зелёной окантовкой тонули в беспросветной черноте белков.       — О Сила, — устало, сипло спросонья, выдохнул Хэйярд и нахмурил тонкие брови, осторожно убирая чёрные, как смоль, длинноватые волосы от лица, за уши, будто это могло помочь. Не помогло.       

Никогда не помогало

      Невольно он подался вперёд, ближе к зеркалу, и вздёрнул подбородок, разглядывая то, что должно было называться ртом. Тонкие пальцы с заострёнными коготками потянулись к серым губам-ниточкам. Их уголки неестественно растянулись в стороны, кожа на щеках в нескольких местах выглядела так, словно разорвалась от натяжения. На месте этих разрывов сияли полые дыры, уродливо обнажая розовые дёсны и острые боковые клыки, которые росли неровно, залазили друг на друга пугающим частоколом. Хорошо, хоть передние удались лучше.       Как бы ему хотелось зашить это недоразумение. Неважно чем: пусть даже грязной грубой нитью, которой мама обычно штопает порванную одежду. Может, это сделало бы его чуть более нормальным? Он приоткрыл губы и разжал челюсть, отчего кожа на шеках натянулась ещё сильнее. Хэйярд отчётливо видел, как клыки разомкнулись, являя ещё более неприглядную картину разорванной пасти. Верхняя губа дрогнула в оскале, а из горла непроизвольно вырвался почти звериный, утробный рык — характерная особенность его вида. Метис с силой дёрнул дверь шкафа в сторону, не желая больше любоваться тем, что даровала ему мать-природа.       Наскоро переодевшись в белую футболку, открывавшую угловатые плечи, натянув свободные шорты из лёгкой ткани, Хэйярд неслышно выскользнул в мрачный коридор.        Дом семьи Цердель дышал бедностью и болезнью: застарелая краска на стенах кое-где облупилась, обнажая серый бетон, энергосберегающие лампочки почти нигде не горели и висели под потолком на тонких нитках проводов. Здесь не было уюта, не было тепла. Хэйярд помнил те времена, когда мама ещё пыталась создавать видимость порядка, но теперь у неё просто не было сил на такие мелочи.       Метис прошёл к кухне, стараясь не скрипеть половицами. Там, за покосившимся столом, уже сидела Рейвен. Она опёрлась локтями о деревянную поверхность и закрыла лицо ладонями. Потрясающе красивые серые лекку спадали на спину, словно куски сырого мяса. Её плечи ссутулились, выдавая въевшуюся в кожу и кости застарелую усталость.       —Мам? — шёпотом окликнул её Хэйярд, глядя на эту сгорбленную женскую фигуру. К горлу невольно подкатил ком, оказавшийся слишком большим, чтобы просто сглотнуть.       Тви’лечка вздрогнула, словно от выстрела бластера, резко выпрямилась и отняла ладони от лица. Она испуганно уставилась на сына такими же янтарными глазами с бездонными чёрными склерами.       —Хэйярд… — облегчённо выдохнула Рейвен, разглядев в темноте коридора силуэт сына. Она утёрла воспалённые глаза кулаком и, спохватившись заговорила: — проснулся? Я сейчас разогрею тебе поесть чего-нибудь. Глодный?       —Нет, не очень, — по привычке соврал Хэйярд, присаживаясь на деревянную табуретку у стола. Он молча наблюдал за тем, как мама засуетилась у плиты, ставя на конфорку железную кастрюлю с позавчерашней кашей. Его взгляд невольно метнулся к проходу в коридор, где прямо напротив двери в его комнату расположилась родительская спальня — а отец?...       —Спит, — поспешно ответила Рейвен, понижая голос, будто боялась потревожить сон мужа, — говори тише, ладно?       Хэйярд подавил вздох облегчения. До тех пор, пока до слуха не донесутся тяжёлые неровные шаги, утро будет спокойным. Тесное кухонное помещение заполнил аромат крупы рилло.       —На завтрак опять каша? — удручённо поинтересовался Хэйярд, подперев ввалившуюся щёку когтистой рукой.       —Тебя уже и это не устраивает? Всё тебе не так…       —Нет… почему же, — неловко пожал плечами Хэйярд, — просто мы так давно не ели мяса.       Плечи мамы едва заметно поникли, а кончики лекку дёрнулись, выдавая глубоко спрятанную тревогу.       —Да, давно, — вздохнула она, но не обернулась.       Дальнейших объяснений не требовалось, чтобы понять: денег нет, и в ближайшее время они вряд-ли появятся, а эта дешёвая крупа — единственное, что отделяло их семью от полного голода. Из горла донеслось непроизвольное, едва слышное клокотание, проявлявшееся как странная физиологическая реакция на стресс.       Рейвен резко повернула голову. Она поджала тонкие губы, и в её глазах отразилось искреннее чувство вины, смешанное с раздражением.       — Ешь, что дают, Хэйярд, — хищно прошипела она, — я итак ради этой каши из кожи вон лезу. Впахиваю, как проклятая… Прояви капельку уважения и не действуй мне на нервы.       —Извини, — прошептал Хэйярд.       Он отвёл глаза в сторону, стыдливо уставившись на худые пальцы, теребящие край футболки.       Когда перед носом мальчика появилась тарелка и столовые приборы, он невольно впился коготками в край стола, оставляя мелкие царапинки. Во рту скопилась слюна, а живот предательски заурчал, напоминая о зверином голоде. На дне глубокой щербатой тарелки сиротливо покоились жалкие капли темно-серой переваренной каши. Она напоминала незастывший цемент.       Рейвен села напротив. Она устало вздохнула и из лёгких донёсся хрип — обычное дело у рабочих на производстве картозисной руды. Женщина провела рукой по серой коже головы и прикрыла глаза, видимо, пытаясь взять себя в руки.       —Ты извини. Я просто устала… очень устала. Если бы ты знал как. Сегодня опять суточная, а я от силы час спала. Не могу заставить себя даже переодеться. Ноги не ходят. Больно.       — Все хорошо. Я не обижаюсь.       —Ешь кашу, Хэйярд. Ты похудел сильно. Нехорошо.       Не успел он и слова сказать, как слева донёсся скрип двери, а затем шаги. Тяжёлые, шаркающие шаги. Подросток раздражённо прикрыл глаза, Его пальцы напряглись, стискивая ложку, и мальчик устремил взгляд в тарелку, быстро запихивая в себя ненавистную, постную кашу.       —Доброе утро, Аарон! — дрожащим голосом полным наигранной радости воскликнула Рейвен, подрываясь со своего места. Она всегда так менялась, видя его.       Отец что-то буркнул в ответ и уселся на место, освобождённое тви’лечкой. Он по-хозяйски развалился на стуле и вперил брезгливый взгляд в сына. От Аарона разило потом, перегаром и ещё какой-то вонючей дрянью, которую он принимал. Хэйярд ощутил, как задрожали поджилки. Мальчик покосился на отца.       Губы Аарона расползлись в плотоядной улыбке, но глаза… Зелёные, остекленевшие глаза, такого же бледного, нездорового цвета, как его болезненно худое лицо, оставались холодными и жёсткими. Мужчина небрежно откинул со лба сальные чёрные волосы и опёрся об острые локти, подаваясь вперёд. Рейвен молчаливо замерла в углу кухни за спиной мужа, заломив руки перед собой. Она не решалась сделать лишнего движения без разрешения полупьяного мужчины.       Аарон покосился в сторону, и улыбка испарилась. Рот его искривился, а глаза прищурились. Хэйярд заметил, как заходили жвалки на осунувшемся лице. Аарон громко стукнул ладонью по деревянному столу и рявкнул:       —И сколько ещё прикажешь ждать, Рей?       Тарелка Хэйярда звякнула, и мелкая дрожь прошлась по телу. Он отложил ложку, а свободной рукой зажал рот, который инстинктивно оскалился. Рейвен тут же метнулась к плите.       —Сейчас, милый, сейчас всё сделаю, — тараторила она, дрожащими руками доставая из шкафчика ещё одну тарелку.       —Тупая сука, — прошипел Аарон, сжимая кулак так, что тот задрожал. Он повернулся в сторону Хэйярда и в его голосе зазвучали хорошо знакомые стальные нотки, — а ты, урод, на что пялишься?       —Я не пялюсь, — отвёл взгляд Хэйярд.       —Отродье дьявола…       Рейвен уже ставила перед мужем столовые приборы и тарелку с кашей. Услышав последние слова, её материнское сердце не выдержало. Женщина всё тем же неуверенным шёпотом вступилась:       —Аарон… Он же твой сын. Как ты так можешь?       —Закрой рот! — гаркнул мужчина и выхватил ложку из её руки. — я ещё не до конца уверен, могло ли это родиться от меня. Судя по его пасти, ты не гнушалась сношаться с крайт-драконами.       Рейвен лишь тяжело вздохнула. Последние несколько лет она перестала вступать в перепалки, доказывать что-то. Она просто молчала. И Хэйярд ненавидел её молчание.       Аарон глянул в тарелку и, прикрыв глаза, приложил пальцы к переносице, растирая бледную кожу.       —Рейвен, скажи мне кое-что… — начал он, кривя рот в улыбке.       Губы Рейвен дрогнули, но она послушно шагнула в сторону мужа. Склонившись к нему, тви'лечка подобострастно улыбнулась, испуганно заглядывая ему в глаза.       —Скажи мне, что ты здесь видишь? — лязгнул железным прутом голос Аарона. Он брезгливо указал пальцем в тарелку.       —Кашу… это крупа рилло, я…       —Мне глубоко насрать, какая это крупа, Рейвен. Посмотри, сколько её.       Рейвен панически уставилась в тарелку и замерла с приоткрытым ртом, не в силах найти подходящий ответ.       —А теперь скажи мне, дорогая: я похож на ребёнка? — тихо рассмеялся мужчина.       —Нет…       —Может быть, я похож на женщину? Знаешь… на хрупкую такую, больную, маленькую женщину?       —Аарон, я не понимаю.       Не обронив ни единого слова, Аарон резким движением руки смахнул глубокую тарелку на пол. Звон разбитой посуды показался оглушительным в этом тесном пространстве. Рейвен тонко пискнула, а Хэйярд прерывисто выдохнул. Он ошарашенно уставился на осколки вперемешку с серой разваренной крупой. Теперь и эти крохи пищи не достанутся никому. Подросток метнул озлобленный взгляд на отца.       —Уберись, — раздражённо бросил Аарон, и бросил между делом: — и купи ты уже мяса наконец.       —Как скажешь, дорогой, — прошептала тви'лечка дрогнувшим голосом.       Рейвен безропотно опустилась на колени, принялась подбирать самые крупные осколки. Было мерзко.       Этот пренебрежительный тон, высокомерный взгляд. Аарон был центром своей вселенной, и ему не было дело ни до кого, кроме себя. Злоба захлестнула с головой.       —Стыдно, — тихо проговорил Хэйярд, силясь сохранить хладнокровие.       —Чего? — Аарон нехотя скользнул прищуренным взглядом по сыну       —Стыдно должно быть.       —Хэйярд! — раздался испуганный вскрик матери.       Она поднялась с колен и одними губами, панически произнесла: «замолчи». Но это только распалило закипающую обиду.       Аарон с тенью улыбки склонил голову на бок, будто ожидая следующего шага Хэйярда, а он не замедлил последовать:       —Это жестоко. Эгоистично… неправильно и грубо.       Хэйярд неуверенно умолк.       —Я слушаю, — лязгнул мужской голос, — продолжай. Это же не всё, что ты хочешь сказать, верно?       В этот момент самое время было извиниться, получить дежурную пощёчину и опустить глаза в пол.       —Не всё, — вместо этого кивнул мальчик, — ты не будешь так разговаривать с моей матерью.       Губы Хэйярда злобно скривились       —Ты не будешь обращаться с ней так. Ты должен… — Хэйярд замялся под пристальным взглядом отца, но всё же выдавил, — извиниться.       —Что, прости, сделать?       —Извиниться.       Кровь стучала в висках звоном тысячи колоколов, а сердце колотилось о рёбра, отдаваясь глухой болью. Каждая мышца напряглась до предела. Хэйярд упёрся ладонями в край столешницы. Он был готов. Готов отбиваться.       —Тебе пора усвоить одну простую вещь, Хэйярд, — без эмоционально начал Аарон, и жвалки заходили на его лице, — Ты здесь — никто. Пустое место. Такое же грязное, но по сути совершенно пустое место, как и твоя тупая мамаша. И я буду обращаться с тви'лекскими потаскухами так, как мне будет угодно.       —Потаскухами? — прошипел Хэйярд и когти с треском царапнули столешницу.       —Со шлюхами, Хэйярд, — широко улыбнулся Аарон, выставляя на показ жёлтые зубы, поражённые пародонтозом. — так тебе будет понятнее?       —Мать твоя шлюха, а мою не трошь, — рявкнул Хэйярд прежде чем подумать.       Рейвен с приглушённым вздохом выронила собранные осколки. Она хотела было броситься к сыну в отчаянной попытке загородить его собой, но вдруг отступила… даже теперь не смогла перечить.       Аарон вскочил со стула так, что тот повалился на пол с оглушительным грохотом. Хэйярд подорвался с места. Первым позывом было бежать. Бежать и не оглядываться, запереть дверь в свою комнату, забиться под кровать и надеяться, что его не заметят, когда петли дадут слабину, но он не побежал. Сердце колотилось, угрожающе растопыренные когтистые пальцы напряжённо дрожали.       —Сука неблагодарная, — прошипел Аарон, делая шаг ближе. Его лицо приобрело бордовый оттенок, а кулаки сжались.       И вот тогда страх взял вверх. Глаза заметались, ища защиты, но защиты не было. Мать отступила к стене, закрыв лицо руками. Её лекку поникли спадая по спине. Безвольная. Она никак ему не поможет.       В последнем отчаянном порыве сопротивления Хэйярд зарычал, как загнанный в угол волчонок, надеющийся выглядеть устрашаю. Этот рык выдался тонким, тихим. Аарон громко, раскатисто расхохотался, подтверждая, насколько жалкое это зрелище, и уже подался вперёд, когда Хэйярд стремглав бросился из кухни. Он пролетел коридор, чуть не поскользнувшись на повороте в спальню. В горле пересохло,всё его существо охватила паника. Из-за спины слышался топот, который приближался с каждым мгновеньем. Влетев в свою комнату, Хэйярд захлопнул дверь, в безуспешной попытке запереться навалился на неё всем телом. В ту же секунду на неё налетел Аарон. Дверь распахнулась настежь, ударившись косяком о стенку, с которой тут же посыпалась штукатурка.       —Мама! — в отчаянии пискнул сбитый с ног Хэйярд. Он не пытался подняться, лишь лихорадочно отползал в глубь комнаты.       —Значит, теперь ты зовёшь маму? — проорал Аарон, и его глаза, налитые кровью блеснули так зловеще в мутноватом полумраке, что Хэйярд чуть не задохнулся.       Мужчина за три шага пересёк маленькую комнату. Сухие пальцы впились в чёрные волосы мальчика.       —Маму зовёшь, сосунок? — спародировал Аарон тонкий голос сына, таща его через спальню к тому самому шкафу с прямоугольным зеркалом. — Так мы сейчас вместе её позовём…        Хэйярд взвыл вцепившись пальцами в руку отца, глаза застелила пелена слёз. Было не столько больно, сколько унизительно.       Со всего размаху Аарон впечатал сына лицом в зеркальную поверхность. Послышался хруст и сперва Хэйярд даже не понял, было ли это разбивающееся зеркало, или его клыки.       —Смотри, — заорал Аарон прямо в ухо выворачивающемуся ребёнку, — любуйся, выродок.       Щеку разрезала острая боль.       «Осколки, — мелькнула мысль, — осколки зеркала»       Аарон вновь дёрнул Хэйярда на себя. Его грубые руки крепко обхватили голову подростка, заставляя смотреть прямо в разбитое, искажённое отражение. Стекло пошло мелкой паутинкой трещин, окрасилось в тёмно-алый цвет крови, крови Хэйярда. Мальчик закашлялся.       —Мама! Мама, помоги мне, я боюсь своего отражения. — со смехом передразнил Аарон голос сына и дико прошипел ему в самое ухо: — полюбуйся, сынок, полюбуйся на своё личико.       Хэйярд уворачивался, но взгляд вновь и вновь останавливался на разбитом стекле. Горячие слёзы струились по пепельно-серым щекам нескончаемым потоком, смешиваясь с тёплой кровью. Он смотрел в это искажённое, сюрреалистичное отражение и видел в нём лишь монстра. Ему было страшно смотреть в прожигающие золотые глаза, страшно было видеть разорванный рот, пустые дыры на щеках, разделённые тонкими перегородками натянутой, как струна, кожи. Его тошнило от вида окровавленных клыков, зияющих в этих прорезях. Белая чистая ткань майки расцвела бордовыми пятнами. Аарон упивался происходящим: страхом ребёнка, своей властью. Он продолжал смеяться, как обезумевший, продолжал передразнивать писклявым голоском:       —Мамочка, прости меня, я испоганил жизнь тебе и всей твоей семье своей ущербностью! Мама спаси меня.       Аарон ещё раз с силой ткнул лицо сына в разбитое зеркало, а после рванул на себя.       —Хватит! — взвыл Хэйярд, плача навзрыд. — Пожалуйста, хватит! Мне… мне больно. Хватит!       Он выкрикивал это снова и снова в отчаянии пытаясь достучаться до сердца Аарона, если оно у того вообще было.       —Что хватит? Что хватит, Хэйярд? Говорить правду? Знаешь, кто ты? Ты сопляк, который показывает зубы отцу, а потом хнычет, как пятилетняя девочка и зовет мамулю. Ты тряпка, требующая уважения. Решил, что сильный? Так покажи мне силу, Хэйярд Цердэль.       Из коридора донеслись торопливые, спотыкающиесяшаги. В комнату вихрем влетела Рейвен падая на колени перед Аароном.       Сквозь слёзы и кровь, затуманившие взгляд Хэйярд видел её перекошенное от страдания лицо. Она тянула руки к мужу в мольбе.       —Отпусти его! Отпусти его, Аарон! — кричала она, цепляясь за плечи мужа, изо всех своих женских сил пытаясь отстранить его.       Вместо ответа, мужчина с разворота толкнул её острым локтём в живот и выругался. Рейвен ахнула, повалилась назад, ударившись об пол. Она лепетала что-то сквозь слёзы, пыталась подползти ближе к тирану, но все её попытки были тщетными. Силы покидали слабое тело.       —Видишь до чего ты довёл свою мать? — рявкнул Аарон. — Ты не помогаешь. Ты рушишь всё, к чему имеешь отношение. И я тебе это докажу.       Он дёрнул сына за волосы и тот рухнул на пол, а Аарон навалился сверху, придавливая его своим телом, блокируя любую попытку сопротивления.       —Аарон.. я умоляю — жалко всхлипывала Рейвен, скрутившись на полу.       —Заткнись, женщина, — огрызнулся в её сторону Аарон, возвращаясь к дёргающемуся в пустых попытках высвободиться Хэйярду. — он не усвоил урок… но я заставлю его уважать своих родителей. Я заставлю его молчать.       Одной рукой мужчина всё ещё стальной хваткой стискивал копну чёрных волос, а вторую заносил для удара       —Папа! — в последней отчаянной попытке проскулил Хэйярд.       «Папа». Чем он руководствовался, вопя именно это? Он не знал.       В свете Туура светло-залёные глаза Аарона казались безжизненными , мутными стёклами. Может, он уже был мёртвым?       —Нет! — прохрипел Хэйярд срывающимся голосом и завертел головой из стороны в сторону даже не обращая внимания на боль, в плотно стиснутых волосах.       —Я приукрашу твоё личико… я его отредактирую.       Мясистый кулак с характерным хрустом врезался в скулу.       

Вспышка боли.

      

Второй удар пришёлся в нос.

      

Вспышка боли.

      

Третий — в зубы.

      

Вспышка. Вспышка. Вспышка.

      Много кровавых вспышек замелькало перед глазами, будто в них бил свет сломанного прожектора.       Хэйярд надрывно захрипел, отплёвываясь от тёплой жидкости с металлическим привкусом, обильно заливавшейся в рот, стекавшей по подбородку.       —Ублюдок, — буркнул себе под нос Аарон, неспешно поднимаясь на ноги.       Хэйярд шумно втянул воздух разбитым носом, игнорируя тупую боль по всему телу. Он перекатился на бок и поджал к груди осоловевшие ноги, руками обхватил голову, заранее защищаясь от возможного удара.       Мальчик всё ещё слышал тяжёлое дыхание отца, приглушённые всхлипы матери. Всё ещё чувствовал на себе липкий, тяжёлый взгляд родителя, любовавшегося своей работой. Родителя, который должен быть опорой, который должен быть поддержкой, который должен быть «папой». Аарон не был отцом. Он был кем угодно, самим дьяволом, но не отцом.       —Нена-навижу! — захлёбываясь слюной и кровью прорыдал Хэйярд. — Ты ху-худший папа, которого можно было по-пожелать! Я ненавижу тебя! Ненавижу!       Аарон, кажется, перестал дышать, или это сознание Хэйярда медленно, но верно покидало его. Дрогнувшим шёпотом мужчина выплюнул:       —Ты мне жизнь испортил, животное, — помолчав, он добавил чуть громче: — если кто-то здесь и имеет право на ненависть, то это не ты. Может, я был бы отцом по-лучше. Но ты этого точно не заслуживаешь… мерзость.       Хэйярд инстинктивно сжался сильнее, но резь в губах померкла в сравнении с тупой болью в самом сердце. Он стиснул клыки и зажмурился так сильно, что перед глазами зарябили разноцветные пятна. Хэйярд услышал, как Аарон делает шаг в сторону.       —Теперь ты, — проскрежетал холодный голос, и Хэйярд всхлипнул от раздавшегося короткого вскрика матери.       —Аарон… — просипела она, сорванным, дрожащим голосом. Хэйярд отчётливо слышал умоляющую улыбку мамы.       Он знал, что будет дальше. Он с самого начала знал, что будет дальше.       —Молчи, сука, молчи, — рявкнул Аарон.       За спиной послышался грохот и отчаянные мольбы Рейвен. Он тащил её волоком из спальни, пока та ещё пыталась сопротивляться. Не в силах слышать этого ни секундой дольше, Хэйярд отчаянно зажал уши ладонями с такой силой, что, казалось, хотел раздавить черепную коробку.       «Я сплю. Я сплю.» — твердил он сам себе, тихо сотрясаясь в рыданиях, отчаянно пытаясь не слышать больше ничего, оглохнуть от сшума собственных мыслей.       Но он слышал. Слышал всё: грохот, срывающиеся на безудержный вопль крики, грязную, грубую брань. Он слышал каждый стальной удар, опускавшийся на хрупкое женское тело с глухим отзвуком, каждый тонкий всхлип, каждую пощёчину, каждую мольбу о пощаде, которая игнорировалась Аароном.       Когда крики затихли и град ударов остановился, Хэйярд отнял дрожащие руки от ушей. Он провёл тонким пальцем по саднящей губе, собирая слизкую алую жидкость. Среди осколков зеркала, лёжа в луже собственной крови, разглядывая выпачканные багрянцем пальцы, Хэйярд впервые за долгие годы осознал, кем был его отец.       

Он был злом.

      

Он был ненавистью.

      

Он был жестокостью.

      

Он был Аароном Цердэлем.

      Хэйярд вслушивался в мёртвую тишину бедной квартиры и молился хотя бы об одном вздохе, об одном стоне, об одном женском всхлипе, хоть о чём-то. Просто знать, что Рейвен жива и на этот раз всё обошлось. Он поджал окровавленные губы и, превозмогая боль, пополз к двери. Хэйярд приподнялся на локтях и прислонился к щели, вслушиваясь в происходящее за ней. Из коридора доносились шорохи и всхлипы. Мальчик вздохнул с облегчением, слыша нетвёрдую, тихую поступь.       —Мама… — прошептал он сам себе, роняя голову на пол.       Петли скрипнули и дверь приоткрылась. На пороге пошатывалась Рейвен. Разбитая губа опухла, а на шеке виднелся тёмный на фоне серой кожи след от пощёчины, одежда измята, но на лице больше не было повреждений. Аарон старался не трогать лицо. Наносил удары по самому телу, чтобы можно было легко спрятать их от посторонних глаз. Всё же Рейвен была единственной, кто приносил какие-никакие, но деньги, в семью.       —Хэйярд? Это мама… Живой?— тихим обеспокоенным голос проговорила она, опускаясь на колени рядом с сыном.       —Мам, я не хотел, — невнятно пробормотал Хэйярд, сглатывая кровь.       Рейвен аккуратно обхватила его лицо холодными, подрагивающими ладонями, осматривая повреждения. Он отвёл взгляд в сторону.       —Не хотел… — Рейвен свела брови к переносице, с силой утирая рукавом домашней кофты окровавленный подбородок сына. — ты же знаешь, что ему трудно контролировать себя, когда он злиться.н Не мог придержать язык за зубами?       —Он всегда злится.       Рейвен тяжело вздохнула и приподнялась с колен, помогая Хэйярду встать на подкашивающиеся ноги и дойти до кровати. Он рухнул на жестковатый матрас и повернулся на бок, лицом к маме, присаживающейся на самый край. Она молча рассматривала свои руки, стараясь не встречаться с ним взглядом.       —Мам, почему мы не можем уйти? — выдавил Хэйярд, — давай уйдём, а? Куда-нибудь далеко… не знаю.       Рейвен вздрогнула и удивлённо повернула голову. Её глаза широко распахнулись, будто Хэйярд сказал какую-то глупость.       —Уйти? Не мели чепухи, Хэйярд. Ты не хочешь уходить.       —Конечно, хочу. Почему это чушь?       —Потому что здесь наш дом. Это наша семья — строго осекла тви'лечка.       —Мам, он бьёт тебя, меня, издевается над нами обоими. Он спускает все деньги на выпивку и на… ты сама знаешь. Почему ты так говоришь?       —Аарон неидеален, но он твой отец и мой муж. Если бы ты не выводил его из себя и вёл себя мягче, как и подобает…       Не успела она договорить, как Хэйярд резко принял сидячее положение и подался навстречу матери.       —Я защищал тебя! — воскликнул Хэйярд. — он говорил ужасные вещи о тебе, будто ты и не жена ему, а какая-то дворовая девка. Я пытался быть сильным… ради тебя.       —Он не всерьёз. Меня не нужно было защищать, я и сама могу постоять за себя, если нужно.       —Сама за себя постоять? Мама, он только что избил тебя! Он жестокий. Он монстр, мам. Я… — голос Хэйярда против воли задрожал от обиды, — я поступил правильно.       —Ты поступил глупо. — отрезала Рейвен, — ты поступил необдуманно.       Она внезапно поднялась с кровати и повернулась к Хэйярду лицом. Золотистые радужки глаз на фоне чёрных склер сверкнули озлобленностью.       —И ты не будешь мешать имя Аарона с грязью. Не хочу этого слышать, ясно?       —Почему ты всё ещё защищаешь его? Почему выгораживаешь? — выпалил Хэйярд на одном дахании.       Рейвен умолкла. На мгновение взгляд её сменился. В нём проскользнуло что-то до слёз жалостливое. Губы женщинв задрожали.       —Я люблю его, Хэйярд. Он добрый, ласковый. Ты просто не понимаешь, какого ему. Ты просто не знаешь его.       Слова полоснули ножом по нервам. Хэйярд потерял дар речи и застыл, как мраморное изваяние, надеясь, что ослышался.       Любит.       Сколько себя помнил, он жалел маму. Жалел, что она терпит всё это, что ей приходится тянуть на своих хрупких женских плечах их семью. Хэйярд втянул воздух сквозь сжатые зубы, голова гудела, раскалывалась, а сердце ныло от такого предательства. Жалости не осталось, слова Рейвен выбили её остатки из души точно также, как удары отца выбивали воздух из лёгких. Он понял, кто его мать. Впервые за тринадцать лет понял.       —Хэйярд? — окликнула Рейвен и, склонившись, протянула руку к его лицу, но он отстранился от прикосновения так, будто это была не рука матери, а клеймо, от которого уже не отмоешься. Его нос сморщился, губа ушла вверх, открывая взгляду окровавленные клыки. Он скалился ей в лицо так же, как отцу сегодня на кухне.       —Уйди, — прошипел Хэйярд и из горла донеслось предупреждающее урчание. Янтарные глаза агрессивно уставились на Рейвен, тут же отдёрнувшую руку.       —Я надеюсь ты никогда не поймёшь, какого это, —всхлипнула женщина. Она распрямила узкие плечи и неровной походкой прошла к двери        Коснувшись деревянной ручки, она обернулась в последний раз. Её лекку поникли, когда она бросила, через плечо:        — я надеюсь, ты никогда не поймёшь, как можно любить того, кто ломает тебя.       —Не пойму, — выкрикнул Хэйярд, когда дверь за матерью закрылась.       Его плечи мелко дрожали, а грудь часто вздымалась. Он не мог успокоиться, не мог сдержать слёз обиды, которые застилали влажной пеленой глаза.       Хэйярд с силой натянул на себя одеяло и отвернулся к стенке, свернувшись в комок. Зажмурил глаза. Школа на сегодня отменялась. Он не хотел и не мог никуда идти. Просто уснуть и забыть всё это, весь этот нескончаемый кошмар.       Тишина комнаты успокаивала, действуя, как сильное снотворное. Лучи Туура проникали в спальню, согревая каждую трещинку в стене, каждую скрипучую половицу и тёмный угол. Изредка хлопали створки шкафчиков в прихожей, доносился грубый голос отца, ищущего сигареты. Замок входной двери щёлкнул — мама ушла на работу. Этот самый едва слышный щелчок отдался ударом молота в сознании Хэйярда.       

Слабая. Вот кем она была.

      

Она была болью.

      

Она была страданиями.

      

Она была липким страхом.

      

Она была Рейвен Цердель.

      И теперь Хэйярд не мог понять, кого из этих двоих, он ненавидит больше. Но он ненавидел и чуствовал это каждым сантиметром серой, тонкой кожи, каждым саднящим синяком, каждым порезом, набухающим по краям. Ненависть оседала металлическим вкусом запёкшейся крови на губах, проникала в лёгкие с пыльным затхлым воздухом Рилота. Свет Туура, только что казавшийся целебным эликсиром, разливающимся по комнате, не грел — он беспощадно выжигал в Хэйярде всё светлое, во что он верил с детства и заставлял кровь кипеть в венах. Хэйярд ненавидел их обоих до ломоты в костях за то, что они сделали и на что обрекли его. Он ненавидел за то, что они произвели его на свет с единственной целью — медленно уничтожать, ломать, как ненужную, надоевшую игрушку.       Мандалорские часы мерно тикали на прикроватной тумбочке. Тик-так, тик-так, тик-так. Хэйярд перевернулся на бок, схватил раздражающий будильник и с силой впечатал его в пол. Пружины, осколки, две сломанные стрелки — всё оказалось около кровати, раздавленное всепоглощающей ненавистью.       Хэйярд со сдавленным криком откинулся на матрас и разрыдался с новой силой.       —Хватит. Тише. Тише. Тише, — протяжно скулил он, сотрясаясь в истерике.       С тех пор он не пользовался тикающими часами. Предпочитал им тихие.       

Электронные.

                                  

***

             Доктор Кентам бегло набрал что-то в датападе. Он не проронил ни слова за время рассказа Хэйярда. Опустив глаза в светящийся синим экран, он время от времени делал пометки, не перебивал, не задавал вопросов, казалось, не дышал вовсе. Наконец мужчина оторвался от устройства и откинулся на спинку кресла, устремляя бесстрастный взгляд на пациента.       —Как вы думаете, Хэйярд, почему ненависть пришла к вам именно в тот момент? Особенно меня интересует мать… почему не раньше? Хэйярд нахмурил брови, челюсть под маской напряглась и клыки скрипнули. Он судорожно расщеплял на атомы то воспоминание, пытаясь проникнуть в самую глубь мыслей, окутавших его тогда, на скрипучей домашней кровати.       —Не знаю, — выдохнул он, качая головой. — я никогда до того не предлагал ей сбежать и думал, что она просто боится остаться без крыши над головой, потому и терпит. Я не представлял сценария, в котором она любит Аарона. Кентам коротко кивнул и перешёл к следующему вопросу:       —Как часто происходили подобные эпизоды насилия со стороны вашего отца? Помните ли вы точную периодичность?       —Нет. Он редко доходил до подобного. Может, несколько раз за месяц, когда травка заканчивалась.       —Был ли катализатор?       —Я отказывался играть по его правилам и подчиняться, думаю, в этом причина.       —Что, в вашем понимании, означает отказ от признания его власти?       —Перестать молчать. Пытаться защитить мать или себя. Пробовать противостоять ему.       Хэйярд натянул маску повыше на нос и скрестил руки на груди, унимая озноб. Осадок неприятных воспоминаний ощущался привкусом железа на кончике языка. Доктор Нуаро окинул его считывающим взглядом, как дройд-архивайрус, сканирующий голографическую карту.       —Испытываете ли вы ненависть по отношению к родителям сейчас?       —Нет.       —Вы простили их? — Кентам невольно вскинул бровь и в его голосе впервые за сеанс проскользнул неподдельный интерес. Первая его эмоция за две консультации.       —Не простил, — под маской губы Хэйярда искривились в улыбке. Он прикрыл глаза.       —Тогда что вы к ним испытываете?       —Жалость. Мне очень жаль. Больше, чем вы можете представить.       Кентам умолк. Некоторое время он прожигал в Хэйярде дыру пронзительными зелёными глазами, а потом потянулся к датападу.       —Почему вы чувствуете жалость?       Улыбка сошла с губ Хэйярда и он покосился на психотерапевта. В кабинете повисла густая тишина. Было тяжело сделать вдох и даже пошевелиться. Хэйярд невольно подумал, что само время остановилось, и подтверждением тому были молчаливые мандалорские часы.       —Я понял, что имела ввиду мать, — проговорил он. —Боль нельзя любить, но можно любить того, кто её причиняет. Я понимаю какого это, но не прощу. Ни её, ни себя не прощу.       —Как вы пришли к этому пониманию?       —Следующий вопрос.       Кентам тяжело вздохнул, но, пожав плечами, произнёс:       —Хорошо, мы вернёмся к этому позже… с жалостью к матери мы разобрались. Что насчёт отца? Почему вы жалеете его?       Хэйярд вновь уставился в потолок и задумчиво проговорил, будто сам себе:       —То, что ОН сделал с моими родителями было перебором. Никто не заслуживает этого. Даже Аарон. Никто       —Кто он? — Кентам облокотился о стол и опёрся подбородком о сцепленные в замок руки.       —Тот, кто живёт в моих снах, — еле слышно прошептал Хэйярд.       —Те сны из-за которых у вас бессонница… какого они рода?       —Разные. Некоторые — кошмары, — Хэйярд судорожно вдохнул и его плечи дрогнули, прежде, чем он докончил, — а в других я хочу остаться навсегда. Никогда не просыпаться. В каждом сне он убивает меня, и в каждом сне ласкает так, как не сможет никто другой. В каждом сне я люблю его и умираю с этой любовью. Вы бы знали, как хороша может быть смерть в ласковых руках… почти лучше самой жизни.       —Чем отличаются кошмары от тех снов, в которых хочется остаться, если в обоих случаях вы умираете?       —Почти ничем. Но я хочу застыть в тех, где он тоже меня любит, где я значу для него нечто большее, чем мясо. где он умирает вместе со мной… прижимает к себе, шепчет что-то тёплое… как в детстве было, как в самом начале.       —А что было на самом деле?       Губы Хэйярда дрогнули, к горлу подкатил колючий комок, а голос сорвался на дрожащий тонкий шёпот:       —Я не знаю, что было на самом деле. Я никогда не узнаю, кем я был для него и чего он хотел.       —А чего хотите вы?       —Хочу, чтобы он больше мне никогда не снился, но в то же время цепляюсь за каждый сон и засыпаю ради того, чтобы ещё раз увидеть его лицо.       Хэйярд вдруг повернул голову к Кентаму. В чёрно-янтарных глазах заблестели слёзы.       —У меня есть одно желание, доктор. Оно появилось так давно и всё ещё меня не отпускает. Навязчивое… оно всегда со мной, куда бы я ни пошёл, где бы ни оказался.       —Какое же? — спросил Нуаро.       —Не знаю, как описать. Наверное, я просто…               ***              «…Хочу домой», — первая мысль, которая посетила Хэйярда, как только он оказался у крыльца старенького, покосившегося домишки. Облупившаяся на солнце голубая краска, потрескавшиеся от времени деревянные оконные рамы, проржавевший железный настил на крыше, который раньше был чистого белого цвета — это было место, где он жил. И это место выглядело заражённым, болезненным, даже на фоне точно таких же заброшенных лачуг. В этом доме гниль была не только снаружи.       

Он начал разлагаться изнутри.

      Хэйярд стоял перед крыльцом, всматривался в сломанную деревянную ступеньку, под которой копошились мелкие насекомые, спасавшиеся от полуденного зноя, и отчаянно, как никогда раньше, хотел домой. Но не сюда. Не в этот дом. Ощущение отчуждения и брошенности вгрызалось зубами в горло, не давая сделать вдох или, на худой конец, шаг вперёд. В носу защипало, и Хэйярд поправил съехавший на подбородок шерстяной колючий шарф. Он уже давно не появлялся на улице без него.       Хэйярд не знал, где его настоящий дом, — тот, в который рвётся его душа. Зато он точно знал, что последнее чего он хочет — переступать порог своего родного жилища. Тем не менее он взошёл на крыльцо, как на Голгофу, еле волоча ноги. Всё тело ныло, а голова раскалывалась от жары, опустившейся на пустынные улицы Рилота тяжёлым покрывалом. Рыжая пыль оседала на длинных ресницах, впутывалась в чёрные волосы, окрашивая их в грязный медный оттенок, пачкала собой чистую серую майку. Ветра не было. Только зной и гудение нагретой на солнцепёке головы.       Порывшись в глубокой, рабочей сумке отца, метис подцепил заострённым коготком железную связку ключей. Щелчок старенького замка, скрип дверных петель — и он снова переступает порог дома.       С кухни доносились голоса, и Хэйярд замер на пороге, невольно прислушиваясь. Первый грубый, монотонный голос с режущей слух хрипотцой точно принадлежал Аарону, а второй… второго Хэйярд никогда раньше не слышал. Как бы он ни старался разобрать отдельные слова, сложить их в предодения никак не получалось.        Незнакомый голос принадлежал, судя по всему, мужчине. Он был звонок и высок, но не резал уши своим звучанием, а скорее ласкал их, заливаясь внутрь тёплым потоком успокаивающего мурлыканья. Он был тише баса отца, более сдержанный и мягкий.       Подгоняемый любопытством, Хэйярд неслышно двинулся по тёмному коридору, минуя дверь своей комнаты и общую гостинную. Он старался избегать скрипящих, на ладан дышащих половиц, двигаясь настолько медленно, насколько это было возможно. Коснувшись ладонью жёлтой стены, нагретой светом Туура, он выглянул из-за угла.       Около окна, сложив руки на груди стоял отец. Его поза выдавала напряжение, пальцы вцепились в предплечья с такой силой, что смяли рукава туники.       —Я не могу позволить себе этот товар, Фортуна, — хрипло проговорил он, сокрушённо качая головой. Аарон запустил пальцы в грязные чёрные волосы, стискивая их.       —Тогда не нужно было делать заказ, солнце ты моё ненаглядное, — отозвался незнакомый голос, в котором послышалась едва заметная усмешка. — Нехорошо получается, понимаешь? Порошок на месте? на месте, я на месте, а вот кредитов… кредитов я не вижу.       Хэйярд вытянул голову чуть дальше, подаваясь корпусом вперёд. Он уже понял, зачем пожаловал незнакомец, но это не умаляло любопытства. Хэйярд никогда не видел, кто снабжал Аарона дурью с внешнего кольца. Теперь у него было хоть что-то… фамилия… Фортуна.       Сощурив глаза, метис всмотрелся вглубь помещения, где расположился обветшалый стол. Дыхание на секунду перехватило: за ним сидел ОН.       Тви'лек лет двадцати с небольшим, облачённый в чёрную мешковатую сутану, опёрся локтями о стол и вычерчивал аккуратно подпиленным коготком правой руки бессмысленные узоры на и без того исцарапанной столешнице. Движения кисти были плавными, такими изящными, что казались отработанными перед зеркалом, словно для выступления в театре.       Он напоминал ожившую статую, произведение искусства, которое долго, с любовью и тщанием обтачивал скульптор, добиваясь абсолютного совершенства: белоснежная чистая кожа, гладкие, длинные лекку, закинутые за спину, пушистые светлые ресницы, окаймляющие слегка прищуренные глаза с алыми радужками, обескровленные губы тронутые едва различимая усмешкой. Лицо тви'леко сужалось к подбородку, выглядело слегка осунувшимся, но это никак не портило его портрет, а скорее наоборот, гармонировало с аристократичными чертами. Фортуна тяжело вздохнул и, оторвавшись от своего занятия, поправил свободные рукава одеяния.       —И что же делать будем, Аарон, м? — проворковал тви'лек обращая взгляд к мужчине у окна.       —Я верну, Орт. Клянусь, верну, — срывающимся шёпотом произнёс отец, поворачиваясь к Фортуне.       —Конечно, вернёшь, — расплылся в благосклонной улыбке Фортуна и, помолчав, добавил: — Но я же не могу ждать долго… Это плохо для бизнеса, сам понимаешь.       —Неделю. Дай мне неделю и кредиты у тебя. Все до единого.       Вместо ответа Фортуна выложил на стол пластиковый пакетик, заполненный светло-розовым порошком, и отточенным, лёгким движением подтолкнул его в сторону Аарона.       Хэйярд с отвращением скривился, подмечая каждую деталь в изменившемся лице отца. Он широко распахнул глаза, его губы расползлись в подобострастной улыбке и задрожали, как у ребёнка, который скоро расплачется. Аарон в два шага достиг стола и протянул дрожащую руку к наркотику.       «Вот, значит, почему у нас всегда денег нет», — с омерзением подумал Хэйярд.       —Руки, Аарон, руки! — звонко рассмеялся Фортуна, отмахиваясь от мужчины, как от назойливого насекомого. — А где мой задаток? Должно же у тебя быть хоть что-то, в конце-концов.       Аарон замер. Глаза заметались по кухне, а брови сошлись у переносицы.       —Есть, — прошептал он, сглатывая слюну, — да… должны быть. Двести… Секунду.       —Да хоть минуту, — устало вздохнул Фортуна, наблюдая за тем, как Аарон мечется около кухонных тумб в поисках драгоценных заначек, как животное в поисках пищи, — у меня же времени вагон и маленькая тележка…       Тви’лек откинулся на спинку стула и возвёл алые глаза к потрескавшемуся потолку. Он слабо улыбнулся и… совершенно неожиданно покосился в сторону замершего в дверях подростка. Хэйярд невольно вздрогнул и задержал дыхание. Взгляд Орта мёртвой хваткой впился в его лицо. Тви’лек вздёрнул брови и ошарашенно моргнул, явно не ожидая увидеть мальчика. Уголки его губ дёрнулись, он склонил голову на бок. Медленно выпрямляя спину, тви'лек подался вперёд, глаза прищурились в неподдельном интересе.       Оцепенение, как рукой сняло, Хэйярд отшатнулся от дверного проёма, как ошпаренный, больно приложившись о шершавую стенку коридора локтем. Стыд заполнил его нутро, будто он совершил, что-то до того неприличное, что и словами не опишешь. Хэйярд быстрыми шагами попятился к двери на улицу, на ходу натягивая шарф на нос. Хотелось провалиться под землю, умереть на месте.        «Зачем вообще было лезть? Вынюхивать что-то? Я что, сыщик какой? — проклинал он себя, с разбега выскакивая наружу, — да уж… сыщик. На дебила больше похож».       Хэйярд уселся на крыльцо, поджимая колени к груди. Нужно было срочно принять естественную позу, но как бы он ие ёрзал на ступеньке, всё казалось ему не тем. Сердце колотилось так сильно, что дыхание сбивалось на короткие, прерывистые выдохи. Перед глазами стояло белоснежное, словно мраморное, лицо незнакомого мужчины, в ушах звучал его мурлычущий голос. Хэйярд не мог в точности определить, что чувствовал. Это было похоже на смесь любопытства с леденящим душу страхом. Хотелось вновь увидеть его и в то же время хотелось никогда не смотреть в эти кровавые глаза.       «Может показалось? С чего бы ему меня заметить? Я ведь был осторожен, —вопросы без ответов метались в разуме стаей хищных птиц, — Он даже не на меня смотрел… это так… пустое… просто вести себя, как обычно.».       Шок и паника постепенно улеглись, но вскоре локоть отозвался саднящей болью. Хэйярд вытянул руку перед собой и согнул, сосредоточенно рассматривая последствия столкновения с бетоном и суровой реальностью в одном лице. Он раздражённо вздохнул, касаясь потемневшей на серой коже ссадины.       Едва он успел осмотреть ушиб, как по спине пробежала стая мурашек, а тело напряглось, вытягиваясь в струнку — свет Туура загородила высокая тень, нависая над Хэйярдом.       

«Он за мной», — зависло в пустой голове пугающее осознание.

      Сзади послышался шорох и тви’лек плавно опустился на ступеньку рядом с Хэйярдом, разглаживая ткань сутаны. Метис устремил взгляд в землю, избегая смотреть на мужчину. Фортуна же, наоборот, уставился на него с таким прожигающим интересом, что игнорировать это становилось всё труднее. Хэйярд неловко покосился на него, в прочем, тут же пристыженно отведя взгляд. Орт тихо усмехнулся и придвинулся чуть ближе. Он склонил голову к раздражённо хмурящемуся Хэйярду и на мгновение задержал дыхание, словно готовился поведать самую сокровенную тайну.       —Мне нравятся твои глаза, — наконец тихо прошептал Фортуна и поджал губы в улыбке.       Хэйярд ожидал чего угодно, но не этого. Он резко развернулся лицом к тви’леку, вглядываясь в его лицо в поисках насмешки.       —Глаза?       —Глаза, — утвердительно кивнул мужчина, — Я никогда таких не видел. Красивые.       Орт сделал паузу, прежде чем продолжить:       —Даже очень красивые… ты знал, что радужки переливаются золотом, когда в них отражается Туура, а чёрные склеры делают их ослепительными?       Хэйярд невольно улыбнулся, отчего взгляд весело прищурился, а с губ сорвался едва слышный смешок.       —Что? — рассмеялся Орт в ответ, заглядывая ему в лицо, — я что-то не то сказал?       —Нет, что вы, — спохватился Хэйярд и неловко пожал плечами, — просто мне не очень нравятся мои глаза, а вы…       —А я красивее не встречал, — совершенно серьёзным тоном докончил за него Орт.       Хэйярд престал смеяться, теперь он внимательно смотрел в красивое, в миг посерьёзневшее лицо тви’лека, и ему становилось всё более неловко. Неловко не столько от того, что он говорил… а скорее от того, как он говорил, с какой пугающей нежностью смотрели алые глаза, каким мягким был голос. Уголки губ Орта дрогнули, и он протянул мальчику ладонь.       —Будем друзьями? — с лёгким прищуром спросил мужчина, склоняя голову на бок, — Я Орт.       Хэйярд замер, уставившись на протянутую руку. С одной стороны, ему безумно хотелось вложить в неё свою ладонь, согласиться, но с другой… это был мужчина… взрослый мужчина. И этот мужчина, только что продававший наркотики его отцу, теперь предлагает стать друзьями? К горлу подкатил комок… и Хэйярд проглатил его с пугающей лёгкостью, обхватывая когтистыми пальцами ладонь тви'лека.       Наркоторговец не пугал. Всё же это было обыденным делом на Рилоте. Мало кто не пытался заработать лёгкие деньги, продавая или изготавливая порошок.        Хэйярд с небывалой решимостью взглянул в алые глаза Орта.       —Давайте, — прошептал он, — меня зовут Хэйярд.       Фортуна улыбнулся шире и в его взгляде блеснули озорные, почти хищные огоньки, от которых мурашки пробежали по коже очередной волной. Ладонь была тёплой, мягкой. Пальцы тви'лека с подчёркнутой нежностью сжали руку Хэйярда, невесомо проходясь указательным по тонкому запястью подростка. Он неохотно отнял руку и вновь заговорщицки приблизил лицо к уху метиса, обжигая кожу горячим дыханием.       —Ну.. раз мы друзья, Хэйярд, можно признаться тебе кое в чём?       —Можно, — выдохнул тот, чувствуя, как сердце учащает биение.       Фортуна приглушённо рассмеялся, не спеша отстраняться от него.       —Ты мне нравишься куда больше, чем твой отец.       Хэйярд покачал головой и вновь прищурился в улыбке:       —Я от него тоже не в восторге, поверьте…       —Можем на «ты»? — неловко пожал плечами Орт, — я всё же не настолько старше тебя. Мне только двадцать два.       —Вообще-то… очень даже старше.       —И сколько тебе?       —Тринадцать, — вздохнул Хэйярд, поспешно добавляя: — четырнадцать скоро… через месяц.       Орт удивлённо вскинул брови.       —Тринадцать? — он усмехнулся, отводя взгляд, — выглядишь старше…       —Мне чаше говорят обратное, — улыбнулся Хэйярд.       Повисло неловкое молчание, которое мальчик нарушил первым. Он повернулся к тви'леку и несмело спросил:       —Отец… часто у вас берёт товар?       —Аарон? Лично у меня несколько раз в месяц, у моих парней, может, и чаще. Ещё он постоянно задерживает мне оплату, — вздохнул Орт и, покосившись на Хэйярда, многозначительно подмигнул. — впрочем, это ты и сам знаешь.       Мальчик широко распахнул глаза и поспешил отвернуться, натягивая шарф на залившиеся тёмной краской щёки.       —Я не хотел подслушивать, — серьёзно проговорил он.       —Конечно, — снисходительно улыбнулся Орт.       —Нет, правда, я вовсе не для этого прятался там.       —И для чего тогда?       Слова слетели с языка быстрее, чем Хэйярд успел подумать:       —На вас посмотреть.       Фортуна замер с глуповатой улыбкой на лице, а Хэйярд заморгал, осознавая, какой бред сморозил. Глаза забегали и метис принялся оправдываться, нервно заламывая руки       —То есть не посмотреть… — сбивчиво начал он, — мне стало интересно, как вы… я зашёл домой, услышал ваш голос… и мне захотелось увидеть… господи, какая всё чушь..       На последних словах его голос окончательно сорвался на дрожащий фальцет. Хэйярд уже готов был сгореть от стыда, когда тяжёлая ладонь тви'лека скользнула по его плечу, успокаивающе поглаживая кожу, сквозь тонкую ткань футболки. Запнувшись на полуслове, подросток неуверенно покосился на Орта. Тот смотрел на него абсолютно серьёзно. Наконец, его глаза чуть прищурились, и он мягко проговорил своим воркующем голосом:       —И вовсе не чушь, — его губы тронула улыбка, — мне, кажется, это милым. Очень.       Слова ударили в самую грудь, туда, где сердце, захлёбывающееся кровью, постепенно успокаивало ритм и скользнули глубже, под майку, внутрь живота, завязываясь в тугой, сладкий узел. Орт поджал губы и неуверенно замялся:       —Если тебе станет легче, то я тоже пришёл сюда посмотреть на тебя, — он опустил взгляд и пальцы на плече Хэйярда сжалась чуть крепче, но не сдавливая, а будто ища опору, — ты очень забавный.       —А забавный почему?       Орт обнажил в улыбке ряд ровных белоснежных клыков:       —Ну, знаешь... ты так смешно отпрянул от двери, когда я тебя заметил. Испугался?       Рука Орта медленно, невесомо сползла с плеча подростка, перемещаясь на спину. Тыльной стороной ладони он провёл вверх-вниз, скользя меж выпирающих лопаток. Хэйярд сжал челюсти, втягивая воздух через нос.       Орт был так мил, так ласков, что дыхание сбивалось и тяжелело, а низ живота против воли ныл. Все движения тви'лека были нарочито медленными, плавными и такими лёгкими, пробирающими до дрожи. Хотелось прекратить это, но в то же время не было сил на сопротивление, когда это было… так по-настоящему.       Волна искреннего испуга прошлась по позвоночник вслед за касанием мужчины. Он резко отшатнулся, судорожно вздохнув. Хэйярд во все глаза уставился на Орта.       Тви'лек быстро одёрнул руку.       —Прости… — проговорил он извиняющимся тоном, — я не хотел сделать что-то неприятное, Хэйи… правда.       —Всё в порядке. Мне просто стало неловко, — тихо отозвался метис, поправляя одежду.       —Неловко от меня?       —Нет, — покачал головой Хэйярд и признался: — неловко от того, что я почувствовал.       Орт звонко усмехнулся. Он подпёр подбородок кулаком и устремил взгляд вдаль, на пыльную дорогу, шедшую мимо дома, оставив Хэйярда задыхаться от неизвестного ему чувства, от желания вернуть руку мужчины на прежнее место и то же время от необходимости скрыться от его давящего присутствия.       

Его никто так не гладил.

      

На него никто так не смотрел.

      

С ним никто так не разговаривал.

      Хэйярд сосредоточенно свёл брови к переносице. Наваждение отступало, как обычно, медленно, не торопясь отпускать напряжённое тело. Тем не менее, в голову начали закрадываться насущные переживания, а живот свело уже не от трепета, принесённого нежными касаниями, а от голода. Он тоже перевёл взгляд на лишённую красок и жизни дорогу, заросшую редкой, но живучей сорной травой, которую жестоко выжигала Туура беспощадным зноем.       —Это были последние кредиты, — сокрушённо вздохнул Хэйярд, сутуля худощавые плечи. Он запустил пальцы в нагревшиеся волосы, перебирая пряди.       Орт ничего не ответил, лишь вопросительно уставился на Хэйярда, склоняя голову в ожидании продолжения. Метис слабо улыбнулся.       —Ну… те, что он отдал тебе как задаток, — подросток замялся, вновь хмурясь, — он не соврал. Это последнее, что оставалось. Мама откладывала на оплату аренды дома, но теперь… не знаю.       —И как вы теперь будете?       Хэйярд пожал плечами.       —Не знаю. Придётся просить отсрочку у хозяйки, а маме брать сверхурочные. Снова.       Орт хмыкнул, вновь обернувшись к дороге. Его взгляд прищурился, а тонкие губы приоткрылись, будто он думал, как бы лучше сформулировать мысль.       —А ты, Хэйярд, хотел бы, чтобы Аарон перестал спускать деньги на порошок?       —Его не исправить, — покачал головой Хэйярд.       —Да, исправить нельзя… а заставить можно.       Хэйярд вопросительно взглянул на Орта. Тот слабо улыбнулся, с выдохом расправляя плечи.       —Хочешь, я сделаю так, что ему никто во всём секторе не продаст ничего нелегальнее аскорбинок? — тви’лек выжидающе вскинул белые брови.       —Ты шутишь надо мной, — скривил губы Хэйярд, недоверчиво щуря глаза, — это жестокие шутки, Орт.       —Я так похож на шутника, Хэйи?       В пыльном воздухе повисла густая тишина. Хэйярд не мог выдавить ни слова, но ему вдруг стало легче. Взгляд Орта был совершенно серьёзным и искренним.       —Хочу, — выдохнул он и, замявшись, добавил: — но что вам нужно взамен?       —Взамен?       —Всему на Рилоте есть цена. Что вы хотите взамен?       Орт оскалился в абсолютно искренней улыбке. В уголках глаз расползлись весёлые лучики морщинок.       —Твоё расположение. Это всё.       —Но оно у тебя уже есть, Орт, — усмехнулся Хэйярд.       —Неужели? — Фортуна замолчал и его взгляд скользнул по лицу метиса, — наверное, всё же есть кое-что ещё, чего мне хочется.       Хэйярд заметно напрягся, коготки впились в край ступеньки.        Тви’лек медленно протянул руку к лицу Хэйярда. Его пальцы замерли в нерешительности в считанных миллиметрах от края шерстяного шарфа, натянутого на нос. Воспользовавшись осечкой, Хэйярд резко отшатнулся в сторону, опуская взгляд вниз.       —Нет, — прерывисто вздохнул он, мотнув головой.       —Не надо, — прошептал в ответ Орт. Мягко, без тени приказа, но Хэйярду захотелось подчиниться, — не надо прятаться от меня… пожалуйста.       Руки тви’лека обхатили лицо подростка, плавно разворачивая его к себе. В последней попытке противостоять, Хэйярд с лёгким нажимом сжал запястье Орта.       —Тебе не понравится, — произнёс он с мольбой заглядывая в лицо мужчины.       Молчал. Орт молчал, пока его руки намеренно неспешно стягивали плотную ткань шарфа вниз, к подбородку. Его лицо было так близко, что Хэйярд мог ощутить сбивчивое дыхание. Метис закрыл глаза, сжал челюсти.       Считанные секунды показались Хэйярду вечностью, за которую он ощутил весь спектр эмоций. Тишину разорвал ласковый голос, произнёсший лишь одно слово, которое сняло сковавшее тело оцепенение:       —Прекрасен.       Хэйярд распахнул тёмные, слезящиеся глаза. Перед мутным взором всё также стоял образ тви’лека. Продросток вздрогнул, почувствовав, как тот бережно проводит тыльной стороной ладони по израненной щеке, вдоль скулы, аккуратно очерчивая линюю челюсти. На этот раз Хэйярд не отшатнулся. Ему не хотелось.       Зрачки Орта расширились, затмевая красную радужку, как у кота, выслеживающего добычу. Губы приоткрылись. Он склонил голову на бок и улыбнулся с такой нежностью, с таким обожанием, что в искренности его слов не осталось никаких сомнений, хотя на дне этих бездонных зрачков всё ещё теплилось глубоко запрятанное хищное пламя. Хватка Хэйярда на запястье мужчины ослабла, и его рука безвольно ударилось о деревянную ступень.       Каждое касание посылало импульс прямо в сердце, разливалось ядом по артериям. Он готов был принять смертельную дозу такого яды, лишь бы ощущать это ещё дольше. Дыхание сбилось, плечи предательски дрогнули, когда пальцы тви’лека обхватили его подбородок направляя немного выше.       —Я не видел ничего прекраснее, — задыхаясь от возбуждения прошептал Орт, невольно сглатывая, — ты не представляешь, какой ты… редкий       Глаза тви’лека взметнулись вверх, встречаясь с ошарашенным взглядом Хэйярда.       —Редкий? —губы метиса дрогнули.       —Безумно, — припечатал Орт.       Ладонь скользнула по шее Хэйярда, и тот ощутил, как из лёгких выбило кислород и холодок прошёлся по позвонкам. Рука Фортуны дрогнула, и его челюсть напряглась — клыки скрипнули друг о друга, словно он отчаянно боролся с внутренним желанием, заставляя себя отнять руку. Наконец он выдохнул, медленно отстраняясь. Краем глаза Хэйярд отметил, как нервно дрожат его пальцы.       —Тебя дома обижают? — внезапно спросил Орт.       —Что? Как ты… — дрожащим голосом объяснил Хэйярд.       Тви’лек печально улыбнулся.       —Это видно. У тебя синяк… тут, — он неловко коснулся рукой собственной скулы.       —С отцом повздорили, — кивнул Хэйярд, поджимая губы. В руках он стискивал шерстяной серый шарф.       —Ты же отомстил?       Хэйярд удивлённо вскинул тёмные брови вместо ответа. Орт усмехнулся:       —Нужно давать отпор тем, кто обращается с тобой по-скотски. Отвечай тем же. Подставлять вторую щёку — удел глупцов и слабых. Мстить, рвать и резать — таков путь.       —Думаешь?       Орт бросил на Хэйярда усталый взгляд и коротко кивнул.       —Мы в этом с тобой похожи больше, чем может показаться на первый взгляд. Только ты пока что терпишь.       —А ты мстил?       —Рвал и резал тоже. Не торопи события, Хэйи, но в следующий раз не терпи, — Орт мягко коснулся его плеча, сжал ткань майки, оставляя свой мятый след, как напоминание о своих словах, — знаешь, когда я был в твоём возрасте мне очень нужно было услышать эти слова от кого-то… у меня не было такого человека. Может, теперь они помогут тебе.       Хэйярд заворожённо смотрел на Фортуну. Сердце жалко защемило, а в носу защипало. Впервые он чувствовал себя так свободно рядом с кем-то… он чувствовал не страх, не неловкость…       

Принятие.

      Хэйярд накрыл своей ладонью тёплую руку тви'лека, слегка сжимая его пальцы. Это далось ему, на удивление, легко, будто он был знаком с ним всю жизнь. Он чувствовал некоторую общность с этим человеком.       

Понимание.

      —Спасибо, Орт, — шепнул он, заглянув прямо в глаза тви'леку.       —Просто будь осторожен. Тут не за что благодарить, — улыбнулся Фортуна, пожимая плечами.       Хэйярд неловко убрал руку. В молчании, витавшем в воздухе, уже не было стеснения. Наоборт, необычайное спокойствие, словно юркий зверёк, забралось за воротник, сворачиваясь умиротворённым клубочком. Он улыбался, теребил край майки когтистыми пальцами, и больше ему не хотелось ни о чём думать. Просто сидеть так дальше… плечём к плечу с тем, кто не притворяется, не лжёт. С тем, кому есть до него дело.       —Хэйи, последнее… — вдруг позвал его Орт.       Мальчик повернул голову к нему, склонив её на бок.       —Можешь дать мне руку на секунду?       —Руку? Да, конечно, — Хэйярд протянул раскрытую ладонь, — так?       —Да, — Орт обхватил пальцами его запястье, мягко удерживая, а другой рукой вложил что-то металлическое, холодное, — тебе пригодится.       Он накрыл пальцы Хэйярда ладонью, заставляя сжать их в кулак.       —Что это?       Мальчик нахмурился, разжимая руку: на ладони лежали затёртые железные полоски республиканских кредитов.       —Я не возьму, — испуганно мотнул он головой.       —Ты сказал, что это были ваши последние. Мне они погоды не сделают, а тебе понадобятся. Хочешь сказать, я неправ? — спокойно, с пугающей логикой возразил Орт.       Хэйярд раздражённо закрыл глаза, собираясь с мыслями:       —Не в этом дело, — вздохнул он, — здесь больше. Больше, чем та сумма, которую отдал отец.       —И что?       —И то! — воскликнул Хэйярд, — я не хочу быть тебе обязанным… тем более кредитами. Это неправильно.       —С чего ты взял, что будешь обязан? — усмехнулся Фортуна.       —Хочешь сказать, ты просто так это делаешь? Просто так даёшь мне деньги? Так не бывает, я не настолько глуп, как могу показаться.       После такого разговора… после искреннего совета, которым с ним поделился Орт, предложенные деньги казались чем-то не от мира сего. Чем-то глупым и несуразным. Зачем? Это было по-настоящему обидно.       Орт устало вздохнул и покачал головой.       —Я вовсе не считаю тебя глупым, Хэйи… чего ты так сразу? — мягко начал он, будто объяснял очевидное, — Ты прав. Я действительно делаю это не просто так. У меня есть причина. Очень весомая причина. Ты мой друг, и я хочу помочь.       Хэйярд умолк. Он старался найти повод возразить, но никак не получалось. Обида вжруг улетучилась, так и не успев уорениться. Всё звучало слишком правильно, слишком… стерильно и выверенно, как по нотам. Тем не менее, он, сглотнув комок, подкативший к горлу, опустил взгляд на кредиты, которые всё ещё сжимал в цепких пальцах, как самое дорогое, что у него было.       «На них можно прожить несколько недель и останется на оплату аренды, —невольно принялся высчитывать подросток, — если экономить, то даже отложить получится на непредвиденные…»       —Хэйярд, скажи честно, у тебя были друзья раньше? — вырвал его из замешательства голос Фортуны. Он внимательно разглядывал лицо метиса, подмечая малейшие изменения.       —Не то чтобы… — пожал плечами Хэйярд.       —Так вот, это… — Орт указал размашистым жестом на кредиты в руках мальчика, — то, что принято делать в дружбе: помогать… отдавать всё, — он сделал паузу, прежде чем многозначительно добавить, — отдавать себя. Понимаешь?       Мужчина сделал особый акцент на последней фразе, но Хэйярд пропустил это мимо ушей и неуверенно кивнул. Он сжал деньги в напряжённых пальцах и сунул их в карман. Орт одобрительно улыбнулся.       —Вот и умница, — мурлыкнул он, заправляя длинную чёрную прядь за ухо Хэйярда.       Тот неловко поёжился, скосив глаза на тви‘лека. Его губы расплылись в ответной улыбке.       — Слушай, я живу тут неподалёку… в паре улиц отсюда. Дом на холме.       Орт умолк, обдумывая сказанное и тут же добавил:       —Если тебе понадобится помощь. Неважно какая: деньги, еда, просто поговорить… мои двери всегда открыты для тебя, Хэйи. В любое время дня и…       Орт оборвался на полуслове, резко оборачиваясь в сторону дороги. В одно мгновение его лицо изменилось: глаза раздражённо прищурились, губы сжались в тонкую нитку. Едва Хэйярд успел опомниться и проследить за взглядом тви’лека, как в нескольких шагах от него раздался встревоженный, до боли знакомый голос:       —Хэйярд, ко мне! — на обочине, в метре от крыльца стояла запыхавшаяся Рейвен. её голос дрожал, но она изо всех сил старалась говорить уверенно, — Живо!       —Мам? — нервно улыбнулся Хэйярд, — всё в порядке, мы просто…       —Закрой рот и отойди от него! — рявкнула Рейвен.       Рабочий комбинезон, перепачканный сажей после смены на заводе, висел на её исхудавшем теле бесформенным мешком. Тёмно-серое лицо, казалось чуть светлее обчноло. Это было чем-то вроде, аналога человеческой бледности. Хэйярд видел, как дрожит её острый подбородок и как чёрно-золотые глаза из-под изогнутых бровей отчаянно за него цепляются с леденящим ужасом.       Хэйярд чувствовал себя нормально, чувствовал себя в безопасности. Ему ничего не угрожало, никто не замахивался на него, не нужно было убегать, прятаться, затыкать уши и закрывать лицо руками. Ему было хорошо. Он впервые искренне смеялся, улыбался и… просто не испытывал тревожности, снующей чёрной тенью по пятам.       —Пожалуйста… — прошептал Рейвен, прижимая дрожащую руку к груди, сминая ткань заводской униформы.       Хэйярд уже хотел было что-то ответить, успокоить её и всё объяснить. Хотя бы попытаться, но ещё до того, как он успел это сделать, Орт медленно поднялся со своего места. От прежнего раздражения не осталось и следа. Он вновь выглядел совершенно уравновешенно, спокойно.       —Рей, может, обойдёмся без криков? — он шутливо вскинул руки вверх в обезоруживающем жесте и примирительно улыбнулся.       —Отойди от моего ребёнка, сволочь, — зашипела тви'лечка. Каждая мышца в её слабом теле напряглась, как взвинченная пружина. Она сделала шаг вперёд, угрожающе растопыривая когтистые пальцы.       —Не советую огрызаться со мной, — монотонно проговорил Орт, медленно сходя с крыльца, — я ведь могу обидеться… очень.       В глазах Рейвен блеснуло сомнение, и она застыла, не решаясь сделать шаг ближе. Её лекку, спадающие на плечи, нервно дёрнулись. Женщина лишь тяжело, сбивчиво дышала, глядя на мужчину.       —К чёрту… — прошептала она, смерив его испуганным взглядом, — не пытайся запугивать меня, Фортуна. Держись подальше от моего дома. И к моему ребёнку тоже не приближайся.       —Мы всего лишь немного поболтали и познакомились, — настойчиво парировал тви'лек, но в его тоне помимо привычной безопасности звякнула сталь, — не воспринимай обычный разговор так серьёзно. Нервные клетки, знаешь ли, не восстанавливаются.       —Я знаю, как ты «просто разговариваешь», — зло прищурилась Рейвен. — Чего тебе надо от моего сына?       —Мам, нормально всё было… правда, — наконец, собравшись с силами вставил Хэйярд в защиту Орта, и несмело добавил: — ты чего?       Фортуна усмехнулся, поправляя рукава сутаны и бросил через плечо:       —Мама просто устала, Хэйярд. Всё в порядке, — он шутливо подмигнул мальчику и, вновь перевёл кровавый взгляд на растерянную Рейвен, — мне пора, Рейви. Не хотел причинять неудобства своим визитом.       Он склонил голову в знак прощания и нарочито медленно прошёл мимо, демонстрируя пренебрежение её угразами. Он задержался и пренебрежительно бросил.       —Лучше бы ты защищала его от своего муженька также рьяно, как от меня, — его губы скривились в брезгливом выражении.       Повернув голову, тви'лек махнул Хэйярду рукой напоследок. Мальчик неловко помахал в ответ, впрочем, тут же одёрнул руку под строгим взглядом матери. Она ещё некоторое время смотрела вслед удаляющейся высокой фигуре тви'лека, прежде чем судорожно выдохнуть, прикладывая пальцы к переносице.       —Мама? — обеспокоенно позвал Хэйярд вставая с деревянной ступеньки на негнущихся ногах.       На него опять навалилась невидимая тяжесть, а в желудке заныла проклятая язва, прогрызенная вечно-голодной тревогой.       Рейвен вздрогнула и моргнула, повернувшись в сторону сына, будто только что осознала, что произошло.       —В дом, Хэйярд, — отрывисто бросила она, стремительно приближаясь к порогу, — в дом.       Её загрубевшие от тяжёлой работы, холодные пальцы мёртвой хваткой впились в предплечье Хэйярда, заставляя того недовольно шикнуть. Она втащила его в прихожую с такой силой, что чуть не сбила с ног вовсе.       Рейвен опустилась на колени и без объяснений, в холодном молчании принялась возиться с нижним замком, который никогда прежде не запирала.       —Ты объяснишь мне, что происходит? — воскликнул Хэйярд, потирая ушибленное плечо.       Рейвен не ответила, даже не обернулась. Защелкнув хлипкую щеколду, она выпрямилась и приникла к мутному окну, выхрдящему на передний двор. Женщина остервенело дёрнула за белую нитку, пытаясь опустить жалюзи.       —Чёрт… — зло ругнулась она, когда занавеска отказалась ей подчиняться.       В Хэйярде постепенно крепло раздражение, вытесняя испуг, передавшийся от матери. Она металась от одного бессмысленного занятия к другому, как загнанное в клетку животное. Создавалось впечатление, что она готовилась к неизбежной катастрофе в самый безоблачный мирный день. Мальчик шагнул вперёд, схватил её за руку.       Касание было лёгким, просто чтобы привлечь внимание, но даже это заставило напряжённую до предела Рейвен, коротко вскрикнуть отшатываясь к двери.       —Сила Великая! — выкрикнул Хэйярд, — Да что на тебя нашло?       —Что на меня нашло? — зашипела Рейвен, сверкая широко распахнутыми янтарными глазами. — Ты совсем идиот, что-ли, Хэйярд?       —Хорошо! Хорошо! — вскинул руки подросток, отступая, — Извини, мам, возможно, я идиот, но ты ведёшь себя более, чем ненормально. Всё было хорошо, пока ты не пришла. Орт просто…       —Ах, то есть я испортила тебе посиделки с местным наркоторговцем?       —Он не… — Хэйярд осёкся, ловя себя на мысли, что не может возразить.       —Он да! — тут же подхватила Рейвен.       —Ну и что? Пол сектора на этом зарабатывает — и ничего. Иначе тут нельзя. Почему ты так взбесилась? Он же не рабовладелец или охотник за головами какой-то.       —А мне только работорговца и наёмника для полного счастья и не хватало! Спасибо, сынок, благодарю покорно, — вспелеснула она руками.       —Да что он тебе сделал-то? Чего ты взъелась? — выкрикнул в отчаянии Хэйярд .       —А ты в эти дела совать нос свой не будешь, Хэйярд Цердэль! — прикрикнула мать, сорвавшись на хрип, отчего тут же закашлялась.       —Да, супер, ничего нового, — вздохнул Хэйярд брезгливо, скривившись.       —Слушать не хочу! — шикнула тви'лечка. — Что это ты его защищаешь, а? О чём вы там шушукались? Что он тебе наговорил?       —Да потому что он нормальный, поэтому защищаю! Мам, ну что за бред вообще!? — чуть не взвыл Хэйярд, — просто познакомились, я ему понравился, поговорили о всяком…       Рейвен нервно рассмеялась, опираясь рукой о жёлтую стенку в прихожей. Она зажала рот рукой и прислонилась к шершавой поверхности лбом.       —Понравился… — прерывисто выдохнула Рейвен, — ты себя слышишь, Хэйярд?       Слова больно полоснули по натянутым нервам. Хэйярд невольно оскалил зубы.       —А что в этом такого? Я не могу никому понравится? Почему у меня друзей не может быть?       —Друзей? — возмутилась Рейвен, вскидывая брови.       —Да, друзей… — твёрдо поставил точку Хэйярд.       —Ещё раз я тебя с вот этим увижу, Хэйярд — таких «друзей» покажу, мало не покажется, ты меня понял?       —Да почему? — со всем имевшимся возмущением воскликнул Хэйярд.       —Да потому что не будет взрослый мужик дружбу заводить с мальчиком-подростком? Тебе на пальцах объяснить, чем такое заканчивается? Своих мозгов не хватает?       —Мам, фу, что за мерзость!?       —Я тебе последний раз повторяю, не связывайся с грёбанным тви’леком, — панически выкрикнула Рейвен, грозя когтистым пальцем в полном бессилии, — я не собираюсь разбираться с последствиями и по подворотням тебя искать после того, как он…       —Ты даже не разговаривала с ним толком, чтобы предполагать подобное! — грубо перебил Хэйярд, — Я не собираюсь выслушивать эту грязь! Оставь больные фантазии при себе.       Он неожиданно сам для себя издал угрожающий гортанный рык, демонстрируя клыки, и, пока ошарашенная Рейвен задыхалась от возмущения, метнулся в свою комнату, громко хлопнув дверью за спиной.       —Я тебя никуда не отпускала, Хэйярд! — послышался возмущённый, полный бессилия, возглас матери из коридора.       —Да плевать мне, — пробормотал себе под нос Хэйярд.        Он заперся на внутреннюю щеколду и прислонился спиной к двери, прикрывая глаза. Бешенство и абсолютное непонимание разрывало на части. Сердце колотилось, как сумасшедшее, обливаясь горячей кровью.        Все грубые слова, сказанные Рейвен, все сальные намёки мелкими насекомыми забирались под кожу, вызывая нестерпимый зуд. И в то же время её доводы наталкивались на непреодолимое препятствие — образ Орта, то, каким его помнил Хэйярд.       Хэйярд снова и снова прокручивал воспоминания о сегодняшней встрече с Фортуной, вспоминал его тёплый взгляд, ласковую улыбку, осторожные прикосновения к плечу… к спине. Да, было немного странно, но ведь он и не настаивал. Разве после такого записывают в извращенцы?       Обо всём этом и многом другом он размышлял меряя тесную комнатушку мелкими шажками.       «Нет, это бред, — вновь и вновь повторял он себе, — пошло, грубо, отвратно. Как можно прийти к такому вообще»       Хэйярд обессиленно повалился на кровать, пружины матраса больно впились с спину, выбивая воздух из груди. Метис сильно сжал зубы, делая вдох носом. Он уставился в отсыревший потолок, вслушался в монотонный шум энергосберегающего вентилятора, без которого в комнате можно было потерять сознание от удушья. Запустив пальцы в длинные волосы, Хэйярд невольно царапнул коготками кожу головы и вновь задумался: вспомнил обеспокоенный, полный паники взгляд Рейвен, то, как её трясло, когда она запирала дверь и зашторивала окна. Липким холодком под ворот футболки заползло сомнение в бессмысленности её слов.       Хэйярд перевернулся на правый бок, устремляя усталый взгляд в жёлтую стену. Он всё ещё не верил в тот разврат, который она выдумала с пустого места, но для такого поведения должна была быть какая-то весомая причина. Даже если она отказывается называть её вслух.       «Не пойду к нему, — твёрдо решил он для себя, — ради мамы».       Он привычно притянул острые колени к груди, сворачиваясь в клубок и нахмурил чёрные брови. Рука против воли скользнула к левому плечу. Пальцы ласково погладили серую кожу, скользнули выше, ближе к шее, туда, где Орт оставил след невесомого касания. Хэйярд поджал губы в дрожащей улыбке и тут же отдёрнул ладонь. В груди заныло, будто он лишал себя чего-то необходимого… жизненно важного.       «Без необходимости…, — неуверенно добавил про себя Хэйярд, — без необходимости точно не пойду.»       Из- за двери доносился звон столовых приборов, шум воды, бормотание голо-визера из родительской спальни и пьяный храп отца, которого до вечера не разбудит даже взрыв ионной бомбы под окнами. Хэйярд прислушивался к каждому шороху обшарпанного жилища, в котором каждая трещина, каждый угол хранил в себе тревогу и дыхание страха.       

Как же ему хотелось, чтобы необходимость была. Безумно хотелось.

              ***              Хэйярд прерывисто вдохнул и из горла вырвался предательский всхлип. Он утёр глаза рукой и резко приподнялся на кушетке. Меж рёбрами вновь чувствовалась знакомая резь, а во рту появился привычный вкус подступающей рвоты. Как долго он отгонял от себя навязчивые воспоминания. Думал, что это поможет, но они лишь медленно сдавливали горло железной хваткой, не оставляя синяков.       —Извините, — прошептал он. — Просто вспоминать это после всего…       —Это нормально, Хэйярд, — отозвался монотонный голос Кентама, — мы здесь для того, чтобы всё вспомнить, не так ли? Эмоции — естественная часть процесса исцеления.       Цердэль кивнул. Он бросил короткий взгляд на врача. Тот всё так же сидел в своём кресле, подперев подбородок кулаком. Его зелёные глаза сверкали крайней степенью заинтересованности.       —Дать вам время прийти в себя, прежде чем начну задавать вопросы? — уточнил он.       —Я скажу, когда буду готов, — ответил Хэйярд, отворачиваясь к панорамному окну напротив кушетки.       Закат уже теплился на горизонте рыжей дымкой, смешанной с серым смогом заводов промышленных районов. Скоро светло-синее небо планеты-города подёрнется алыми всполохами, словно кровавыми пятнами, расползающимися по простыне. Хэйярд любил Корусант за то, что он был шумным. В суете людной толпы можно было спрятаться, в гуле спидеров и ревущих на все лады гипердвигателей — растворить тревожные мысли. Шпили небоскрёбов острыми кинжалами впивались в небосвод, стремясь разрезать саму атмосферу, покинуть тесную планету. Здания банков, казино, отелей, светящиеся неоном рекламные баннеры — всё это казалось чужим, обезличенным, но в то же время бесконечно манило техногенной отчуждённостью. Здесь не было личности, не было страха и боли — только бесконечные потоки транспорта, лабиринты нижних уровней города и разношёрстная толпа, в которой не было места индивидуальности, а значит и душевным ранам.       Самое главное — дышащий жизнью Корусант не была похож на пустынный Рилот. Здесь ничто не могло напомнить о прошлом. Только громкое, пылкое настоящее. Только светлое, незамутнённое будущее, обещанное голографическими моделями на билбордах.       Хэйярд оторвался от грандиозного вида за окном. Рилота больше нет. Он больше никогда не вернётся туда. В кабинете пахло мятным освежителем воздуха, медицинскими препаратами, запертыми в стеклянном шкафчике и специфическим духом больницы, к которому Цердэль так прикипел за 6 лет работы в хирургическом отделении.       Он вновь улёгся на кушетку, устраиваясь удобнее. Странно, но с каждым разом она казалась всё мягче.       —Можем начинать? — мягко спросил Нуаро.       —Да… я хочу разобраться.       —Хорошо, — Кентам опустил глаза в отсвечивающий синим экран датапада, — попробуем с вами упражнение на ассоциации… с чем вы можете связать образ Орта Фортуны в вашу первую с ним встречу? Один запах, одно ощущение и один предмет.       Хэйярду потребовалось несколько секунд для ответа. Он слабо улыбнулся, прикрыв глаза:       —Запах… лакрица, чувство… приятное волнение, а предмет… пусть будет тёплое одеяло.       —Какие ассоциации у вас с ним сейчас?       Впившись клыками во внутреннюю часть щеки, Хэйярд рвано выдохнул:       —Засохшая кровь, — чуть подумав, добавил: — ноющая боль в мышцах и мясо. Сырое мясо.       Кентам коротко кивнул и сделал быструю пометку.       —Почему лакрица?       —От его кожи пахло лакрицей… когда в лабораториях выводят экстази, этот запах въедается в каждый волосок. От него не отмоешься… сладкий. Ненавижу лакрицу.       —Волнение в момент вашей встречи. Испытывали ли вы сексуальное напряжение, вызванное поведением Орта?       Хэйярд поёжился. Стало не по себе от такой прямой постановки вопроса.       —Я бы не называл это таким образом. Не помню, чтобы я думал об этом в таком ключе.       —Как бы вы охарактеризовали свои чувства? —спросил Нуаро.       —Это была… неловкость, в некотором роде, но приятная, тянущая, что-ли… Мне было очень хорошо от его касаний. Знаете, внизу живота… будто щекотно, — Хэйярд тут же поправился, — но не в сексуальном смысле. Я не мог испытывать влечение к нему в тот момент. Не мог…       —Вы уверены? — уточнил Нуаро.       —Да, уверен… то есть, — он вдруг удивлённо покосился на психиатра, — я не знаю. Но это ведь невозможно, чтобы я хотел…       —Возбуждение не всегда означает желание вступить в близость, Хэйярд. В период полового созревания испытывать ошущения подобного рода совершенно нормально.       —Но я не мог… не должен был, — возразил Хэйярд, — Я же был ребёнком и…       —Это лишь физиологическая реакция. Тело может реагировать на тот или иной раздражитель непроизвольно, в отрыве от сознания. Это не было осознанным желанием и тем более согласием. Вашей вины в этом не было и нет.       —Но мне понравилось.       Кентам помолчал несколько секунд, собираясь с силами. Он мягко пояснил:       —Насилие не всегда сопровождается болью. Оно принимает разные формы. Некоторые из них могут быть приятны, что всё ещё не делает их валидными… в вашем случае — это было незаметное разрушение телесных границ, их размытие.       —Я об этом не задумывался, — нахмурился Хэйярд, — в таком ключе, я имею ввиду.       —И тем не менее, это распространённое явление — по губам Кентама скользнула едва различимая улыбка, он заглянул в датапад и перешёл к следующему вопросу: — Можете ли вы предположить, почему прикосновения Орта вызвали у вас именно эти ощущения, а не, скажем, брезгливость? Вы отстранились в первый раз, но позволили дотронуться на второй.       —Никто так не обращался со мной. Это было очень ново. Знаете, хотелось… испытать это на себе, что-ли. Посмотреть, что будет дальше. Тем более, он делал всё очень медленно, приятно. Мне было стыдно отвергать его, — Хэйярд прерывисто вздохнул, — он ведь был так нежен.       —А ваша мать? Рейвен? Я не ошибкусь, если предположу отсутствие тактильнос и с её стороны, что спровоцировало такой интерес?       Хэйярд неловко рассмеялся. Он покосился на врача с таким видом, будто тот спросил нечто очевидное, какую-то глупость. Нуаро в ответ лишь выжидающе вскинул брови и склонил на бок русую голову.       —Вы же понимаете, что это другое, — Хэйярд устремил взгляд в белый потолок, — её прикосновения были холодными, грубыми. Сколько же в ней было тревоги, напряжения. С Ортом всё было иначе. Его руки были очень… очень тёплые. В них хотелось раствориться, к ним хотелось прижаться, — хэйярд печально улыбнулся и коснулся ладонью предплечья, словно пытался вспомнить, какого это было, — он не хватал, не стискивал, а просто… гладил, как нечто любимое, хрупкое и дорогое. Будто… оберегал, что-ли?       —Правильно ли я понимаю, вам не хватало ласки и этот недостаток вы пытались компенсировать эмоциональной связью с Ортом?       —Это был не «недостаток», — Хэйярд прищурил чёрно-золотые глаза, — это был голод. Я был голоден до нежности, а он дал мне то, что я искал и не попросил взамен ничего.       — А что насчёт кредитов? — внезапно спросил Нуаро.       —Кредитов? Ну… я оставлял их в разных местах дома, чтобы мама принимала их за заначки отца и могла воспользоваться по своему…       —Понятно, но я спрашиваю не об этом, — деликатно прервал Нуаро, — мне интересно, как факт получения денег отразился на вашем восприятии Орта. Не испытывали ли вы стыда за то, что не можете ничем отплатить ему за эту… безвозмездную помощь?       Хэйярд замялся на секунду. Теперь понял, на что был нацелен этот, казалось бы, глупый вопрос. Он вспомнил… вспомнил те чувства.       —Я долго не мог уснуть в ту ночь, — неуверенно начал Хэйярд, — Несколько раз доставал их из-под подушки, разглядывал… помню, очень на себя злился за то, что принял. Знаете, до слёз. Очень обидно было.       —С чем была связана ваша обида?       —С тем, что я не заслужил их, никак не заработал. Хотелось сделать что-то в ответ, что-то отдать, а я не знал, что, ведь… — Хэйярд сглотнул ком в горле, — у меня ничего и не было.       —Хотели ли вы пойти к нему?       —Да, хотел.       —Зачем?       —Я не знаю. Мне казалось, он хочет меня увидеть. Я… следующие несколько дней мне казалось, что кто-то смотрит… когда иду по улице, сижу у картозисного карьера. Всюду. Это был он. Просто смотрел и ждал. Ждал, когда я приду к нему.       —Хотели ли вы компенсировать своим визитом подаренные вам деньги?       —Да… Кажется, так и было. Мне хотелось отблагодарить, но я не знал, каким образом это сделать будет правильнее и… просто ждал, когда забуду и это пройдёт.       Затишье в кабинете казалось почти осязаемым. Хэйярд хотел что-то сказать, но не мог. Просто смотрел в потолок, не решаясь вновь закрыть глаза. Боялся ещё одного наваждения. Он ещё не был готов… ещё хотя бы минуту.       —Знаете, Орт жил действительно неподалёку и каждый раз, идя в школу мимо холма, мимо его дома, я думал… в общем, я думал о том, чтобы зайти к нему. Просто так. Не из-за кредитов, а просто поговорить. Было одиноко.       —И вы зашли?       —Нет, ни разу… я же дал себе слово, — Хэйярд усмехнулся, — что не пойду к нему без необходимости.       —О чём вы разговаривали с ним при последующих встречах?       —Я не говорил вам о последующих встречах — насторожился Хэйярд.       Кентам вздохнул и поправил прямоугольные очки:       —Вы не пошли к нему, в это я верю… но разве вы не встречали его после? Он не приходил?       —Приходил… конечно, приходил, вы правы. Глупо утаивать, но я попривычке…— Хэйярд нахмурился и резким движением поправил волосы, прежде чем продолжить: — почти каждый день приходил. Делал вид, что случайно встретились… то около дома одного из соседей, а иногда и в близи моей школы. Он не подходил первым. Просто улыбался мне… ласково так. Рукой махал или просто кивал в знак приветствия.       —А вы, Хэйярд? Подходили?       —А я мог не подходить? — неожиданно огрызнулся Цердэль — Он же был так добр ко мне… кредиты эти, будь они не ладны.       Кентам помолчал, набирая текст на экране датапада:       —И дело было только в кредитах?       —Нет, — выдохнул Хэйярд, — конечно, не в кредитах… он был единственным, с кем можно было поговорить без притворства. У меня никого, кроме него не было.       Хэйярд усмехнулся, запрокидывая руки за голову и прикрыл глаза.       —Помню… мы вместе шли по улице. Солнце, жарко, я свой дом прошёл мимо. Сделал вид, что не заметил ворот — и за ним... Он расспрашивал про учёбу, про одноклассников. А я… возьми и ляпни, что хирургом быть хочу. Никому не говорил. Вы же знаете, на Рилоте это неблагодарный труд, денег не заработаешь даже в частных клиниках. Мне вдруг так захотелось рассказать ему первому… просто. Без причины.       —И что же он ответил? — поинтересовался врач.       —Он так на меня посмотрел восхищённо, что у меня сердце сжалось… так приятно стало. На меня так никто не смотрел. Он улыбнулся, — Хэйярд запнулся и бегло глянул на врача, — у него улыбка очень ласковая была, искренняя. Так вот я стою перед ним, а он смешно очень губы поджимает, широко улыбается и глаза прищуривает, будто на солнце смотрит. Красивая улыбка… голову на бок наклонил и говорит: «Хэйи, это такая благородная профессия. Из тебя выйдет прекрасный хирург. Я уверен». Я это на всю жизнь запомнил, Кентам, улыбку его и слова эти. Ночью лежал и раз за разом в голове звучал его голос. Мне так хорошо было. Прекрасный хирург… Знаете, он через пару дней принёс мне толстенную книгу по анатомии. Новая, с глянцевыми цветными страницами, аж хрустят под пальцами, когда переворачиваешь. Он протянул мне её, пожал плечами неловко и сказал: «я не разбираюсь в медицине, но подумал, тебе будет интересно почитать. Ты ведь у меня будущий хирург». Он ведь старался, выбирал то, что мне может понравиться… и без повода. Просто потому что я у него будущий хирург… у него.       —Как долго продолжались ваши встречи?       —Около месяца. Может чуть меньше. Вот, что интересно, Кентам: он почти меня не касался. Это было жестоко… будто в первую встречу специально показал, какого это, быть желанным, апотом спрятал руки в карманы, как монах в ордене джедаев. А мне так хотелось… с каждым днём сильнее и сильнее, а потом…       —А потом он пропал… — монотонно констатировал Кентам, даже не отрывая глаз от экрана датапада, — на неделю или на две?       Хэйярд приподнялся на кушетке, всё его тело, напряглось, как заведённая пружина, а сердце пропустило удар.       —Откуда вы…       Кентам сочувственно улыбнулся и встретился взглядом с огорошенным пациентом.       —Это называется «создание дефецита», Хэйярд, — разъяснил он, разводя руками, — Орт Фортуна, судя по вашим описаниям, действовал… филигранно, если не сказать «мастерски». Он окружил вас заботой, пониманием… дал безусловное принятие и привязал к себе. Это всё хорошо… — Нуаро расплылся в широкой, но холодной улыбке, — хорошо для него, я имею ввиду. Но вот в чём загвоздка…       Врач подался вперёд. Он сцепил руки в замок и в упор уставился на Цердэля.       — Ему нужно было, чтобы вы заскучали, чтобы уже не он караулил вас по углам для пары минут разговора, а чтобы вы обивали порог его дома, выпрашивая беглый взгляд. А для этого…       —Нужно лишить меня всего, — разбито выдохнул Хэйярд, падая на кушетку.       —Тактика, — пожал плечами Кентам.       

Тактика. Тактика. Тактика.

      Одно слово крутилось в сознании, как повторяющаяся неприятная слуху мелодия из детства. Теперь всё обрело смысл. Не было никакой безвозмездной помощи. Не было никакого притяжения и родства душ. Ничего не было. Была тактика.       Больно.       Нуаро, будто почувствовал, что пациенту нужно время. Он молча погрузился в свои записи, не мешая Хэйярду, который лёжа на кушетке вынужден был уже который раз собирать себя по крупицам, заделывать новые и новые раны. Он привык накладывать швы пациентам, но себе?       —Я понял, — коротко кивнул он, словно подавая сигнал.       —Продолжаем?       —Да, конечно, — через силу выдавил Хэйярд, горло сдавило спазмом и губы под маской дрогнули.       —Мы можем подождать, если вам нужно…       —Задавайте вопрос Кентам, — рыкнул Хэйярд.       Доктор выдержал напряжённую паузу и заговорил:       —Вы дали себе обещание не приходить в дом Орта Фортуны без необходимости… Полагаю, причина подвернулась? — уточнил Кентам.       —Подвернулась… очень весомая, — прошептал Хэйярд.       —Расскажете? — мягко улыбнулся Кентам, отвидываясь на спинку кресла.       Хэйярд прерывисто вздохнул и зажмурил глаза. Он судорожно перебирал пальцами край рукава кофты. Ему не хотелось помнить. Не хотелось помнить тот вечер, когда всё началось по-настоящему, и когда путь назад оказался отрезан навсегда.       —Это было воскресенье, — прошептал он, — и ночью было холодно. Так холодно, что хотелось умереть.        ***       Глубокая ночь опустилась на пустынный ландшафт Рилота. Три луны, как три верховных божества всевидящими сферами взошли под невидимый небесный купол. Дома мороз пробирал до костей и вынуждал остервенело растирать замёрзшие руки, кутаясь в холщовый плед. Ночью температура падала настолько, что наружу выходить было опасно.       —Где он опять? — тихо поинтересовался Хэйярд, обернувшись к матери       Рейвен сидела за столом в гостиной, чуть дальше от устроившегося на диване сына. Она молча смотрела вглубь кружки с дешёвым кафом, над которой пушистым облаком клубился пар. Рейвен была ещё совсем молодой, но каторжный труд на предприятии выжал из неё все соки, оставив бледную тень от некогда жизнерадостной женщины. Прошло больше месяца с той злополучной встречи с Ортом. Тонкая корка льда в отношениях между Хэйярдом и матерью схватилась с тех пор пуще прежнего, намертво.       —Мам…       —Я не знаю, Хэйярд, — нервно огрызнулась Рейвен, прикладывая тонкую, костлявую ладонь ко лбу. Она тяжело вздохнула: — не знаю… наверное, скоро вернётся.       —Хоть бы трезвый. И без его концертов жизнь не сахар.       —Месяц… Он уже месяц ничего купить не может, — тяжело вздохнула тви'лечка.       —Разве ты не рада?       Рейвен нервно усмехнулась, делая небольшой глоток обжигающего напитка, и бросила холодный взгляд на сына.       —А должна быть? — её голос дрогнул.       —Я думал, да.       —Что же в этом хорошего, Хэйярд? — прошептала Рейвен, обхватывая белую кружку. Её губы сжались в тонкую нитку: — Вечно злой, как собака… Ни дня спокойного нет. Ломка, видите ли. Порошка нет — так он спирт хлещет вёдрами.       —Говоришь так, будто раньше было иначе.       Хэйярд нахмурил брови, отводя взгляд, и неуютно поёжился. Вспомнил причину этой самой ломки. После его разговора с Фортуной отцу действительно перестали продавать порошок… и таблетки. Даже уколы оказались ему недоступны. Барыги просто отнекивались и спешили покинуть точку, если вблизи появлялся Аарон Цердель.       «Хочешь, я сделаю так, что ему никто во всём секторе не продаст ничего нелегальнее аскорбинок?», — промурчал голос Орта, осевший на глубине сознания вязкой смолой.       Он скучал по этому голосу. Битую неделю скучал, искал случайной встречи, шатаясь по району, заглядывал во все переулки и упрямо не шёл к дому на холме. Гордость не позволяла.       

«ничего нелегальнее аскорбинок»

      То, что ещё недавно казалось величайшим подарком, превратилось в проклятие. Соглашаясь на предложение нового друга, Хэйярд не задумался о последствиях.       Очень зря.       Рейвен повернула голову к сыну. Её длинныю лекку рефлекторно зашевелились, отражая охватившее женщину отчаяние.       —Да лучше бы шырялся себе дальше, — прошипела она, — Покричит, покричит, а потом спать ляжет — и как убитый до утра. А теперь ни минуты покоя. Очень жестокий стал. Ты просто не знаешь, что ломка с человеком делает…       Она криво усмехнулась, смерив Хэйярда снисходительным взглядом.       —Конечно… тебе-то хорошо, закроешься в комнате и носу не показываешь. Не тебе с ним… спать по ночам и терпеть, когда он…       —Мам, Сила… — скривился Хэйярд.       —А что «Сила»!? — вскрикнула Рейвен, вскакивая со стула — «Сила» мне не помогала, когда я Её призывала. А я звала, Хэйярд, долго звала и громко. До хрипоты звала. Чему мне радоваться?       —Я говорил тебе уходить от него, — пробормотал Хэйярд, злобно сверкнув глазами.       —Молчи… Это мой крест, мой выбор и моя жизнь. Не тебе меня судить, — чеканила она каждое слово, — Я не уйду от него. Я не предательница. Понял?       Хэйярд рванулся корпусом вперёд. Одеяло соскользнуло с подрагивающих от холода плеч.       —Достала! Побоку мне твоя любовь великая, — выплюнул он, — ты ведь не слушаешь! Я не запрещаю тебе быть жертвой, но, ради Силы, избавь меня от этого всего… Сначала игнорируешь любые решения, а потом смотришь на меня этим своим… взглядом святой мученицы так, будто я причина всех твоих страданий!       —Да потому что ты и есть причина, — воскликнула Рейвен и её чёрные глаза застелила влажная пелена едва сдерживаемых слёз: — до твоего появления Аарон таким не был. Он любил меня, и ты даже представить себе не можешь, как любил. Потом всё переменилось… Это же из-за тебя всё, Хэйярд! Из-за тебя!       Женщина опёрлась рукой о стол и медленно осела на прежнее место. Она сотрясалась от частых, громких рыданий, совершенно теряя над собой последние остатки контроля. Хэйярд так и застыл с приоткрытым ртом.       —Ты самая настоящая дура, мам, — глухо сказал он, будто только что понял это.       Тви’лечка подняла на сына воспалённые глаза.       —Дура, Хэйярд? А может и дура, — она отвернулась к столу и шмыгнула носом, — наверное, я и правда дура, но ты не знаешь, как это всё тяжело. Не дай Сила тебе узнать.       —Тяжело? А мне не тяжело, мама? Я ведь… не я выбирал терпеть всё это. Я не виноват в твоей любви к нему, мам…       Рейвен покачала головой, утирая глаза ладонями. Она опустила голову, её лекку неуловимо пошевелились.       —Знаю… Я просто иногда глупости говорю, понимаешь?       Хэйярд не ответил. Он откинулся на спинку дивана и вновь накинул на плечи плед.       —Честно, — продолжала Рейвен, — ты не обидишься если я признаюсь тебе кое в чём?       —В чём?       —Мне бывает очень тяжело тебя любить. Не знаю, что делать. Прости.       Хэйярд замер и уставился на руки, стискивающие край пледа. Слова ударили звонкой пощёчиной, но не были неожиданностью       —Я знаю, мам… — сглотнул он, — но, всё же предпочёл бы не слышать этого лишний раз. Ладно?       Рейвен коротко кивнула. Она потянулась руками к кружке с кафом. Терпкий, горьковатый аромат заполнял комнату сонным мороком.       Хэйярд зевнул, прикрывая рот и поежился под пледом. Обида улеглась, а боли он не испытывал. Разве может быть больно от слов человека, которого ненавидишь? Разве что немного… особенно, если этот человек должен тебя любить. Обязан, можно сказать. Мысли возвратились к Аарону.       «Может, пусть он и вовсе не возвращается, — невольно подумал Хэйярд. — Мама бы погоревала, да и притихла. Зажили бы наконец-то, как все остальные… И ни драк тебе, ни ругани…»       Подросток прикрыл глаза. Почему-то о отце думать не хотелось. Хотелось думать о другом… О том, кого сейчас так не хватало.       Едва успел Хэйярд погрузиться в сладостную полудрёму, когда замок входной двери заскрежетал. Эти тыканья ключа невпопад он узнал бы из тысяч других. Сердце подскочило, застревая в горле, когда петли скрипнули. Глаза мгновенно распахнулись, и сонливость рассеялась.       —Вернулся, — вздохнула Рейвен, и на её лице расцвела облегчённая улыбка, от которой Хэйярда чуть не вырвало.       Она вскочила с места и опрометью бросилась в коридор, из которого сразу донеслось отцовское грубое чертыхание, а потом и неразборчивый лепет, причитания матери.       Хэйярд раздражённо закатил глаза, пробормотав себе под нос:       —Невыносимо… это невыносимо.       Он неохотно поднялся с дивана, увлекая тонкий плед за собой. Нужно было убираться к себе, пока у Аарона не нашлось повода придраться к мелочи из разряда: неправильно посмотрел, выражение лица не то.       Хэйярд уже было выглянул в коридор, но тотчас был вынужден испуганно отшатнуться. На пороге возвышалась худая, как скелет, бледная фигура шатающегося, по-настоящему взбешённого Аарона. Его лицо побагровело, сальные волосы растрепались, а мешковатая серая одежда была вся заляпана рудой грязью рилотских канав.       Учитывая отсутствие родителя, длившееся больше четырёх суток, последнее обстоятельство Хэйярда мало удивило, а вот свирепый вид всё же заставил медленно попятиться назад, к кухне. Тяжело дыша, Аарон вытянул перед собой дрожащую руку и указал трясущемся пальцем на сына. Его глаза широко распахнулись, а зрачки сузились до размера чернильной кляксы:       —Ты… — прохрипел он сорванным голосом.       Из-за его спины тут же послышались шаги, а затем голос Рейвен. Она вцепилась в плечи мужа, пытаясь оттянуть того назад:       —Это не он, Аарон! Не он! — выкрикнула тви'лечка, когда мужчина без видимых усилий сбросил с себя её ладони, — ну что же ты… что же ты говоришь, Аарон?.. Разве можно?       —Псина ты такая! — взревел мужчина, бросаясь на Хэйярда, который, тонко пискнув, отшатнулся и, запутавшись в сброшенном с плеч пледе, повалился на скрипучий холодный пол.       Аарон впился стальной хваткой в ворот майки сына, отрывая того от земли.       —Думал, я не узнаю, сволочь? Думал, мне не донесут? — вопил Аарон. Слюна отвратительными мелкими брызгами вылетала из его разявленой пасти.       «Знает», — вспыхнуло в сознании подростка.       Он оскалился, впившись когтями в запястья родителя, но это мало помогло. Мужчина встряхнул сына с такой силой, что у последнего закружилась голова: страх перемешался с ненавистью, голод — с тошнотой. Рядом взад-вперёд металась Рейвен. Она хватала мужа за рукава грязной туники, тянула на себя, кричала что-то, но её силы были столь ничтожны, что Аарон даже не обращал на неё внимания. Она была для него лишь вредным насекомым.       Насекомых убивают.       Аарон дёрнул рукой и тви’лечка отшатнулась назад, хорошенько приложившись затылком о дверной косяк. Она осела на пол, схватилась за голову и протяжно взвыла.       Именно в этот момент к Хэйярду вернулся дар речи. Он вскинул голову, уставившись пронзительными глазами в лицо отцу. Его когти сомкнулись с такой силой, что на бледной коже Аарона выступили алые кровоподтёки.       —Я не мог поступить иначе, — прорычал Хэйярд, — мне нужно было тебя остановить.       Аарон залился безумным, хриплым от натуги хохотом, всё его тело колотило. Он сделал несколько стремительных шагов, волоча сына за собой.       —Сука… — пророкотал мужчина, задыхаясь от ярости, — какая же ты сука, Хэйярд… месяц! Никто… никто не продал мне ни грамма… мои кости… выворачивались наизнанку… мои вены… зудели сквозь кожу… моя голова… раскалывалась надвое… и никто… никто не облегчил мои страдания. Я знал… я видел их товар… они прятали от меня каждую таблетку… каждый пакет с травой… я умирал в агонии на их глазах, а они смотрели… и смеялись… и ты… ты заставлял меня корчиться от боли каждую ебаную ночь… каждый ебаный день… и ты врал мне… змея, которую я пригрел на груди… которой дал дом… ты… ты врал мне…       Он выдавливал из себя каждое слово с надрывным хрипом, его челюсть дрожала, а хватка усиливалась.       —У меня не было выбора! — проорал Хэйярд из последних сил.       —Теперь у меня тоже… нет… выбора, — бесноватая улыбка растянула тонкие губы Аарона.       Он резко разжал пальцы и Хэйярд едва не рухнул на пол, успев вцепиться в кухонную тумбочку. Она шатнулась и на пол со звоном соскользнула посуда и столовые приборы. Рванув вперёд, Хэйярд надеялся обминуть отца, стоявшего перед ним непреодолимой преградой, но было поздно… силишком поздно.       Вспышка боли.       Горло обожгло жаром. Кашель, сиплый, глухой разрезал гортань, а перед глазами поплыли круги. Хэйярд почувствовал, как что-то холодное стягивается на его шее. Он нашарил это нечто постепенно слабеющими руками: чужие ладони… пальцы… пальцы Аарона Цердэля.       —Па… папа, — разодрал глотку судорожный хрип. Ноги подкосилиь и задрожали.       

Вспышка боли.

      

Крик матери.

      

Вспышка боли. Вспышка боли. Вспышка боли.

      

Чей это крик: опять матери или его собственный? Он уже не мог разобрать.

      Зрание то фокусировалось, то мутнело. Картинка двоилась, переворачивалась с ног на голову, но оставалась прежней: искажённое лицо Аарона Цердэля.       Вздувшиеся вены, словно борозды на пшеничных посевах пересекали его красный лоб, покрытый крупной россыпью бисерин солёного пота, белки глаз растрескались кровавой паутинкой лопнувших сосудов.       Хэйярд отбивался, хватал ртом воздух, который не пробивался сквозь блокаду, устроенную сильными ладонями отца.       

И тогда случилось оно.

      Когда глаза уже закатились, когда чернота склер почти полностью вытеснила янтарь радужек, в голову ударила кровь. С такой ужасающей, разрушительной силой, что сердце зашлось в бешенном ритме. Доселе болтавшиеся вдоль тела налитые свинцом руки вдруг обрели такую мощь, которую Хэйярд и вообразить не мог.       «Резать», — раздался оглушительный крик внутреннего голоса, и Хэйярд подавил его.       «Рвать», — возопил голос с новой силой, терзая барабанные перепонки, и Хэйярду захотелось подчиниться.       «Мстить», — наконец ласково прошептал голос в самое ухо… голос принадлежал Орту Фортуне.       —Мстить… — сипло прошипел Хэйярд, распахивая слезящиеся глаза.       Прежде чем Аарон успел среагировать, когти Цердэля вонзились в его кожу, прямо в запястья, раздирая её, словно бритвой. Брызнула алая кровь и раздался душераздирающий вопль. Хэйярд сделал резкий вдох, отчего мгновенно закружилась голова. Но силы… силы не убавилось.       Выпрастав руки вперёд, он всадил когти на добрые пол сантиметра в мышцы на покрытых щетиной щеках отца, рванул их вниз с треском потроша нежные кожные покровы. Издав истошный крик, Аарон завалился на спину, но Хэйярд набросился на него сверху.       Он вспомнил тот раз в своей комнате. Вкус собственной крови на разбитых губах, осколки зеркала, разбросанные кругом, свои мольбы, крики матери.       Удары. Удары. Удары.       Вспышки боли. Вспышки боли.       Рассудок растворился в бесконечной ненависти, сгорая в огненной гиене одного единственного желания, поглотившего всю суть тринадцатилетнего подростка:       —Рвать, — прохрипел Хэйярд и кривые непропорционально широкие губы, растянулись в искренней улыбке        Раскрыв клыкастую пасть, он впился длинными зубами в скулу мужчины, стискивая челюсти, прорезая кожу, прокалывая мясо.       Вспомнилась разбитая тарелка каши. Осколки посуды, смешанные с серой водянистой крупой. Как он тогда смотрел на выброшенную еду, как скручивался его желудок, моля о пище. Пришёл голод, а с ним жажда.       Горячая кровь залилась в рот раскалённым железом. Глотка отдавала режущей болью с каждым обильным глотком, напоминая о хватке, напоминая об удушье.       Напоминая об унижении.       Под аккомпанемент воплей отца, Хэйярд оторвал от его скулы кусок мяса клыками и сплюнул перемолотое сильными челюстями кашеобразное месиво на пол.       Его трясло. Трясло…. И впервые не от страха. Животное нутро требовала власти. Голос Орта звучал раскатистым эхом в ушах. Ласковый голос, которого он не слышал уже неделю. Разве этот голос мог врать?       «Подставлять вторую щёку — удел слабых»       Глаза Хэйярда заметались по полу, зацепились за острый, мясницкий нож, в порыве драки сбитый на пол вместе с вилками и ложками.       —Резать… — задыхаясь от возбуждения, прошептал Хэйярд.       Последнее… последний приказ голоса.       Грудная клетка ходила ходуном, как у бешенной собаки, зрачки расширились, превращаясь в два колодца, на дне которых плескалась неведомая даже самому Хэйярду тварь. Тварь, жаждущая пищи, жаждущая крови. Тварь с белоснежным лицом и красными ласковыми глазами, с нежной улыбккой и мурлычущим голосом. Она сводила с ума. Она требовала подчинения.       

«Мстить. Рвать. Резать»

      

«Резать. Рвать. Мстить»

      

«Рвать. Мстить. Резать»

      Он смотрел на захлёбываюшегося кровью Аарона, на то, как слёзы смешиваются с его вонючей, пропитанной спиртом кровью. Он смотрел, как вечный тиран превращался в загнанного ребёнка прямо на его глазах. Он смотрел на то, как бесчувственный садист закрывает дрожащими руками лицо, или же то, что от него осталось.       И единственным желанием было разбить это жалкое лицо, разрезать его глотку и прокрутить в ней лезвие ножа, заставить страдать и дёргаться в агонии. Слышать предсмертные хрипы и чувствовать, как слабеющие руки тянутся к нему, вымаливая прощение.       За все годы страха. За все слёзы матери. За всю кровь, которую он пустил по скрипящим половицам.       Человеческого в Хэйярде не осталось. Только голос, орущий на надрывной ноте, только бесконечная ненависть.       —Резать, — ещё раз рявкнуд Хэйярд, и его рука метнулась в сторону, сжимая рукоять ножа.       —Хэ-Хэйяр…д.. — захлёпывался в ужасе Аарон, но Хэйярд не слышал. Хэйярда больше не было.       Это был кто-то другой, выползший из самых глубин подсознания. И этот кто-то впитал в себя все страдания, муку и боль, прожитую хрупким детским телом. Этот кто-то жаждал расплаты.       Хэйярд вскинул лезвие над головой. Рука дрожала, из горла доносились ритмичные, быстрые выдохи. Оставалось только вонзить его в плоть. Раз. Второй. В самое сердце. И он с диким, животным рыком, рванул рукой вниз.       Что-то пошло не так. Кровь не брызнула. Наслаждение не пришло. Голос… умолк, прячась туда же, откуда он выполз. Сознание помутилось на долю секунды, а потом вернулось в норму. Хэйярд ощутил чьи-то руки, толкнувшие его в сторону.       Из груди выбило весь воздух, и впервые за последние несколько долгих минут, он услышал оглушительный рёв Рейвен, которая набросилась на него, заваливая на спину. Голова ударилась об пол. Сердце судорожно сократилось в последний раз перед тем, как застыть комом в горле.       —Мама… — выдохнул Хэйярд.       Он лежал на скрипучем деревянном паркете. Затылок отзывался тупой болью, а горло всё ещё саднило, будто пальцы отца не до конца разжали своё смертоносное кольцо. Перед глазами рябил жёлтый отсыревший тёмными пятнами потолок. Хэйярд сглотнул слюну и его чуть не вырвало. Кровь. Чужая, горькая с солонцой кровь растеклась по языку.       —Моё лицо… моё лицо… — тонко, надрывно скулил грубый мужской голос в отдалении. — что он сделал? Рейвен… Рейвен… что он сделал?       Хэйярд широко распахнул рот, хватая воздух окровавленными губами. Воспоминания ударили в голову, растекаясь по просторам сознания бурлящей рекой. Он резко выпрямился, усаживаясь на месте и тут же поднёс руки к расфокусированным глазам. Алая, въевшаяся в серую кожу жидкость налипла на пальцы, словно масляная краска. Она забилась под длинные когти, чернела там, как раскопанная сырая земля.       —Нет, — глухо прошептал подросток, глядя на дрожащие руки.       Паника накрыла с головой. К глазам подступили слёзы отчаяния, помутив взор. Хэйярд отёр их испачканной ладонью и попытался встать на подкашивающиеся ноги. Он пошатнулся, цепляясь пальцами в злополучную тумбочку. Глаза бешенно заметались из стороны в сторону и остановились на ней…       Рейвен склонилась к лицу мужа. Она сидела на коленях около Аарона, ласково утирала струящуюся по его щекам кровь и дрожащим голосом успокаивала мужчину, который всё бормотал что-то неразборчивое. Хэйярд ещё раз в немом ступоре уставился на свои ладони, испачканные чужой кровью, кровью его отца. Губы задрожали, искривились от пугающего осознания содеянного.       —Мама, я… — Хэйярд сделал маленький шажок вперёд, беспомощно протягивая вперёд руки и разрыдался, натолкнувшись на полный ужаса взгляд матери.       —Стой там! — испуганно выкрикнула Рейвен, выставляя перед собой ладонь. — Не подходи ближе!       Она будто стремилась защитить себя от собственного сына этим наивным, полным детского испуга жестом. Её колотил мелкий озноб, золотая с зеленцой радужка чёрных глаз горела недобрым огоньком. Рейвен поджала губы и судорожно всхлипнула. По её щекам заструились тонкие ручейки слёз.       —Не подходи, Хэйярд, — тише взмолилась она.       —Мам, я не хотел, — прошептал Хэйярд, — Я испугался… он душил меня. Мам, я просто испугался. Я не хотел. Не хотел. Не хотел…       Хэйярд несмело двинулся вперёд, но Рейвен отшатнулась, закрывая собой тело трясущегося в истерике мужа.       —Я закричу, если ты сделаешь ещё хоть шаг, — глухо прошипела она.       Хэйярд проследил замылившимся взглядом за её рукой, шарящей по полу. Она вцепилась пальцами в чёрную, блестящую рукоять ножа. Того самого, которым только что Хэйярд хотел зарезать собственного отца. Она крепко сжала оружие, не отрывая озлобленного, хищного взгляда от сына.       —Он бы убил меня, если бы я ничего не сделал! — в отчаянии выпалил Хэйярд.       Он всё ещё чувствовал металлический привкус на языке, к которому примешались солёные слёзы, прожигающие впалые щёки.       —Уйди… — проревела Рейвен не своим голосом.       Хэйярд отпрянул от неё, как ошпаренный. Слёзы душили, горло саднило, а голова раскалывалась. Он вцепился руками в чёрные волосы и сжал их до невыносимой тупой боли в корнях. Дыхание отяжелело, кровь застучало барабанной дробью в висках.       Он смотрел на то, как Рейвен обхватывает руками шею того, кто только что чуть не задушил её сына. Он смотрел на то, как мать предаёт его, на то, как она омывает слезами раны того, кто наносил их ей с ужасающей силой годами.       Рейвен зашлась в рыданиях, коснулась ладонями растерзанных щёк.       —Милый… всё будет хорошо, — шептала она, повторяла одно и то же, как заевшая пластинка, — всё будет хорошо, я обработаю… я… я всё сделаю, милый.       Она робко, из последних сил потянулась к лицу мужа губами, но Аарон брезгливо оттолкнул её. Его руки остервенело упёрлись ей в грудь, отпихивая женщину. Рейвен испуганно выдохнула, приземляясь на локти.       —Аарон… — прорыдала она.       Мужчина подобрался. Тяжело дыша, с истеричным присвистом, он, опираясь о стенку, поднялся на ноги. Аарон окинул взглядом развороченную кухню, рыдающую жену, сына, вжавшегося в противоположный угол, с окровавленным ртом и руками, и рассмеялся. Тонко, тихо, искренне рассмеялся, прикладывая тяжёлую руку ко лбу.       —Блять… — выдавил он сквозь смех, — да ебись оно всё конём… с меня довольно! Я в этом больше не участвую…       Он вскинул руки вверх и неровной походкой, придерживаясь за стену, направился к выходу из комнаты. Рейвен разразилась истеричным воем, от которого у Хэйярда пошла мурашки по коже. Она рванулась вперёд, обхватила ногу мужа руками и прижалась к ней всем телом, пытаясь хоть так удержать его. Лекку Рейвен встрепенулись, нервно задрожали, когда она заголосила во всю силу.       —Не ухоти! Не бросай меня одну, Аарон! Не бросай меня-я-я-я, — выла она на протяжной ноте.       —Оставь меня, женщина! — рявкнул Аарон и тряхнул ногой, отпинывая Рейвен от себя.       Он бросился вон из кухни, выкрикивая на ходу ещё какое-то ругательство. Рейвен со стоном боли поднялась с четверенек на ноги и, держась рукой за живот, захромала следом за мужем. Дверь в соседней комнате захлопнулась, дом заполнили крики, проклятия, ругань.       Громко. Слишком громко. Близко. Слишком близко.       Хэйярд соскользнул по стене на пол. Он всё ещё держался руками за голову. Слёзы душили сильнее, чем железные пальцы отца накануне. Подросток зажмурил глаза до давящей боли, раскрыл рот в немом крике, из горла вырвался прерывистый, тонкий скулёж, который вызвал у него ещё большее отвращение к себе.       Он не мог объяснить, почему это сделал, почему впал в такое бешенство и почему не мог остановиться. Он не знал. Ему просто было страшно.       С силой ударив несколько раз затылком о шершавую стену, Хэйярд подтянул к себе дрожащие колени, уткнулся в них лицом и обхватил руками.       В соседней комнате что-то постоянно падало, билось со стеклянным звоном об пол. Рейвен выла, как умалишённая: то выкрикивала бессвязные, полные боли обвинения, то клялась в вечной любви и верности. Снова и снова. Снова и снова она молила об одном: «Не оставляй меня одну!».       Хэйярд стиснул клыки, по привычке затыкая уши руками, но в этот раз всё было иначе.       В какой-то момент Аарон Цердэль просто замолчал. Хэйярд чувствовал всем телом вибрацию от его тяжёлых шагов, но ни слова, ни проклятия мужчина не обронил. Ни одного удара, ни одного вскрика матери полного мольбы прекратить.       И вот тогда стало по-настоящему страшно.       Хэйярд отнял ладони от ушей и начал вслушиваться в происходящее.       За дверью послышался топот, кто-то упал на пол с гулким стуком и по судорожному женскому вскрику он понял, что это Рейвен. Тут же раздался звук сорвавшегося сиплого голоса:       —Аарон, я не смогу! Я не смогу! — хрипела она, задыхаясь, — Ты мне нужен, Ааорон. Я люблю тебя. Я люблю… Аарон, не уходи. Не уходи! Не уходи от меня!       Вновь раздался удар тела об пол, и Рейвен истошно завопила, как подбитая пулей собака.       —Нет! Нет! Нет, ты не можешь поступить так со мной! Ты не можешь предать меня после всего! Аарон, нет! — кричала она, но ответом ей было тяжёлое молчание.       Прошло несколько безумно долгих минут. Рейвен притихла и только тихонько всхлипывала, раздался топот удаляющихся тяжёлых шагов в такт гулкому биению сердца Хэйярда, а потом финальным аккордом кровавой мелодрамы хлопнула входная дверь, оставляя зрительный зал — три луны Рилота и дрожащего на полу подростка — замереть в гнетущем ожидании счастливого финала, которого не будет.       Хэйярд задержал дыхание, не решаясь пошевелиться. Мигающая лампочка на тонком проводе зависла под потолком, освещая тесную грязную комнату: всё завалено осколками посуды, пол залит размазанной кровью, повсюду рассыпался неведому откуда взявшийся рыжий песок. Наверное, отец принёс вместе с гнилостным запахом тысячи помоек, в которых он валялся эти ночи. Нерешительно поднявшись на ватных ногах, Хэйярд шагнул к двери. Он тихо повернул круглую металлическую ручку и вытянул голову в гостиную, ища глазами Рейвен.       На полу в хаотично лежали разбросанные вещи: одежда, книги, безделушки, упавшие с перевёрнутого деревянного камода, у стола покоился сломанный стул с вывернутой деревянной ножкой. И посреди этой свалки, прижимая к себе мятую салатовую футболку, провонявшую спиртом и табаком, покачивалась из стороны в сторону серокожая тви’лечка. Лекку Рейвен спадали по плечам на грудь безжизненными лентами. Её глаза, припухшие от слёз, тупо смотрели в одну точку на коричневом полу, а когтистые пальцы перебирали тонкую ткань мужской майки. Она свесила голову вниз, выпростала тонкие худые ноги вперёд. Губы коротко подрагивали и бесшумно двигались, будто Рейвен всё ещё пыталась что-то сказать мужу, которого уже не было рядом.       —Мама, слышишь? — тихо позвал Хэйярд, но она даже бровью не повела.       Выйдя в середину комнаты подросток опустился рядом с ней на корточки. Он долго всматривался в потерянные, пустые черты усталого женского лица. Протянув руку, Хэйярд осторожно положил ладонь на плечо матери.       Холодное, словно у трупа, плечо. Живая, но уже давно мёртвая душа. Мёртвая Рейвен.       —Мама, это я… Хэйярд, — прерывисто начал он, пытаясь заглянуть ей в лицо, — мам, ты слышишь?        —Он ушёл.       —Да, ушёл.       Рейвен рвано вздохнула и вновь задрожала, то ли от ночного невыносимого холода, то ли от своих таких же невыносимых мыслей.       —Навсегда ушёл, — прошептала она без тени эмоции.       —Может… вернётся? — неуверенно предположил Хэйярд.       Он подогнул ноги под себя и прислонился к матери, крепко обхватив её плечи окровавленными руками. Мальчик ткнулся чёрной макушкой ей в щёку.       —Мам, ну, ты же знаешь, как у него бывает. Нагуляется — вернётся… а не вернётся — так мы же справимся с тобой… я на подработку после школы устроюсь, хочешь? Не плачь, мам, я же тебя одну не брошу. Мы…       —Из-за тебя ушёл.       Слова повисли тяжким грузом в воздухе. Хэйярд умолк, так и недоговорив, а плечи Рейвен напряглись под ладонями сына. Она чуть пошевелилась и глубоко вздохнула. Ей хотелось сбросить его руки, и он, почувствовал это, резко одёрнул их.       —Из-за тебя, Хэйярд… — вновь повторила Рейвен.       —Я не хотел.       —Ты распорол ему лицо, — раздражённо прошипела тви'лечка, — своими гадкими когтями… своими мерзкими зубами разодрал ему щёку… своими грязными руками пытался зарезать его…       Подбородок Хэйярда задрожал, и ком вновь сдавил гортань вязким, колючим препятствием. Он прошептал:       —Мам, он ведь… душил меня, — из горла вырвался всхлип, а слёзы вновь заструились по щекам, — мне было больно, страшно, мам. Я думал, я умру, мама. Мама, ты меня слушаешь? Мам?       —Может, лучше бы задушил. — безразлично пожала плечами Рейвен, и пустым взглядом уставилась на сына.       Тот замер, на секунду потеряв дар речи. Он мотнул головой.       —Ты же так не думаешь.       Рейвен не ответила. Молча смотрела, как на тупое животное, которому бесполезно что-то объяснить       —Ты ведь не думаешь? — менее уверенно повторил Хэйярд.       Он потянулся рукой к ладони матери, которая всё ещё слабо сжимала ткань отцовской майки. Пальцы судорожно сжались вокруг её запястья.       Всё это время Хэйярд думал, что ненавидит эту женщину за слабость. Её было так легко ненавидеть, но знать, что она, мама, ненавидит его в ответ оказалось тяжелее всего, что он испытывал. Должен же быть у любого существа хоть кто-то, кто его любит? Должен же? Должен же у любого существа быть хоть кто-то, чью руку он мог бы держать?       Рейвен медленно, но настойчиво отняла руку.       —Ты ведь моя мама, — с отчаянной надеждой выпалил Хэйярд, —Ты моя мама и ты любишь меня, я знаю… ты говорила, что любишь, но просто… тебе тяжело. Но ты всё равно любишь меня. Мама, пожалуйста…       —Не люблю, — ответила Рейвен и отвернула голову в сторону, она холодно усмехнулась, — я тебя, Хэйярд, не люблю.       —И что же теперь? — Хэйярд поджал губы и со свистом втянул воздух носом, — лучше бы я умер, да? А я не умер. Что мне делать теперь, если я не умер? если я живой?       —Я не знаю.       —Мам… — вздохнул Хэйярд. — что мне делать?       —Уходи.       Одно лишь слово. Бывает, одно лишь слово бьёт наотмашь. Это слово не оставляет гематомы, царапины или шрама, но оно въедается глубоко в мышцы, в кости, застывая там не прекращающимся зудом. Можно забыть всё, можно содрать с себя кожу, можно сломать кости, модно сойти с ума, размозжить череп о стену, но в итоге… единственным, что останется в тебе навеки будет одно лишь слово. Одно лишь: «уходи»        Слёзы засохли на серых щеках, оставляя после себя влажные полосы. Хэйярд отстранился от матери, уставился на руки, на ногти с забившейся под них кровью, потянулся ладонью к лицу, утёр губы — крови на руки стало больше. Он скривился, осознав, что и оно тоже… в красном.       —Я же не виноват, мам, — прошептал он дрожащим сорванным на фальцет голосом, — мам, я же не виноват.       Рейвен не реагировала. Она всё также комкала в руках салатовую ткань.       —Я не виноват! — заорал Хэйярд и вцепился когтистой рукой в волосы на затылке. Нервная улыбка задрожала на окровавленном лице мальчика: — Не виноват!       —Прочь! — снова рявкнула Рейвен.       Он уставился на мать. Грудная клетка тяжело вздымалась, а в самом её центре нарастала паника. Хэйярд отшатнулся. Сделал один шаг, другой, пятясь к двери. Он истерично хватал ртом воздух, силился что-то сказать, но из горла доносилось лишь нервное клокотание, будто он захлёбывался собственной виной и страхом. Рука сама нашарила ручку, провернула замок, и он буквально вывалился за порог, как не оперившийся птенец, выброшенный из гнезда.       Хэйярд приземлился спиной на сломанное крыльцо. В рёбра впился щербатый обломок прогнившей ступени, а кожу обдало ледяным дыханием ночи Рилота. Мурашки пробежали по серой коже, заставляя вздрогнуть от неприятного покалывания.       Хэйярд упёрся ладонями в холодное дерево, ощущая каждую занозу, вгоняемую в руки. Он заелозил ногами по поверхности, пытаясь приподняться.       «Бежать. Прочь!», — взревел внутренний голос.       Вскочив на ноги, мальчик бросился бежать. Спотыкаясь, падая, напарываясь босыми ступнями на большие острые камни, разбросанные по пустынной дороге, он разбивал ноги в кровь. Слёзы жгли глаза и, не успевая пролиться, тут же высыхали. Ветер, бьющий в лицо, трепал длинные волосы, спутывал чёрные пряди. Хэйярд не знал, куда бежит, не знал, зачем бежит, но он бежал. До тех пор, пока рот не заполнил привкус собственной крови, пока лёгкие не начали гореть, а мышцы не свело судорогой.       

Больно.

      Он упал на колени посреди дороги, чувствуя, как рудая галька впивается в голень. Его бил озноб, зубы стучали друг о друга, а изо рта вырывались маленькие облачка пара. Мороз пробирал до костей. Хэйярд вцепился дрожащими пальцами в оледенелые предплечья, принялся растирать их, но не помогло. Холод выжигал слёзы, выжигал обиду, оставляя только безумное желание — согреться. Просто согреться.       Хэйярд поднял усталый взгляд. Среди полосы вечных сумерек, покосившихся заброшенных домов с выбитыми окнами, высился высокий песчаный холм, на котором, словно спасительный маяк, последнее прибежище, стоял такой же обветшалый одноэтажный дом. Но в нём горел свет. В нём было тепло.       Сердце пропустило удар и из горла вырвался глухой всхлип. Хэйярд растянул губы в окровавленной улыбке и разрыдался, с трудом поднимаясь на осоловевшие ноги.       «Я умру, если не пойду к нему. Я умру, сдохну от холода, как собака. Не сегодня, так завтра. Хотя, я, наверное, не протяну до утра. Не переживу даже эту ночь. — судорожно обдумывал он каждый неровный шаг, — Он забыл меня. Потерял интерес. Да и пусть забудет, пусть захлопнет дверь перед лицом, пусть испугается крови на руках, всё равно. Хотя бы со светом в окнах подохнуть, хотя бы не в этой кромешной темноте. Мне теперь всё равно — жить или умирать. Всё одно. Всё пустое. Но только не в темноте.»       Так он и шёл на слабый жёлтый свет в окнах старого деревянного дома на холме. Волоча за собой окровавленные ноги, обхватив руками дрожащие плечи, взбирался по склону, из последних сил стараясь не потерять сознания по дороге.       Хэйярд остановился перед каменной лестницей, ведущей к двери. Нетвёрдыми шагами, он поднялся по холодному, гладкому камню. Маленькая дверь с облупившейся бирюзовой краской, выглядела как осколок летнего неба, случайно застрявший в серо-желтом камне. Веранда с ее белыми пластиковыми окнами казалась робкой попыткой впустить подобие уюта туда, где веками властвовали сквозняки и туманы. За стеклами угадывался мягкий свет ламп, контрастирующий с суровостью морозной ночи.       Потянувшись рукой к старой, треснувшей кнопке дверного звонка, от которой в стороны разбегались разноцветные дорожки проводов, Хэйярд надавил на неё дрожащим пальцем несколько раз. Ответа не последовало. Новый порыв северного ветра заставил поёжится и шмыгнуть носом. Хэйярд скрипнул клыками, сжав челюсти, и зажмурился, с новой силой вдавливая чёрную кнопку.       —Пожалуйста… — надрывно прошептал он.       Мальчик прислонился лбом к шершавой двери и с силой ударил ладонью по дереву. Из груди донёсся тонкий скулёж, который уже невозможно было контролировать. Сквозь слёзы он с трудом выдавил:       

—Я хочу домой…

      Он стукнул по двери ещё несколько раз, жмуря глаза. Из горла доносились прерывистые рыдания. Коду обжигало холодом и рассужок растворялся этом холоде. Единственное, что осталось — слух.       И слух обострился до предела, когда из коридора донеслась мягкая, почти кошачья поступь. Хэйярд отстранился от двери. Из-за неё послышался усталый, знакомый голос, который так хорошо врезался в память после их первой встречи.       —Третий час ночи, будь оно неладно… — бормотал тви’лек, неспешно возясь с позвякивающей связкой ключей. — Ассилис, если это снова ты, я вспорю горло тебе и твоему тупорылому братцу заодно.       Хэйярд невольно рассмеялся, утирая влажные глаза кулаками. Ему было неважно, что говорит Орт, не важно, как изминился его тон с их последнего разговора. Это был его голос. Его.       На лице Хэйярда всё также сияла самая счастливая улыбка, какую только он мог выдавить. Но как только дверь медленно распахнулась, его губы искривились в гримасе невыразимого отчаянья и грудь крупно дрогнула, высвобождая очередной всхлип.       —Хэйи… — ошарашенно выдохнул Орт, широко распахнув алые глаза.       Высокая фигура в тёмно-сером халате поверх домашней пижамы застыла напротив дрожащего подростка. Орт вскинул тонкие брови, его губы приоткрылись, будто он силился сказать что-то ещё, но Хэйярд, не дав ему окончательно собраться с мыслями заговорил прерывистой, глухой скороговоркой.       —Пожалуйста… я не знаю, куда мне идти. Я не знаю, что мне делать, — он рефлекторно впился когтями в косяк двери, опасаясь того, что тви’лек захлопнет её прямо перед его носом, не выслушав до конца, — Я ничего не знаю, Орт… ничего не знаю, но мне холодно, мне больно. И я вообще ничего не знаю.       Громкое рыдание сдавило глотку и Хэйярд с силой зажал рот, подавляя его. Только теперь он осознал, насколько же всё это жалко выглядело со стороны.       —Я могу лечь в коридоре. Я не буду мешать. Но мне так холодно, — трясся Хэйярд до боли в пальцах стискивая дверь, хотя Фортуна даже не пытался закрыть её, — У меня всё болит, и я умру, если ты не…       — Великая Сила, Хэйярд! — воскликнул тви’лек, перебивая подростка.       Он схватил его за плечо, рывком втаскивая в дом.       —Я на пару часов останусь и пойду. Мне только отогреться бы, и я не буду задерживаться, правда, — лепетал мальчик, заламывая окровавленные руки. — Я бы не пришёл, если бы не всё это, но ты единственный, кого я здесь знаю.       Фортуна провернул ключ в замке, запирая дверь, и со взглядом полным чистого недоумения, обернулся к Хэйярду.       —Через пару часов уйдёшь? А ещё чего ты хочешь? Ты же весь… о, сила. Ты никуда не пойдёшь, Хэйи, никуда, ясно? — вскинул брови Орт, склоняясь к нему. Мужчина приложил тёплую ладонь к щеке Хэйярда, слегка погладив кожу большим пальцем. —Замёрз-то как… ледяной мой. Сейчас, хороший, секунду…       Тяжело вздохнув, Орт отстранился, развязывая пояс тяжёлого шерстяного халата. Он сбросил его с плеч и накинул на всё ещё дрожащего мальчика. Он быстро затянул пояс, расправляя пришедшуюся ну совсем не по размеру одежду.       —Теплее?       —Намного, — слабо улыбнулся Хэйярд.       Фортуна звонко усмехнулся, укутывая его в ворсистый тёплый халат. От звука родной усмешки внутри Хэйярда что-то оттаяло. Всё случившееся за ночь — растерзанное лицо отца, отрёкшаяся от него мать, разбитые в кровь ноги — перестало иметь всякое значение. В нос ударил горьковато-сладкий запах лакрицы, и подросток сжал край серого халата, заворожённо уставившись на тви’лека:       —Спасибо, — одними губами прошептал он.       —Брось, Хэйи.       Орт осторожно приподнял его голову за подбородок, рассматривая шею, на которой уже расцветали сине-жёлтыми пятнами гематомы, оставленные хваткой Аарона. Он нежно коснулся одного из синяков кончиками пальцев, вызывая у Хэйярда невольный вздох.       —Дома проблемы, да? — спросил Орт.       —Отец узнал, почему ему больше не продают порошок.       Мужчина коротко кивнул, не донимая Хэйярда расспросами, словно ему уже было всё известно. Он выпрямился и ласково потрепал его спутанные волосы. Пальцы приятно вплелись в пряди, а коготки легонько царапнули кожу головы. Хэйярд поднял на него взгляд, полный щенячьей преданности. Орт лишь мягко улыбнулся, склонив голову на бок, но этого было достаточно.       —Пошли, золотце, — усмехнулся он, — умоемся.       Хэйярд слабо кивнул. Его руки всё ещё тряслись от пережитого шока, а онемевшие губы невольно подрагивали, нося в себе след безжалостного холода, бушевавшего за пределами жилища Орта Фортуны, но всё это казалось столь мелочным.       

Впервые за последние годы он чувствовал себя дома.

      Ванная комната, в которую Орт завёл Хэйярда, до боли напоминала ту, что была в его собственном доме. Такая же тесная, с кое-где отвалившейся плиткой, небольшим зеркалом над раковиной, древней стиральной машинкой и такой же видавшей лучшие дни ванной. И всё же, здесь было чище. Да, обставлено всё было небогато, но на зеркале не было разводов, пол был вымыт, ванна хоть и чугунная, но тоже отмыта дочиста. Здесь было по-своему уютно, по-своему тепло.       Без единого вопроса, не сказав ни одного лишнего слова, Орт усадил мальчика на край ванной, включил слабый напор чистой тёплой воды и принялся оттирать кровь с его рук. Фортуна не интересовался, откуда она взялась, хотя и понимал, что принадлежит она не Хэйярду. Двигался он плавно, так спокойно и безмятежно, будто к нему каждый день заваливались среди ночи перепуганные дети с ног до головы в алой, запёкшейся жидкости.       Он не выведывал — просто отмывал грязь. Он не вытаскивал информацию, но с ним хотелось делиться.       —Я не хотел причинять ему боль, — тихо проговорил подросток.       —Я знаю, — кивнул Орт, продолжая намыливать его ладони и вычищать остатки крови мелкой щёточкой из-под когтей.       —Я испугался, понимаешь?       —Понимаю.       —Он бы задушил меня — и всё, — Хэйярд шмыгнул носом, — а я просто пытался защищаться. Мне не хотелось умирать так. И я его поцарапал… сильно       Орт вытер теперь уже чистые руки мальчика насухо шерстяным белым полотенцем. Он потянулся вновь намочил его и, осторожно коснувшись щеки Хэйярда ладонью, принялся сосредоточенно вытирать окровавленный рот.        —Ты поступил правильно, Хэйи, — ласково промурчал Орт, — ты ни в чём не виноват. Всё нормально.       —Я откусил кусок мяса с его щеки, — чуть не плача добавил Хэйярд, — мама… сказала мне убираться из дома… сказала, что лучше бы я умер.       Орт поджал губы и отложил мокрое полотенце, заляпанное кровью. Он несколько мгновений задумчиво смотрел на сидящего напротив подростка, а потом потянулся к его руке и сжал его пальцы в своих с пугающей нежностью, от которой защемило в сердце.       —Она ошиблась… взрослые тоже ошибаются, Хэйи. Всякий может ошибиться, — спокойно произнёс тви’лек, заправляя за ухо Хэйярду выбившуюся чёрную прядь, — Она слишком слаба. Я рад, что ты дал отпор.       —Она не любит меня Орт. Она меня ненавидит. Я, знаешь, тоже себя порой ненавижу, но это же мама моя… это, знаешь, очень больно, когда тебя не любят.       —Тебе хотелось бы, чтобы тебя любили?       Губы Хэйярда задрожали в улыбке:       —Разве можно хотеть обратного?       —Хэйи, я… — прошептал Орт и, не договорив, встревоженно заглянул ему в глаза.       Хэйярд не отозвался, но встретился взглядом с тви’леком. Сердце на мгновение замерло. Казалось, он постепенно забывал, как дышать.       Фортуна мягко коснулся его предплечья, слегка сжал тонкими пальцами кожу. прерывисто вздохнув, он легонько потянул мальчика на себя. Не сильно, едва ощутимо, будто давая возможность отстраниться. Шум льющейся из-под крана воды заглушал частое неровное сердцебиение Хэйярда также, как последние сомнения в правильности происходящего.       

Голод

      Он ощутил самый настоящий, разъедающий тело изнутри голод. Он изголодался по этим касаниям, по его голосу, по его кроваво-красным радужкам глаз.        Хэйярд невольно подался вперёд, протянул руки и обхватил ими шею мужчины. Он прижался к нему, как к последнему живому существу в этом страшном мире полном мертвецов, сильно зажмурил глаза и уткнулся носом в изгиб белоснежной, тёплой шеи.       Руки Орта сомкнулись вокруг талии подростка, нервно сжали ткань серой майки. Хэйярд отчётливо слышал, как он прерывисто, тяжело дышит, чувствовал каждой клеточкой, как его мышцы напрягаются.       А ещё он ощущал учащённое сердцебиение, но не мог разобрать, кому из них двоих оно принадлежит. Дурман овеял истерзанное сознание, наваливаясь неподъёмной ношей.       —Я буду тебя любить, Хэйи, — горячо прошептал Орт.       Он плавно отстранил от себя подростка, но лишь настолько, чтобы обдать жарким дыханием его шею. Хэйярд судорожно втянул носом воздух, который показался гуще расплавленного воска.       —Сильно буду любить… хочешь?       —Орт… — сбивчиво выдохнул Хэйярд.       Его тело плавилось в ласковых, до безумия нежных мужских руках. Мальчик упёрся слабеющими руками в плечи тви’лека, стискивал в дрожащих пальцах ткань его одежды. Всё казалось неправильным, перевёрнутым с ног на голову. И в то же время, если неправильно, почему так хорошо?       —Так сильно, как никто не сможет любить, — продолжал Орт, — я всё для тебя сделаю. Всё.       Фортуна запустил руку в длинные волосы Хэйярда, слегка сжимая их, ровно до момента, когда натяжение граничит с болезненным.       —Чего ты хочешь? Не мучь меня, золотце, не надо. Мне от этого невыносимо. Позволь мне любить тебя, Хэйи. Позволь любить, и я большего не прошу. Только любить…       Он потянул голову подростка назад, встречаясь взглядом с его прикрытыми глазами.       —Хочешь я убью твоего отца? — выпалил он.       —Что сделаешь?       Зрачки Хэйярда расширились, будто он резко протрезвел. Кислород ударил в лёгкие шквалистым порывом.       —Убью его, — дрожаще повторил Фортуна, хищно облизнув пересохшие губы, — или ты хочешь сам? Что хочешь сделаем, золотце, только скажи. Или Рейвен? Я ведь могу, ты знаешь, Хэйи…       На белоснежном, словно мраморном, лице расползлась дрожащая улыбка.       —А хочешь, сразу обоих, а? Заставлю выстрадать всё, что они сделали. Отомстим, Хэйи? — Грудь Орта всё ещё тяжело вздымалась, алые глаза светились недобрым огоньком в полумраке ванной комнаты. — Вскроем их тела, расчленим, пока живы... Можем выкачать у них кровь, связать, зашить глаза, рот. Вместе… хочешь, котик? Я всё для тебя сделаю, Хэйярд. Всё, что скажешь.        Хватка на волосах Хэйярда ослабла полностью. Тви’лек опустился перед ним на колени. Его ладонь коснулась разбитого колена, едва-заметно поглаживая. Он склонил голову на бок с надеждой заглядывая в глаза метису. В чёрных, расширенных зрачках плескалось чистое, ничем не прикрытое безумие, смешавшееся с жаждой крови. Жаждой свежего мяса.       —Нет… — рвано выдохнул Хэйярд, мотая головой — Что ты говоришь…       Губы Орта дрогнули, он пришёл в , словно по щелчку пальцев. Отведя взгляд в сторону, мужчина неуверенно отнял руку от колена Хэйярда и медленно коснулся своей шеи, впиваясь в неё когтями.       —Я что-то… не то сказал… — как бы сам себе пробормотал Фортуна и коротко кивнул, — извини, я просто… испортил. Сила, я не должен был…       Хэйярд прервал его горячей скороговоркой:       —Я тебя тоже буду любить, Орт. Очень любить. Обещаю.       Он протянул руку к лицу тви’лека. Мальчик осторожно, чтобы не поцарапать, очертил пальцами линюю его челюсти, коснулся шеи. Орт перехватил его руку плавным движением, слегка сжал запястье. Фортуна восхищённо улыбнулся, широко раскрывая глаза. Уголки его губ подрагивали, взгляд светился даже не благодарностью, а каким-то подобострастным благоговением. Он поднёс слабую руку подростка к губам, оставляя невидимый, горячий след поцелуя на тонкой коже запястья. Хэйярд вглядывался в черты белоснежного лица Орта, и с каждой секундой он привлекал всё больше, до дрожи в коленях, до тянущей боли внизу живота. Фортуна только что прямым текстом предложил убить всю его семью, предложил абсолютно серьёзно, просто случайно проболтался в порыве почти интимного откровения. Почему это не пугало? Почему заставляло сердце биться ещё чаще? Может, он всегда знал, кем был Фортуна? Хэйярд не мог ответить ни на один из вопросов       «Он предложил это ради меня, — убеждал Хэйярд самого себя, — он готов ради меня даже на то, чтобы окунуть свои чистые руки по локоть в кровь.»       Хэйярд не знал, что представляет из себя похоть, но глядя в глаза Орта, держа его лицо в своих руках, чувствуя его тёплую, почти горячую кожу под своими пальцами, он ощущал нечто большее, чем желание тела, нечто большее, чем страсть.       

Потребность.

      

Он ощущал потребность.

      

      

***

      

В кабинете Кентама Нуаро повисло молчание, которое разрывало только громкое дыхание Хэйярда. Врач не изменился в лице, даже пальцем не пошевелил, но на каком-то нематериальном уровне Хэйярд всё равно ощущал это — дребезжание страха, смесь отвращения и ужаса. Только вот он не мог понять: не переносит ли он свои чувства на отстранённого врача, не ищет ли того, чего нет на самом деле.       —Это всё? — наконец спросил Кентам.       —Да… пока что всё. Я не могу дальше. Слишком много всего, и я ничего не могу понять, — голос Хэйярда дрогнул и по щекам покатились слёзы.       —Всё в порядке, — тихо отозвался Нуаро, — почему вы плачете сейчас, Хэйярд?       —Потому что я не боялся, — прошептал он, вытирая глаза, и тут же сделал глубокий вздох, — мне не было страшно, хотя он предложил мне убить Рейвен и Аарона, хотя он смотрел этими безумными глазами, хотя стоял передо мной на коленях, чуть ли не умоляя согласиться. Я ненавижу себя за это. Ненавижу. Если бы я оттолкнул его, если бы испугался и сбежал… если бы я только знал…       Хэйярд надрывно всхлипнул и закрыл лицо руками. Его плечи мелко задрожали, тело напряглось каждой мышцей, а грудь придавило невидимым грузом. Кентам некоторое время молчал, просто смотрел без единой эмоции на лице и ждал, когда приступ закончится сам собой. Через пар минут, когда Цердэль уселся на кушетке и глубоко втянул больничный воздух носом, Нуаро сочувственно улыбнулся. По-настоящему сочувственно и в его голосе прорезались живые нотки:       —Вы не знали, Хэйярд.       —Я мог бы быть более…       —Вы не знали, — перебил доктор, — Вам было тринадцать. Ему было двадцать три.       —Но я уже не был ребёнком. Я понимал, чего он хочет и чего я хочу. Я хотел…       —Какая фраза вашей мамы запомнилась вам больше всего в ту ночь? Какая причинила больше всего боли?       Хэйярд растерялся на мгновение, несколько раз моргнул, а потом выпалил на одном дыхании:       —Я не люблю тебя       — Вы сказали ему то, что хотели сказать матери, — вдруг произнёс Нуаро. Хэйярд замер. Он несколько раз моргнул, и его губы приоткрылись, будто он хотел возразить, но слова застряли в горле.— Он получил те слова, которые должны были принадлежать ей, — продолжил Кентам. — И она их не услышала. А он услышал и использовал. Вы хотели её любви, но единственным, кто предлагал принятие был Орт.       Хэйярд внимательно посмотрел на психиатра и тут же перевёл взгляд на свои руки, которые он нещадно заламывал точно также, как в тот раз, стоя на пороге дома Орта:       —Мне хотелось сказать это маме? — глухо прошептал он, — Мне… мне хотелось хотелось домой, к маме. Мне хотелось к Рейвен…       —Вы не хотели секса, Хэйярд. И вы были тринадцатилетним ребёнком, который хотел к маме, — Нуаро поправил медицинский халат и тяжело вздохнул, — вы не хотели, чтобы вам дышали в шею, чтобы жарко шептали о любви и страсти. Вам просто хотелось быть любимым. И неважно кем. Вы не были в этом виноваты.       —Не был, — глухо, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба произнёс Хэйярд.       Он поднял на психотерапевта округлившиеся глаза.       —Я не был виноват.       Кентам не ответил. Он просто смотрел на Хэйярда. Смотрел на его руки, переставшие дрожать, на его плечи, впервые за весь сеанс расслабленные. Цердэль тоже молчал. Он не плакал больше. Он просто сидел и дышал — ровно, глубоко, будто впервые за все эти годы позволял воздуху проходить через лёгкие без сопротивления.В кабинете было тихо. Мандалорские часы на столе Кентама стояли неподвижно. И впервые Хэйярд не чувствовал от них раздражения при взгляде на них.       —Помните, я сказал вам, что мне не нравятся ваши часы? — спросил Хэйярд.       —Помню.       —На самом деле мне нравятся часы со стрелками, — неуверенно произнёс Хэйярд, — я просто не люблю, когда они тикают. Будто отсчитывают секунды до чего-то плохого.       Кентам едва заметно усмехнулся и пожал плечами.       —Можете забрать на память, если пообещаете не разбивать из об пол. Всё-таки вещь хорошая, — Кентам холодно улыбнулся, сцепив пальцы в замок, — может быть, когда-нибудь вам понравится, как они тикают.       —Может быть, — кивнул Хэйярд.