Неправильность

      — Нам нужно поговорить.              Едва слова сорвались с губ, и улица замерла. Перестали петь птицы, лепестки жёлтых сакур не коснулись земли, замёрзшие в моменте. Весь мир перестал существовать, застыло тело под диким охотничьим взглядом, и только сердце продолжало больно-больно барабанить в груди — сейчас вырвется, убежит куда подальше и будет совершенно право.              Блэйд не ответил, даже не осмотрел с головы до пят, чтобы презрительно скривиться. Просто пялился. Не моргая. Едва заметно поджав нижнюю губу — слева проступила полупрозрачная складка, след-морщинка от привычки. Напряжен, в раздумьях, но не в ярости. И это страннее всего. Непривычно до холодка по позвоночнику.              — Какой странный у вас способ флирта.              Пробормотав это, Серебряный Волк довольно хмыкнула. С такой интонацией хмыкают, если хотят сказать «а я говорила», «а я знала» или «а я говорила, что знала».              — Мы не флиртуем. — Отрезал Дань Хэн. Щеки предательски вспыхнули: то ли от возмущения, то ли от смущения. Он бы вцепился в копьё, однако стоять на оживлённой улице с оружием, как сигнальным знаком охранникам в духе «пакуйте меня семеро, я конченый» — такая себе затея, поэтому всунул руки в карманы. Не с первого раза всунул — пару раз, как на зло, промахнулся. Пришлось принять ещё более невозмутимый (нахохленный и побледневший) вид, мол, ничего такого, и вовсе никто не нервничает, какие нервы? У него их нет.              — Ну да, ну да, верю. Блэйди, не молчи, тебя так-то на свидание позвали. — Волк сделала локтем движение, которое должно было стать дружеским толчком в плечо, но дотянулась в лучшем случае до рёбер Охотника. Хлопок раздался такой, что за печень Блэйда захотелось помолиться — как бы в очередной раз по бедолаге не прошло пробитие.              — Хм. — Вот и вся реакция. Может, печенку действительно отбили, и Блэйд просто не хотел крючиться на земле на глазах у всё той же улицы (прохожие начали подозрительно коситься на их компанию, застывшую в переулке между сомнительной забегаловкой и магазином второсортного неоригинального мерча).              — Это определенно согласие. — Заверила Волк. — Я смотрела «Приключения братца Хану за семь минут», поэтому знаю этот язык. Диалект немного отбитый, но в целом...              О, Лун, возможно, вот настоящий учитель Стеллы в искусстве юмора. Ещё одного стендапера Дань Хэн не выдержит. Думать так в мире, который поклоняется Ахе — не самая лучшая идея, но всё же... Нет, не выдержит.              — Это не свидание. — Запоздало уточнил Дань Хэн. — Просто переговоры. Разговор.              — Называйте это как хотите, цензура у вас всё равно неважная. Слишком читаемо.              — Это. Не. Свидание. — Сказал Дань Хэн громче, чем следовало.              Пара школьниц невзначай остановилась у ближайшего фонарного столба проверить макияж через фронталки так, что основные камеры телефонов (наверняка с тысячекратным зумом, это же Двумерния) оказались повёрнуты в переулок. Веко Дань Хэна тут же дернулось, готовое в любую секунду пуститься в пляс. Порции новых компрометирующих фото в компании преступников только не хватало.              — Хм. — Окончательно добил Блэйд каменным лицом.              В белой футболке с нелепым принтом Енота-Биты, с густым хвостом, продетым через отверстие кепки из той же серии мерча, он казался волком, на которого накинули овечью шкуру и тщательно старались припрятать острые зубы. Футболка была ему мала и натянулась на груди, до безобразия подчёркивая мышцы (Енота-Биту из-за этого перекосило, и Дань Хэн подумал: что сказала бы Стелла, увидев, повторила бы физиономию своего альтер-эго или удержалась?), светло-голубая кофта из плюша, служащая исключительно прикрытием шрамов на руках, напротив, повисла мешком и смотрелась так же отвратительно, как и пахла: синтетикой, карамелью и даже клубничной жвачкой. Либо Блэйд сорвал кофту с фантазма-переростка, которому быть фанатом детских комиксов опасно по этическим соображениям, либо пытался перекрыть запах крови. Зная Блэйда, пыталась скорее Волк, самого Охотника нисколько не смущал свой внешний вид, даже если из одежды на нём была бы одна окровавленная тряпка. Вот и сейчас он не замечал ни голубого безобразия на своих плечах, ни растянутой морды мультяшного героя на груди, ни нелепых значков, которыми воротник злосчастной кофты был усыпан сплошняком. Единственное, что по-настоящему мешало Блэйду — солнечные очки с непробиваемыми чёрными линзами, сквозь которые нет-нет, да поблескивали алые огоньки его глаз. Блэйд постоянно касался дужки, поправлял особенно раздражающую прядь волос за ухом, чесал щеку под оправой кончиком среднего пальца — и движение казалось таким знакомым, что Дань Хэн сглотнул ядовитое замечание. Рядом с Блэйдом они рождались сами по себе на постоянной основе — это как рефлекс.              — Не буду вам мешать. Достань мне протеиновые батончики по пути. — Похлопала Волк напарника по предплечью. — Ты знаешь, какие люблю. Только не бери с ванилью, умоляю — они на вкус как блевота.              — Купи сама. — Блэйд поморщился, будто просьба вызвала зубную боль.              — А я хочу краденые. — Волк вызвала голографическую панель через браслет, ухмыльнулась ужасно знакомому аватару енота и поспешила испариться во взрыве пыли и пикселей. — Не скучайте, мальчики. И постарайтесь ничего не разгромить в порыве страсти, как вы обычно любите.              — Это не смешно.              — Хм...              Итак, они остались вдвоём. Дань Хэн вновь почувствовал необъяснимое желание разбрасываться весьма токсичными замечаниями. А ещё посетовать на немилость титанов — как иначе объяснить, что сила управления временем обошла его стороной? Откатился бы на часик-другой назад, отговорил себя от идеи вновь выслеживать человека, встречаться с которым нужно в самую последнюю очередь, и уж тем более не ляпнул бы ему то, что ляпнул. Это всё влияние Дань Фэна, обилия Мары и стресса. Иначе Дань Хэн ни за что бы не стал беспокоиться за Блэйда после битвы и предлагать пообщаться. Тем более — делать это всё лично, даже не по телефону. Кажется, он заразился импульсивностью от Март и Стеллы: обычно сначала делать, лишь потом думать было их прерогативой.              Блэйд продолжал стоять истуканом, сверля сквозь линзы очков. Воздух с каждой секундой становился плотнее и удушливее, хотелось оттянуть воротник, чтобы дать себе больше кислорода. На плечи будто давила каменная плита, и та, с Амфореуса, с тысячью полисами поверх, близко с нынешней не сравнится.              — Так... Тебе лучше. — Констатировал Дань Хэн. Идеи для разговора не приходили на ум, он понятия не имел, о чем говорить, и с каждой секундой подумывал просто смыться, как делал обычно. Убедился, что Блэйд вроде как в адеквате, стоит на своих двоих и не планирует никого насаживать на меч? Отлично, миссия выполнена, пора обратно затворничать на экспресс.              — Я не умер. — Блэйд скрестил руки на груди. Енот-бита, кажется, все-таки пал, задохнувшийся и распластавшийся. — К сожалению.              — К сожалению. — Пробормотал Дань Хэн.              Никакой токсичности, исключительно искренняя попытка поддержать разговор. Обычно они таким не занимались: сразу старались вонзить друг в друга что под руку попадётся, кричали каждый раз одно и то же: «ты виноват — я не он — заплати за грех — отвали!». Было не до светских бесед. Тем более не до эмпатии. Тем более не до идей, как ответить не в стиле посыла до Нанука и обратно. Или в случае с Блэйдом это было бы напротив проявлением учтивости?              Толпа у фонаря, состоящая исключительно из молоденьких школьниц, тем временем росла. Девушки хихикали, прикрывая рты, быстро что-то набирали в телефонах, кокетливо и даже смущённо поглядывали в переулок, и от этих взглядов комок застревал поперёк горла. Похожая физиономия замирала на лице Март, когда она задумывала очередную шалость — в тайне от всех (честно-честно, об этом знали только Дань Хэн, Стелла с Помпом, половина населения Белобога и десяток-другой долгожителей Сяньчжоу) создавала коллажи из дубликатов и неудачных кадров, которые, тем не менее, распечатывала вместе с хорошими снимками. Она говорила, что занимается этим исключительно из позывов к творчеству и желания затупить пару-другую ножниц (заодно натереть себе мозоли на пальцах), ничего особенного, но, разглядывая её творения, Дань Хэн каждый раз ловил себя на мысли: может, Часик на самом деле сражался с Янь Цзинем на турнире; может, у Коколии действительно было совместное фото с мехатроном Двумернии довольно интимного характера? Задумай Март изменить чужие воспоминания и даже историю — никто бы и не заметил вторжения в собственную память, но, пока девушка всего-то «закрывала потребность в творении» и прятала результаты в стол, беспокоиться не стоило. По крайней мере, Дань Хэн хотел в это верить.              В то, что новоявленная толпа поклонниц имела такие же сугубо закрывающие-потребность-в-самовыражении мотивы, Дань Хэн не верил. Уж больно сильно заливались румянцем некоторые особы и совсем нагло фотографировали. Ничего приличного в глазах, ничего разумного в головах. Шумные, раздражающие. Март по сравнению с ними — ангел.              Блэйд пусть и не знал, кто такая Март, был схожего мнения касаемо толпы — он глухо выдохнул сквозь сжатые зубы.              — Уходим. — Не предложил — приказал тоном, не терпящим возражений, скользнул во мрак переулка.              Возможно, сами Эоны подкинули лучший момент для побега. Дань Хэн об этом подумал трижды: пока осматривал узкий коридор, где скрылась синяя ткань; пока краем глаза наблюдал за девчонками — не ринутся ли следом; пока заставлял себя набрать воздух, как перед заплывом, и успокоить сердце.              Возможностью он, наивный глупец, переполненный самонадеянностью, не воспользовался, послушно прошмыгнув вглубь переулка. Заканчивался тот глухим тупиком.              Блэйд облокотился о стену, стоял с видом, будто тысячу янтарных эр назад прирос к кирпичам и вообще не умел двигаться. Руки скрестил на груди, голову опустил, темная чёлка упала на глаза. Даже в нелепом плюше он казался маньяком, опасность ощущалась кожей на рефлекторном уровне, если не на генном. Волоски по всему телу встали торчком, будто растеклось озоновое облако — вот-вот грянет гром.              — Ты не сбежал. Поразительно. — Сказал Блэйд, позволив себе язвительную усмешку-оскал.              Три-два-один. Целых пять секунд, и он всё ещё не схватился за меч — прогресс.              — Ты не в настроении? — Осторожно спросил Дань Хэн. Оба поняли: имел в виду «ты не планируешь меня сейчас убивать?»              Десять секунд.              — Напротив.              Двадцать. Небывалый для них рекорд.              — Обычно, когда ты в настроении, ты не болтаешь.              — А когда не в настроении? — Блэйд насмешливо приподнял брови. Будто находился в здравом рассудке. Будто правда шутил. Будто понимал, что происходило и кто перед ним стоял: и тот, и не тот человек одновременно — напоминание-рана-осколок-боль.              — Все равно не болтаешь. Рубишь ещё яростнее.              Он удостоился очередного «хм». Пламенная искорка за очками сверкнула.              — Сила вашего птенчика чем-то похожа на Шепот Духа Ка фки. — Нет, определено, что-то с Блэйдом не так, раз делился такими откровениями. — Она другая. Мягче. Мара молчит дольше.              — То есть, сейчас ты ее не ощущаешь?              Дань Хэн не знал, зачем поддержал тему. Не касаться прошлого, не касаться их самих — лучшая тактика для разговора. Безопасная. Как по правилам межзвёздного этикета: чужим людям нельзя говорить о политике, финансах и личном. А они по определению чужие, тотальные незнакомцы, которые по инерции продолжали друг к другу тянуться и резаться о колючки. Проще было бы разойтись по разным частям Вселенной и забыть, выбросить из головы. Позволить затянуться ранам от шипов. Не думать.              Но что-то неумолимо заставляло вгрызаться в новую информацию, чтобы собрать цельную картину, чтобы деталей было ещё больше, стало наконец-то понятно, чем он заслужил такую одержимость и в новой жизни. Что между ними было, что продолжало быть — почему неизменно возвращало друг к другу в мыслях, образах, снах. И ответ «травма» Дань Хэна не устраивал. Травма — это когда ты всеми силами избегаешь и желаешь стереть из сознания взгляд, вытравить запах металла и крови, а не вспоминаешь его постоянно. Каждое движение — это случайное на периферии сознания «он бы...», навязчивые мысли, одни и те же грезы, неправильное дежавю при встречах. Возможно, первые годы странствий по космосу травма была — а что теперь?              Всего-то понять причину. Видеть проблему в лицо — лучше, чем бороться с неизвестностью.              — Мара всегда рядом. — Блэйд дернул плечами. Звякнули значки. — Я слышу её дыхание. Чувствую ее руки на своей шее. Иногда Шуху сам спускает поводок, иногда его перехватывает Кафка. Ненадолго. Сейчас поводок все еще у Шуху. — Он скользнул пальцами по линии челюсти к кадыку, словно пытался нащупать собственный пульс или подцепить удавку. — Просто он... Не тянет. Не приказывает. Ждет.              «Бессмертная тварь сидит в ожидании непонятно чего — это обнадеживает» — мрачно подумал Дань Хэн, вслух сказал другое, незапланированное, случайное:              — Может, это решение? — Не предложение, всего-то альтернативный вариант. Космос выдохнет с облегчением, если на одну угрозу для его жителей станет меньше, Дань Хэном управлял исключительно прагматичный рассчёт, не беспокойство. Тем более за этого человека. — Не думаю, что Воскресенье будет против помочь ещё раз...              — Если есть выбор, — перебил Блэйд, стальные, угрожающие нотки в его тоне заставили замолкнуть, — позволить Шуху резвиться или, как сейчас, жить в иллюзии контроля — я выберу забвение.              Уйти. Перестать бороться. Наконец-то не чувствовать. Дань Хэн понимал: это разумно, для самого Блэйда, вернее, того, что от него осталось — самый лучший вариант, без боли, без разочарования. Какая разница, двигается измученное тело или нет, что вытворяет Изобилие, если сознания владельца в нём не будет? Останется всего-то оболочка.              Слова почему-то не шли. Забвение — то есть, уйти навсегда. То есть, перечеркнуть все попытки Дань Фэна быть рядом хоть на мгновение больше, выкорчевать чужую и неправильную мысль «вернись ко мне». Вернись, чтобы убить, ударить, возненавидеть, но просто покажи, что ты все еще есть.              Это был голос жадности, собственничества, сугубо драконьего высокомерия, которое Дань Хэн из себя не мог вырезать. Он не Дань Фэн, но все еще его наследие. От своей тени не убежать, можно только смириться. Наверное, он был к этому близок — смириться. Признать: с Блэйдом они по-прежнему связаны. Такие узы не разорвать даже смертью, как выяснилось.              Блэйд замер, как охотничий пёс, внимательно всматриваясь в коридор за Дань Хэном, откуда раздались шаги. Глаза по-прежнему мерцали за тёмными стеклами, и отсутствие голода в них парень принял за добрый знак. Тяжёлый уставший вдох — приподнялись плечи, Енота-биту еще сильнее распластало по мышцам — медленный выдох. Видимо, преследовательниц было больше трёх — Дань Хэн на слух определил несколько пар ног, однако не мог сказать точное количество.              — Прогуляемся до аллеи? — Предложил Дань Хэн, кивнув в сторону неприметной дверки Рисованного Мира в стене. — В толпе они нас потеряют.              Четыре секунды — вот столько Блэйд смотрел без каких-либо комментариев, будто смысл слов до него не сразу дошёл.              — И вновь ты бежишь. — Заметил едко. — Излюбленная тактика.              — Если так жаждешь встречи со своим фан-клубом — оставайся. Но не думай, будто я позволю тебе устроить геноцид школьниц.              — Я не настолько... — Он закатил глаза.              — Нет. Именно, что настолько.              Хмыкнули они одновременно: один решительно, второй недовольно. Дань Хэн опять кивнул в сторону двери — пусть они не враги, всего-то в отношениях, которые можно обозначить тремя вопросительными знаками, подставлять спину не хотелось, — Блэйд в очередной раз закатил глаза и первый дотронулся до ручки.              Путь через двумерное пространство не занял много времени. Дань Хэн, стараниями неугомонной Стеллы, неплохо наловчился ориентироваться, даже будучи плоским, Блэйд же послушно шёл рядом, по правую руку, немногим впереди, и ничему не удивлялся. Либо Волк провела курс молодого бойца, либо ему было откровенно плевать на пространство, которое то сворачивалось в трубочку, то изгибалось под разными углами. Молчание Дань Хэн трактовал по-своему — как передышку, возможность сочинить легенду. Ведь тему для «очень важных переговоров» он так и не придумал.              Вывалились они в оживленном квартале с магазинчиками. Никто даже не удивился странной парочке, которую выплюнула дверка размером с отверстие для кота, их сразу поглотила толпа и задала течение. Блэйд все еще был спереди — прокладывал путь как ледокол, идущие навстречу шарахались от него как от прокажённого (наверняка все дело в кофте и клубнике — убийственное сочетание с таким лицом), попутчики же сначала оборачивались, ощущая присутствие чего-то неподходящего улице, слишком негативного, и тоже шарахались, на всякий случай меняя направление или вообще замирая. Первые два-три раза Дань Хэн втягивал голову в плечи, беззвучно шептал «извините, отойдите, просим прощения», а затем успокоился — его никто из бедолаг даже не видел за широкими плечами в голубом плюше.              Хвост Блэйда покачивался как маятник и хлестал владельца по пояснице. Туда-сюда. Туда-сюда. В такт равномерной поступи, мягкой, почти крадущейся. Охотник остается охотником всегда. Даже в идиотской кофте. В идиотской кофте с торчащей ниткой на плече.              Дань Хэн устало помассировал переносицу. Сзади это чудо дизайнерской мысли выглядело еще хуже, чем спереди — каким-то образом это мешкообразное нечто умудрялось подчеркивать худые ноги Блэйда в тёмных обтягивающих штанах (правда, ну кто Волку деньги на одежду дает, пусть лучше этот и дальше бегал бы в одних тряпках, меньше внимания бы привлёк!) и задавать ему менее серьёзный настрой. Расслабляться рядом с Блэйдом — самая главная, непоправимая ошибка.              — Ты хотел поговорить. — Напомнил Блэйд через целую вечность (Дань Хэн краем сознания успел отсчитать около сто сорока девяти покачиваний хвоста). Он едва обернулся, впервые за день Дань Хэн увидел краешек глаза, не скрытый очками. Пламя. Не дикое. Просто тёплое. — Говори.              Попался.              Дань Хэн принялся судорожно прокручивать варианты. Какое-нибудь поручение Стеллы? Желание побыть охранным псом, чтобы Охотник ничего не натворил после недавнего срыва? Проснувшееся желание узнать больше о них? Ничто не казалось достаточно весомым, чтобы идти на встречу с Блэйдом, тем более — встречу наедине, и осознание начало накатывать ледяной волной только сейчас. Хуже всего, что Дань Хэн не мог не просто соврать — врал он всегда неважно, — а объяснить самому себе.              Зачем?              Это правда был спонтанный импульс. Кажется, Стелла перед сном бросила что-то вроде «мы с Блэйди сегодня надрали зад Серебряному Волку в настолке, представь, как у неё сгорело». На Дань Хэновский вопрос, а что, собственно, Блэйд делал на улицах города, если его вроде как взяла под стражу Яо Гуан, Стелла только сонно похлопала ресницами и поинтересовалась:              — Дань, какая стража? Это не Сяньчжоу, даже генерал не имеет тут власти. Так, отвела поболтать за угол, прессанула и отпустила. К тому же, он пока не опасен. Вроде.              В тот момент его правда кольнуло беспокойство, а не рефлекторная дрожь? Нет, бред. Напасть первым — лучшая защита, проще самому выйти на хищника и держать в поле зрения, чтобы не подставить шею клыкам, а вмиг застучавшее в висках «найти его, найти, нужно его найти» — всего-то проявления инстинкта самосохранения. Не беспокойство. Не желание убедиться своими глазами — все хорошо, он правда в порядке, на самом деле.              Иначе это ведь глупо. Нелогично. Неправильно.              Однако собственной отговоркой во всего-то поддержание безопасности Дань Хэн не мог уговорить даже себя. Может, потому что знал настоящий ответ, просто ему противился?              — Расскажи о Маре. — Выбросил парень единственный из самых адекватных вариантов. Увести разговор в информацию, новые данные — самый лучший выход, с данными проще, чем с чувствами и отношениями. — Я читал протоколы и медицинские заключения Альянса, но, как понимаешь, заражённые редко оказываются достаточно сговорчивыми, чтобы поведать о своих ощущениях.              Блэйд не остановился, но смерил его долгим взглядом через плечо (в него чуть не врезался случайный прохожий и планировал закатить скандал, однако, увидев лицо мечника, моментально потерял запал и поспешил скрыться).              — Откуда такой интерес? — Все в нем напряглось: шея, губы; руки вцепились в карманы, грудная клетка содрогнулась от рваного вздоха.              — Я заполняю архив. — Почти не обманул. — Эта информация пригодится и нам, и будущим поколениям Звёздного Экспресса.              — Хм.              Блэйд продолжил неспешно двигаться по улице. Проигнорировал ли он просьбу сугубо из принципа или не захотел делиться? Скорее, все сразу. С коммуникацией и выражением мыслей у Охотника было не очень хорошо — а ведь Инсин мог болтать часами, особенно, если речь заходила про оружие и ковку. Спорил он с особым рвением, даже если сам понимал, что не прав (особенно, если был не прав), иногда убеждал Цзин Юаня, когда тот был совсем юным, во всякой ерунде, а затем подолгу извинялся перед Цзинлю за «порчу» её протеже (в итоге этих извинений едва не убеждал все в той же ерунде саму Цзинлю).              Жаль, что Инсина больше нет. Все, что осталось — крупицы воспоминаний, иногда приходящие во снах. С ним бы Дань Хэн смог подружиться и нормально поговорить. Не тщательно обдумывать каждое слово. Не следить за каждым движением.              — Мара — это больно. — Пробормотал Блэйд, внезапно оказавшись ближе — протяни Дань Хэн руку, смог бы коснуться плеча. И наконец-то убрать торчащую нитку — глаза она мозолила ужасно. — Боль от клинка, который пронзает раз за разом. Иногда боль затихает. Когда Шуху звереет — невыносима.              — Сейчас тебе тоже больно?              Дань Хэн внимательнее присмотрелся к спутнику. Ровная спина, скрученные пальцы, что никак не могли расслабиться, будто всегда сжимающие рукоять невидимого меча. Брови, скрытые за линией очков — значит, нахмурены, крепко сжатая челюсть. Неглубокое, частое дыхание. Ответ ближе, чем казалось.              — Не знаю. Различать... Тяжело.              — Но, если начнется приступ — ты сразу поймешь?              Блэйд не ответил.              Миновали широкий проспект, прошли несколько лавочек с уличной едой. Пахло маслом, жареными сосисками и карамелью, дети бегали с цветными бутылками в руках и яркими леденцами, на сладкую вату одной девчонки покусилась целая стая эфемеров — девочка то ли визжала, то ли смеялась, пока родители старались их отпугнуть. Блэйд задержал взгляд на машущем руками над сладкой ватой мужчине на мгновение дольше, чем на ком-либо ещё. Человек как человек — среднестатистический отец, типичный для Двумернии, ничего необычного. Тем не менее, что-то в его образе — темной куртке, большом цветастом (видно, что детском) рюкзаке на плече, — развязало Охотнику язык.              — «Приступ» — не только боль. Воспоминания гниют. Та женщина... — Он не дрогнул, но сжал кулаки, выпрямился, готовый к бою, будто та-женщина появилась на горизонте. Воздух стал сладковатым, цветочным, с едва ощутимым запахом мары — так звучит воспаление шрама, вновь открытый разрез, откуда хлещет Эона кровь. — ...Вырезала все, до чего смогла дотянуться. Я не знаю, кто я. Изобилие пытается восстановить. Когда исцеляет — вспоминаю. Это и есть мара.              — Когда ты что-то вспоминаешь — означает, что становится хуже? — Уточнил Дань Хэн, краем глаза наблюдая за семейкой: эфемеров успешно отогнали, зато к девочке пристала бродячая собака — все тыкала носом в живот и требовала поделиться угощением, теперь визжать-смеяться принялся все тот же мужчина, стоило собаке к нему обернуться.              — Да.              — Смотря на меня — ты всегда видишь его. Вспоминаешь его. Вас.              — Да.              — То есть, тебе хуже рядом со мной. — Резюмировал Дань Хэн. — Это обнадеживает.              Это очевидно, подразумевалось с самого их «знакомства» (впервые пересеклись на случайной космической станции, Дань Хэн не обратил никакого внимания на мужчину в странной одежде, что стоял у отдаленного ангара, тот же не сводил с него глаз. После подошёл, выдавил сквозь зубы «это ты» и почти вонзил лезвие под ребра — кажется, след на боку так и не рассосался, несмотря на заверения «полевого» медика и чудеса древних чемоданов первой помощи на станции): Дань Хэн — это красная тряпка, триггер, причина; малейший его вдох, случайная тень, эхо его голоса — спусковой крючок. Так было всегда.              Тем не менее...              — Я уже говорил, — звучал Блэйд даже немного раздраженно, как учитель, который в тысячный раз повторяет одну тему, — с тобой легче. Мару держать стало легче. Да и сейчас... — и загадочно замолк.              Была бы на месте Охотника Стелла или Март, да даже Вельт или Воскресенье — Дань Хэн бы бросил язвительно-шутливое «предлагать ходить всюду под ручку не буду». Сейчас же он промолчал.              Не те отношения. Он не имеет права. Его не поймут. Да и под ручку почти и шли — Блэйд незаметно (так же незаметно, как широкий проспект сменился на аллею с высаженными вдоль бордюров золотокронными деревьями, а шумная толпа — разбившиеся тут и там группки туристов) сбавил темп и шёл совсем близко, Дань Хэн едва не касался его плеча своим. И ладонь его была совсем рядом — Дань Хэн чувствовал жар костяшками вместе с теплыми волнами мурашек под кожей.              Странно. И тепло. И странно.              Если соприкоснутся пальцами — что произойдет? Проснется мара? Получит новую отметину по ребрам? В очередной раз убьет, «превысив порог допустимой самообороны, регламентируемой КММ» (однажды просидел в изоляторе станции, плывущей вдоль орбиты маленькой планетки в отдалённой галактике, и все из-за мнительности местных: никто не верил, что распластанный у лестницы труп — так-то бессмертная тварь, которая оживет через пару системных часов и постарается придушить Дань Хэна, следовательно, сам Дань Хэн ни разу не виновен и правда всего-то защищался — как с бессмертными тварями иначе? Извинений от отдела безопасности он так и не дождался, зато хоть не умер сам — а этому очень пытались помешать), ещё раз сбежит?              Блэйд внезапно остановился, Дань Хэн не влетел в него исключительно благодаря драконьим рефлексам, а их пальцы все-таки стукнулись друг об друга. Показалось, будто чужие подушечки мазнули запястье, оставив горячий след, как от ожога, а затем вдоль нерва, ниже по венам, к торчащей косточке. Дань Хэн вздрогнул. Большой палец, шершавый, огрубевший от мозолей, обвел складку на ладони и отстранился.              Неправильно. Мягко. Неправильно. Горячо. Неправильно. Неправильно.              — Что ты...              Договорить парень не успел — он увидел. Стойка хищника, готового напасть, исчезнувшее в последнем глубоком вдохе дыхание, руки, тянущиеся к мечу на поясе (которого, благо, сейчас там не было). Дань Хэн видел даже сквозь очки, какими кровожадными стали глаза его спутника. А еще пахло цветами. Отвратительно сладкими, медовыми цветами после дождя.              — Блэйд, — тихо позвал Дань Хэн, — это просто люди.              Спусковым крючком, от которого Охотник никак не мог оторваться, стала компания под деревьями — столпились возле небольшого ларька, тихо смеялись и болтали, пока жевали сосиски на палочках. Две девушки с ушками — не фоксианки, скорее кто-то из местных зверолюдей, — три разномастных парня, на плечах одного — алая толстовка с чёрными накладками.              Дань Хэн бы и сам пялился, а ещё обязательно шикнул на сердце, почему так ноет, скотина, но помешало холодное равнодушие — морозным воздухом по этому самому сердцу.              Это не они, не их след, не злая издёвка космоса. Всего-то случайные путники, по иронии самого Ахи, похожие на них. У светловолосой, с острыми ушками, такая же мягкая улыбка, но на бедрах — короткая юбка, ниже — яркие сапожки, а в руках — нечто наподобие гитары. Вторая — полная её копия, такая же солнечная, в отличие от той, что была холоднее льда. Двое парнишек — совсем угрюмые, будто обиженные на весь белый свет, совсем не похожие на пылкого молодого рыцаря и задумчивого старейшину. А третий... Третий похож. Широкоплечий, статный, с пшеничными волосами, убранными в низкий хвост, если не всматриваться — обычный ремесленник в форме Лофу. Не обычный. Почти тот самый.              — Блэйд.              Дань Хэн дотронулся до его ладони — он вздрогнул больше рефлекторно, чем осознанно. И вцепился в пальцы юноши, словно ища спасения. Не больно, не с целью ранить или выдрать сухожилия, просто... Крепко.              Надежно. Горячо. Неправильно.              Ладонь у него как пламя, как непокоренный огонь, что обожжет каждого, кто подберется ближе. Тем не менее, Дань Хэна не обжег — скорее тлел мягко-мягко, приятно, играя на чувствах теплолюбивого драконьего нутра.              Надежно. Спокойно. Неправильно. Правильно. Как надо.              Чувство это казалось до невозможного знакомым, но ускользало — не поймаешь за хвост, не уловишь тень. Забытое слово, что крутится на языке, размытое лицо, что непременно вспомнишь, хоть раз увидев, нечто за гранью осознаваемого, вшитое в его чешую, выбитое рисунком на рогах. Ощущение по самой кромке кожи, без названия, без причины. Как электрические разряды вдоль позвонков.              — Поищем, где переждать? — Тихо спросил Дань Хэн. Если Охотник потеряет контроль прямо здесь, на открытом пространстве, среди кучи людей — будет плохо. Пострадают невинные. В теории, можно будет воспользоваться Облачными Гимнами, заодно подчинить воду из канализации, но это в крайнем случае — хотя, нет, в более крайнем придется пригвоздить Блэйда копьём, пока не успокоится, чего, конечно, хотелось бы избежать...              Блэйд повёл плечами. Судорожно выдохнул. Насильно отвёл взгляд от компании и зацепился за лицо Дань Хэна — алые огни метались за линзами, сканируя каждый сантиметр. От лба к губам, ниже по шее; к глазам — по очереди левому, правому; вновь к губам. Взгляд не просто хищника в поисках жертвы — одержимого. Одержимого одной-единственной идеей, образом, человеком. Способного увидеть его в самой маленькой схожей черте.              От этого взгляда почему-то вело. Нечто, определяемое разумом как Помешательство, памятью — жадной драконьей сутью, а сердцем — как «Я», не могло отвести глаз. Ему было мало. «Пусть смотрит» — шипело Это между слоями рассудка — Дань Хэна будто разложило на детали, тот он, который вырвался с Лофу, скитался по космосу, стал Безымянным и переборол прошлого-себя, рассыпался на сотни кусков, и каждый новый-он теперь тянул одеяло на себя, кричал совсем противоположное: не доверяй — убей — спаси — взгляни — подпусти — оттолкни — моли — подчини. Резонанс. Дисперсия. Катарсис. Расщепление, единое в желании просто продолжить видеть.              — Не смотри, если от этого хуже. Слышишь? — Не получив никакой реакции, Дань Хэн сделал первое, что пришло на ум и не содержало в себе «убить, бежать, оглушить» — протянул ладонь к лицу Блэйда. Оставшись с целыми пальцами (а кусаться Блэйд умел очень даже неплохо, особенно, если лишался оружия и других способов переломать кости), скользнул за очки. Осторожно приподнял оправу, чтобы не заляпать стекло, дальше по переносице... Ладонью он закрыл глаза Охотника, но между пальцев все равно мерцало пламя. Дикое. Голодное. Бездушное. И кожа у него такая же горячая — с лавой в каждой клетке.              Один. Два. Три.              Блэйд выдохнул. Крепко, но без желания навредить перехватил Дань Хэна за запястье — током пробило до пят, разряд прошёл сквозь жилы в землю — хрипло сказал:              — Я сам могу о себе позаботиться.              — Я минимизирую вероятность срыва. — Зачем-то добавил. — Это не забота. Это безопасность. Забота о безопасности.              Блэйд не ответил. Смотрел через щель между пальцами и даже не моргал.              Казалось, будто они попали в пузырь — пока стояли, улица продолжала жить. Та компания доела и отправилась шастать по парку, солнце спряталось за высокими домами, окрасив небо в апельсиново-розовый, людей стало еще больше, появились уличные музыканты и продавцы безделушек. Отовсюду звучали песни, иногда звуки сливались в целую какофонию, иногда прохожие пялились на замершую в неловкой позе парочку, но теряли интерес и просто уходили.              Отпечатки пальцев на предплечье, рисующие по коже, даже сквозь плащ, неизведанный узор. Вуаль из полутени и драконьих рук на лице. Цельная композиция со смыслом, ясным одним Эонам — банальный, безвкусный этюд для всех прочих. А для них — якорь вневременья.              Вырваться или банально шелохнуться Дань Хэн почему-то не мог. Или, что страшнее, не хотел. Мыслей не было, не было внезапных воспоминаний (а они любили выпрыгивать внезапно, чтобы ударить посильнее по затылку). Было... Ничего. Пустота. Спокойствие.              Наверное, очередная проделка Ахи.              — Я говорил — сила Пташки похожа на Кафку. — Тихо-тихо сказал Блэйд слишком по-особенному, почти мягко. Полушепот физически продрал барабанные перепонки. — Срыва не будет. Я контролирую себя. Сейчас Мара — это просто боль. И память.              — Боль — тоже нехорошо. — Пробормотал Дань Хэн. Облизал пересохшие губы. — Что ты вспомнил?              Блэйд провис на пару секунд, а затем усмехнулся.              — Кто-то говорил, что не хочет знать о своем прошлом.              — Это не моё прошлое.              — Какая разница? Ты тогда был или нет, его жизнь принадлежит тебе. А вот кто этот «ты» — он или нет — решать тебе.              — Звучит ужасно.              — Звучит как есть.              Блэйд, все еще сжимающий запястье, потянул его вниз, приказывая убрать руку от лица. Дань Хэн не сопротивлялся — позволил себя вести. К касанию к косточке запястья горячих губ он оказался не готов.              Это ведь неправильно. Это ведь не так, как должно быть — а должна быть драка, ненависть, кровь, новые шрамы, обвинения, крики. Не мурашки по позвоночнику. Не комок в горле.              — Зачем?              Нет ответа. Очки съехали вниз, держались на одном честном слове (или зацепились дужками за спутанные волосы), полностью обнажив глаза — мертвые, огненные, неживые, глаза трупа, что продолжал двигаться, дышать, существовать по инерции.              — Что — зачем?              Тёплое дыхание лизнуло щеку. Блэйд приблизился. От него пахло гребанной клубникой — надо попросить Стеллу, чтобы написала Волк, насколько эти духи (или чем она его пшикнула, освежителем воздуха?) мерзкие — и медом. Сладостью. Приторным ощущением безопасности.              Неправильно, неправильно, неправильно. Они чужие. Они незнакомцы. Они...              Дань Хэн в попытке спастись, отстраниться, поломать паттерн, высеченный на обратной стороне век, ухватился свободной рукой за нитку на плече Блэйда и резко дернул. Аха решил вновь пошутить (или смилостивится), поэтому нитка выдернулась, да не одна, а с целым куском голубой ткани, принявшимся распускаться.              Дань Хэн выругался, пока внутри все выдохнуло от облегчения — отлично, теперь все будет как надо, они поругаются и разбегутся, может, пару раз друг другу вломят. Драться из-за такой ерунды глупо, но это лучше, чем...              — Извини, я случайно, у тебя торчала нитка... — он принялся стряхивать невидимую пыль с чужого плеча, словно этим мог что-то исправить.              Один. Два. Три.              Блэйд усмехнулся. Усмехнулся еще раз. Прикрыл глаза. Рассмеялся. Странно, хрипло, даже пугающе: будто лаял или в следующую секунду был готов броситься с мечом, но как будто искренне. И это страннее всего.              Такого Блэйда Дань Хэн не знал, но видел тысячу раз.              — Я вспомнил, как ты порвал мою форму. — Успел выдохнуть Охотник перед новым приступом смеха. — Мы выпивали как обычно. Я поссорился с Цзин Юанем, потому что он решил, будто шутки о возрасте — отличная тема для разговора. — Руку не выпустил, ещё раз огладил большим пальцем многострадальную косточку. Все под тонким слоем кожи горело. — Ты вступился. Цзинлю приняла сторону Юаня из принципа, потому что двое на одного — нечестно. Бай Хэн решила нас примирить и предложила новое вино — горячее, крепкое, специально для долгоживущих. Для вас оно оказалось просто немного иным на вкус, чем наше привычное, а меня сразу унесло от градуса. Ты вызвался проводить меня домой. Но мы не дошли. Наверное, вино все же подействовало на обоих...              Неправильно, неправильно, неправильно.              Дань Хэн сглотнул. Он много раз видел Инсина во снах и видениях (фиалки, жемчуг, красный атлас), Дань Фэн, когда получал возможность общаться, рассказывал сквозь «не надо» и «не хочу» об их взаимоотношениях. Но слушать из первых уст, с пугающими (и, признаться, смущающими) подробностями — совсем иное.              — Я понял, не надо об этом... — бросило в жар. Тепло — как червяки или змеи, ползущие снизу вверх.              — Я запутался в собственных ногах. — Неумолимо продолжал Блэйд. Глаза мерцали. — Ты решил, будто успеешь меня поймать, и почти схватил за руку. Но промахнулся. И оторвал мне рукав. Нам пришлось лезть в мастерскую, потому что только там были сменные комплекты формы ремесленников, а делать это, когда вы оба перебрали, и один из вас при этом видьяхадра — сомнительная идея. Ты затопил горнило. А вместо уборки... — он качнул головой, будто отбрасывая воспоминания, — ты сказал, лучше вовсе ходить без одежды, чем в одинаковой форме, как все ремесленники.              — Как это похоже на Дань Фэна... — пробормотал Дань Хэн. Сердце пульсировало в груди, в горле, в животе и везде, где сердца физически не могло быть.              Это он помнил. Свою — чужую — ладонь, не скрытую тканью перчатки, поверх молочной человеческой кожи, коготки, выбивающие с искусанных губ очередной выдох, тихое-тихое замечание:              — Может, вовсе откажешься от одежды? Ты сливаешься с другими ремесленниками в их форме.              — Не нравится, как на мне сидит красный пиджак? — Смешок и пальцы, тянущие его за темные пряди, призывая быть ближе. Фантомное ощущение тепла, близости, счастья. Запах дыма, родного Лофу, вина. Дома. Правильности.              — Нравится. — Застрявшее урчание, почти кошачье, в глотке. — Но без него лучше.              Ощущение неправильного не исчезло, напротив — расцвело с новой силой. Будто стал свидетелем чужого личного, ему не принадлежащего. Будто отнял у других что-то важное и присвоил себе. Будто все испортил.              Блэйд стоял. Чужак со знакомым лицом, на губах — горячих, близких, даже сейчас покусанных — замерло подобие улыбки. Не тянулся, не двигался, просто смотрел. Ждал. Его бы, такого уставшего и пыльного, посадить в горячую ванну и долго-долго тереть волосы, пока не вернут перелив горного хрусталя, смыть все шрамы с кожи, смыть их общую кровь, а затем подозвать к себе, размякшего, сонного, потому покладистого, и долго-долго вдыхать свежий хлопок, и обводить рисунок сине-зелёных вен, и вести пальцем по свежим заусенцам от металла и ожогам...              Неправильно. Чуждо. Незнакомо.              — Может, — Дань Хэн прочистил горло, — посмотрим тебе что-нибудь нормальное? При всем моем уважении к Волк, это нечто... — замялся, подбирая слова, — чересчур. Тем более с дыркой.              — Чем хуже — тем лучше. — Процитировал Блэйд. Покосился на вентиляционное отверстие на плече, хмыкнул. — Так принято одеваться на Двумернии. Можно слиться с толпой.              — Это не работает в твоем случае.              — Хм.              Дань Хэн первый не выдержал и отвёл глаза. Достаточно. Хватит с него своих-чужих ощущений не к месту, которые никому не пойдут на пользу. Только все усложнят и запутают.              — Тебе нужно что-то другое. Не такое броское.              — То есть, — хрипло уточнил Блэйд над самым ухом, стал упавшей костяшкой, что запустила цепную реакцию по нервной системе, — ты хочешь прогуляться по магазинам? Со мной?              Каждое движение голосовых связок можно услышать: как тянулись, замирали, вибрировали; как медленно и неспеша билось мёртвое сердце; как тихо его хозяин втягивал воздух. Весь на ладони, почти — но только почти — уязвимый. Дотронься — рассыпится, протяни ладонь — вгрызется зубами.              — Боишься? — В тон вздернул подбородок юноша.              Близко. Опасно. В личном пространстве. Дыхание щекотало мочку и шевелило волосы.              — Трясусь от ужаса.              Замерли на несколько долгих мгновений — кто проиграет, кто первый отступит? Отступили оба, неловко поведя плечами, смотря куда угодно, но только не друг на друга.              — Веди, пока не надумал убежать. — Беззлобно сказал Блэйд.              Не убежит — банально не сможет.              — Не дождешься.              Вот теперь идти по улице с Блэйдом было не «никак», а жутко неловко. И странно. И тревожно. И странно. Дань Хэн чувствовал себя сжатой пружиной, готовой в любую секунду подлететь, аннигилировать на тысячу кусочков, рассеяться по космосу. Вместе с тем, страха не было. Тревоги, исключая опасения попасться на глаза кому-нибудь из КММ — тоже.              Что он вытворяет? Хорошо, возможно, немного сошёл с ума, из-за чего решился на встречу, но потом мозги из-за чего в узелок свернулись? Гулять с убийцей, ходячей взрывчаткой, способной рвануть в любой момент?              Не рванет — так же уверенно поселилась в голове мысль — не сейчас, не теперь. Больше никогда.              Торговый переулок встретил гирляндами, фонарями и подсветкой на каждой витрине. Улица успела погрузиться в летнюю послезакатную дымку, небо было сизым, старомодные фонари, установленные как дань уважения прежней культуре, нежели обязательный атрибут, отбрасывали теплые отблески на дороги, отовсюду играли колонки и настоящие инструменты. Вышедшие на поиски выручки музыканты и продавцы мелькали в толпе, обвешанные неоновыми палочками и сияющими в темноте украшениями, а стоило поблизости оказаться кому-нибудь из КММ или служителей закона — мигом светились в другом месте, поближе к путям отступления, будто телепортировались.              — Снимешь очки? Солнце зашло. — Предложил Дань Хэн. Бочком, бочком он пробирался мимо уличных художников, что писали карикатуры желающих прямо так, на ходу, упирая планшеты в животы и доставая кисточки из-за уха. Лишь бы не родили случайно эфемеров — тогда никому мало не покажется.              — Слишком ярко. — Ответил Блэйд, в тысячный раз почесывая щеку под оправой.              Магазинов одежды было на улице не так много — большее предпочтение туристы уделяли сувенирам, комиксам и фигуркам, — но каждый так и манил. У одного стоял швейцар, что зазывал посетителей кричалками и смазливым личиком, по окнам второго прогуливалась гигантская кошка — наверное, прозрачные мониторы транслировали видеоряд, третий мог похвастаться манекенами, выставленными за стеклом в экстравагантных позах. Не успел Дань Хэн поставить мысленную галочку напротив «старый способ рекламы все еще популярен на Двумернии», как цифровая кошка исчезла, а на её месте появился... Сам Дань Хэн. Только в виде собаки: такой, темной, с большими-большими ушами и чёрным носом.              — Анонс нового комикса! — Взвизгнул кто-то в толпе.              — Пф, анонс ещё утром был, это повторение для особо одаренных! — Ответил голос с другой стороны.              — Придурки, эту рекламу крутят каждые десять минут! — Вторил третий.              Но даже анонс не первой свежести сумел заинтересовать зевак и прохожих. На улице образовалась самая настоящая давка, люди шли к витрине как зачарованные, то и дело ахая, охая и слепо вглядываясь в лицо Дань Хэна, который пытался плыть против течения. Узнавание появлялось в их глазах позже, когда парень и его спутник растворялись среди тел, а потому каждый оставался с немым вопросом: показалось или нет?              — Ой, это же вы? — Внезапно спереди нарисовалась незнакомая девчонка. Она схватила Дань Хэна за рукав, а пальцем показала в экран. Там пёсик старательно приводил в чувства Енота-Биту, не страшась использовать пощёчины и тряся его за плечи — голова Енота моталась туда-сюда. — Это же вы, Гав-Хэн!              — Косплеер, какая прелесть! — Запричитали сбоку.              — Костюм шикарный!              — Ты что, не видишь — он ведь не каноничный!              — Но все равно симпатичный.              Окружили кольцом. Западня.              Ох, Эоны, как знал — зря он все это затеял, зря он сюда полез...              На плечо легла тяжёлая рука, горячая, с крепкими пальцами, что вцепились в сустав и заставили по инерции сделать шаг назад. По спине пробежало тепло, а следом — целая волна ледяного осознания: к нему прижались. Вернее, его прижали к себе, и ощутилось это так правильно, так долгожданно, что захотелось самому себе откусить язык, лишь бы этого не чувствовать.              Не чувствовать, как отбивает чужое сердце в спину, как грудная клетка на вдохе касается лопаток, как его не больно притягивают к себе ближе, а по обратной стороне коленок разливается вата — вот-вот подогнутся, дождавшись того самого. Не-...              Неправильного. Мягкости, ласки, осторожности? Незнакомое слово.              — Вы обознались. — Сквозь зубы, но очень отчётливо произнёс Блэйд. Утробное рычание застыло в глотке. — Мы спешим. Пропустите.              Толпа тотчас расступилась, позволив парням сбежать, ловя пристальные взгляды в спину вместе со звуками работающих камер (кто-то на полном серьезе не выключает звук при фотографировании, серьезно?). Блэйд резко свернул в переулок, Дань Хэн едва успел нырнуть следом, а затем чуть не выбил об него плечо, когда Охотник резко затормозил.              — Гав Хэн? — Пробормотал он то ли обреченно, то ли поражённо. Даже моргнул с запозданием — точно задумался. — Что это значит?              — Это персонаж. Из комикса. — «А я не успел снова умереть, пока ты не видел». — На этой планете рисуют комикс про наши приключения. Мы в нём — зверята. Я пёс, Стелла вообще...              — Дракон.              — ...Что?              — Почему не дракон?              Посмотрели друг на друга как на идиотов. Дань Хэн — потому что не понял, Блэйд — потому что не понял, что непонятного.              — Авторское допущение. У тебя футболка с героями из комикса, не заметил?              Блэйд опустил голову и взглянул на рисунок с небывалым для него интересом — на целую одну искорку в глазах больше. Которая, впрочем, потухла, стоило внимательнее познакомиться с Енотом-Битой на собственной груди (вернее — растянутой его версией).              — Мне все равно. — И замолчал, пиля взглядом. Очки успел стянуть на кепку, сиял своими алыми фарами и не думал отвлекаться. Опять не пугал, скорее смешил. Какой серьёзный. Как голубь. Или сурок.              — Не спорю. Плевать — так плевать.              Переулок вывел на еще одну улочку, поменьше предыдущей, но все еще аккуратную и цивильную. Людей шастало по ней меньше, на витринах стояли вполне приличные манекены, свет из бутиков бил по глазам не так ярко и мало походил на новогоднюю ёлку. Что-то было в этих магазинчиках с налётом Пенаконии — золото, шёлк и галантность. Один, с трудночитаемой вывеской, показался особенно привлекательным.              — Попробуем зайти? — Предложил Дань Хэн.              — А я надеялся, что ты блефуешь.              — Я никогда тебе не вру.              Выпалил — и вспыхнул. Потому что слишком импульсивно. Потому что слишком пафосно. Потому что слишком честно — как себя наизнанку вывернул, при том совершенно случайно, будучи совершенно к этому не готовым.              Блэйд хотел то ли хмыкнуть, то ли что-то сказать, однако не решился на какую-либо реакцию — сделал вид, будто не услышал. В полном молчании последовал за Дань Хэном в магазин.              В бутике витал нежный и очень слабый запах роз, тёплый свет обволакивал выставленные вешалки, манекены позировали на возвышениях-тумбах, а на фоне звучала незамысловатая мелодия, отдалённо похожая на последнюю песню Зарянки (Воскресенье её слушал недели две без перерывов, иногда подпевая). Одежда висела самая разная: и популярные на Двумернии кофточки и топы пёстрых расцветок, и Пенаконийские костюмы для вечеринок, в конец зала даже затесались короткие платья по последнему писку моды (последних лет восьмисот) Сяньчжоу.              — Вам что-нибудь подсказать? — Мигом подлетел консультант в самой обычной и даже несколько скучной для такой обстановки рубашке. — Самое лучшее качество дизайна только у нас, лучшие дизайнеры старались над нашими качественными...              Блэйд вновь дернул головой как охотничий пёс, хищно посмотрел вглубь магазина, сверкнув глазищами. Сорвался с места он не так резко, однако консультанта все равно смело порывом ветра.              — Мы пока просто смотрим. — Едва поймал бедолагу Дань Хэн. — Мы вас позовем, если что.              Блэйд нашелся — ожидаемо — у стенда Сяньчжоу. Привлекли его не шёлковые халаты и даже не расшитые перьями и мехом накидки, которые никто из жителей альянса в здравом уме бы не надел, не декоративные наплечники или перчатки, а что-то иное. Яркое.              Кровь — вот как Дань Хэн мог охарактеризовать этот плащ. Удар камня по глади озера спокойствия — как прошипел бы сквозь зубы Дань Фэн.              Плащ до безумия напоминал форму комиссии ремёсел с родного Лофу. Инсин в таком ходил большую часть времени, особенно до того, как стал мастером Горнила, поэтому и каждый шовчик, каждый изгиб ткани Дань Хэн знал. Помнил. Мог восстановить по памяти.              Блэйд осторожно, боясь порвать, оттянул край плаща. Длиннее, чем одежда ремесленников, он был свободного кроя, дерзким, ярким — в стиле Двумернии, не консерватора-Сяньчжоу, — с разными рукавами и дюжиной тучей ремней, заклёпок и украшений. Тем не менее, оригинал угадывался, даже ткань оказалась такой же грубой на ощупь, какой должна быть. Такая ткань выдержит любой жар. И не порвется, даже если её срывать в порыве нетерпения.              — О-о, это наш эксклюзив! — Подкрался консультант (жизнь его ничему не научила). — Единственный экземпляр, общее творение нашего земляка, улетевшего покорять космос, и модельера с Сяньчжоу. Идея для этого образца появилась, когда художник увидел ремесленников, работающих в мастерских...              Дань Хэн не слушал. Он наблюдал. Парень был готов в любой момент призвать копьё, воду, сделать что угодно, лишь бы остановить новый приступ Блэйда, но тот не озверел. Стоял, очарованный, побледневший, и не смел оторваться от плаща, так и сжимая его край. Костяшки белели, пальцы дрожали от напряжения, кровь в глазах переливалась, мерцала пламенем и болью — настоящей, ощутимой, будто о взгляд можно порезаться самому, — но не двигался. Не нападал.              — Можете померить, если хотите, до конца недели на этот плащ действует скидка, он выйдет всего в каких-то пятьдесят тысяч кредитов! — Продолжал вещать консультант. — А если возьмете еще брюки — на третий товар будет скидка! Можете посмотреть аксессуары, ремешки, может, нужны носочки?              Блэйд не слышал. Он был не здесь, не в этом времени — за несколько сотен лет до, в месте, где был нужен, с людьми, которым был нужен. Ради которых погиб.              Дань Хэн зачем-то помнил его — видел слишком часто во снах, чтобы забыть. Несносный, уже не мальчишка, ещё не мужчина, постоянно ворчавший на одежду Лофу, сравнивавший каждый камень на дороге с родными Чжумином, он никогда не застегивал форменный пиджак до конца, не собирал волосы в хвост, даже когда ковал. Не позволял помогать себе одеваться.              — А вот у нас на Чжумине скрывать тело — дурной тон. — Бормотал Инсин, с трудом разбираясь с пуговицами — те все норовили попасть в неправильные отверстия.              Каждое утро было таким: алый пиджак, уже накинутый на плечи, дурацкие пуговицы, нега, тепло, что-то близкое к счастью или хотя бы умиротворению. Что-то правильное, что он осознал только после собственной смерти.              — Тебя послушать — так у вас на Чжумине все ходят голыми, пьют вместо работы и ни во что не ставят маложивущих. — Отчаянно зевал Дань Фэн. Дела со своей накидкой у него тоже по утрам не задавались — ранний час не щадил никого, старейшина еле выползал из постели, еле рисовал на лице маску равнодушия и выспавшегося правителя, еле заставлял себя оторваться от Инсина (возмущения того об опоздании не действовали — работали только звонки нетерпеливых видьяхадр на коммутатор), который пах сном, домом, стиральным порошком и совсем немного — самим Дань Фэном.              — Маложивущих ни во что не ставят везде. — Отрезал Инсин. Такие разговоры обычно на этом заканчивались.              Они могли спорить по мелочам, ругаться, сначала вспыхивать, а затем жалеть, но эта тема была гранью, за которую нельзя переступать. Стоило пересечь — и становилось... Неправильно.              Дань Фэн со временем научился молчать. С годами они оба нашли в молчании ответы, стоило Дань Фэну подкрасться сзади, опустить голову на крепкое плечо и зарыться в волосы. Инсин ворчал больше по привычке, нежели от недовольства, уши его краснели быстрее щёк, и Дань Фэну нравилось касаться хрящика губами — воздушно, едва ощутимо, неж-...              Дань Хэн повёл носом, желая поймать тот самый запах, который не мог определить, но запросто мог представить, и ничего, кроме цветочной отдушки, не ощутил. От плаща пахло новой вещью, от Ин- Блэйда — клубничной жвачкой. От себя самого — тоской.              Блэйд первым скинул оцепенение. Волосы его, которые были слишком короткими для хвоста, торчащие из-под кепки, качнулись, на мгновение открыв край уха, красновато-розового. Мужчина хмыкнул, подарил последний сложный взгляд плащу, недовольный — консультанту, долго смотрел в глаза Дань Хэна (что было там, в его душе, что он только что пережил, о чем вспомнил, почему его пламя так дрожало?) и ушёл, не проронив ни слова, только колокольчик звякнул над дверьми.              — М-может, посмотрим другую модель? — Промямлил консультант растерянно.              Дань Хэн же достал из кармана телефон.              — Нет.              Блэйд нашелся в переулке. По устоявшейся традиции — оперся о стену, скрестил руки на груди, будто дремал, зажав этим Енота-Биту в фатальный удушающий, почти не дышал. Человек-статуя.              — Это был не приступ. — Сказал Блэйд совсем хрипло подошедшему Дань Хэну. — Не нужно беспокоиться.              — Почему не нужно?              Дань Хэн встал рядом — если Блэйд захочет, сможет схватить за шею, чтобы переломать как веточку, — ещё раз осмотрел Охотника с ног до головы. Не смог выкинуть из мыслей мастера в красном пиджаке, что был прекраснее любого существующего ремесленника. Смысла помнить его не было, но зачем-то он всё же помнил. Более того — видел.              — Потому что это неправильно. — Почти выплюнул Блэйд. Лицо его стало жестоким (и неживым — мраморной статуей, ликом с портрета, искусством), губы растянулись в оскале. — Мы не друзья. Не близкие. Не тебе держать рядом со мной руку на пульсе.              — Не близкие. — Согласился Дань Хэн. Между ребер проскользила противная волна тепла. — Я беспокоюсь за безопасность людей вокруг. Не более.              Глаза Блэйда — не просто пламя, — самый дьявольский огонь из преисподней, переливались всеми оттенками ярости. Ненависть, презрение, злость, бессилие, ненависть, ненависть, ненависть, не-...              — Что это? — Непонимание.              Смотрел на красную ткань, перекинутую через чужое предплечье. Дань Хэн развел руками.              — Подарок.              Он развернул плащ, попытался набросить на Блэйда, но роста и длины рук не хватило, и тот повис, зацепившись за чужую голову. Брови охотника взметнулись вверх.              — Зачем?              Сделал шаг ближе. Живой, хотя живым быть не должен, горячий, шумно дышащий. С алыми-алыми глазами. Схватил за запястье — не вырваться, не выбраться, не спастись, — загнал в угол, вжал в стену, стал котом, что поймал мышку. Плащ скользнул вниз, грозясь свалиться в грязь и мусор переулка, но Дань Хэн успел поймать за воротник — кепка и очки же упали, никем не спасенные. Соприкоснулись плечами. Дышали друг другу в лица, шевеля отдельные волоски и пряди. Смотрели. Видели не друг друга.              — Не знаю. — Выдохнул Дань Хэн почти без голоса. Здравомыслие плыло. — Наверное, потому что так правильно.              Пахло домом. Пахло кровью, цветущими вокруг деревьями, клубникой, Инсином. Пахло прежней жизнью, которую он никогда не проживал.              Так пахнет помешательство.              — Неправильно. — Рявкнул Блэйд. Сжал кожу до синяков, перекрыл пути к отступлению. Кирпичи врезались в спину. — Что ты делаешь?              Будь руки Дань Хэна свободны — разгладил бы морщинку между бровей Блэйда, осторожно убрал волосы с лица, провёл по гладкой щеке кончиками пальцев. Схватил за подбородок, поднял вверх, прошептал змеиное «ты — мое» и получил бы смешок «что, совсем мозги переклинило, ваше драконье Величество?».              Это не он, не его мысли, не его внутренний жар, не его желание прижаться, лишь бы поймать тепло, не его воспоминания. И не его лицо в этих воспоминаниях.              — Ошибку.              — Ошибку. — Повторил Блэйд. — Ошибку. Опять. Мы только ошибаемся.              — Мы? — На губах против воли появилась улыбка.              — Мы. — Выдохнул Блэйд в опасной, непоправимой близости. Скользнул взглядом ниже по лицу, прикрыл глаза. Дань Хэн поддался вперед. — Даже если их уже нет.              Не поцеловались, скорее так — мазнули друг друга по губам, лишь бы коснуться, лишь бы отметить, лишь бы попробовать и ощутить снова. Кожа вспыхнула, будто дотронулась до Солнца, дыхание перехватило, будто из атмосферы выкачали весь воздух. Блэйд жадно, на каком-то зверином и совершенно диком порыве укусил за нижнюю губу — кажется, брызнула кровь, — не позволил отстраниться, влагой с металлическим привкусом повёл к подбородку, по линии челюсти — к уху, оставил дорожку ласковых, почти нежных поцелуев на скуле, прижался щекой ко лбу. Дань Хэн впервые за целую вечность позволил себе вздохнуть.              Он ведь знал — слова были не нужны. Нужно было просто постоять так немного: быть ближе к теплу, к его сердцу, впервые такому быстрому, не двигаться, позволять быть рядом.              Да, ошибка. Но впервые за долгое время — правильная.              — Яо Гуан предложила кое-что. — Тихо-тихо, словно боялся упустить что-то важное, родившееся вновь, произнёс Блэйд. Его кадык дернулся, пропуская рычащие нотки.              Будь Дань Хэн капельку смелее — заткнул бы его, запретил говорить, заставил простоять так ещё несколько лет, хотя бы чуть-чуть. Дань Хэн не был прежним собой — поэтому смелым тоже не был.              Тревога вновь вернула контроль над разумом.              — Что именно? — Голос вмиг охрип.              — Смерть.              И тогда воскресла неправильность.