Кладбище

Он идёт по центральной аллее, мимо покосившихся памятников с красными звёздами и фотографиями в овальных рамках. Под ногами снег, в руках бутылка воды, он ещё не протрезвел до конца после произошедшего, но голову уже не ломит, только тяжесть в затылке. Он идёт к свежему холму тому, где два дня назад похоронили Желтого. И когда Вова сворачивает за поворот, метрах в пятнадцати от ограды, видит его. Адидас останавливается так резко, будто налетел на невидимую стену. Он не дышит секунду, просто смотрит, в голове тупая, вязкая мысль: «Какого хуя, блядь?» Суворов глатывает, и чувствует, как его кадык ходит ходуном по горлу, и смотрит на Кащея, не моргая, пытаясь выцепить хоть какой-то смысл в том, что он тут делает. Вова сжимает бутылку, не окликает, не кашляет, просто стоит, и смотрит. Никита почувствовал его раньше, чем услышал. Спина между лопаток будто онемела, затылок заныл, он не обернулся, но пальцы в карманах пальто сжались в кулаки, сминая подкладку. А потом услышал шаги, медленные, тяжелые. Никита скосил глаза вбок, уловил движение в периферии и всё понял. Вова… Другого такого топота на этом кладбище не было, он не повернул головы, когда тот подошел и, опустился на гранит рядом. Они сели так, что между ними оставалось полметра, оба смотрели вперед. Они молчали, пар изо рта смешивался в единое облако, которое тут же рассеивал мороз. Кащей первым разжал зубы, голос у него был ровный, без интонаций, будто спрашивал, который час. — Рассказывай. Как это, блядь, произошло. Вова сглотнул,и посмотрел на свою руку, сжал ее в кулак, разжал. Потом заговорил тихо, с придыханием, но четко, потому что врать или вилять было бесполезно, Кащей всё равно выдавит правду ногтями, если надо. Он рассказал все что происходило до того, как поехал к Желтому, в «Снежинку», Никита молчал. Только пальцы его зашевелились в кармане перебирали зажигалку — Я вытащил ствол, — голос Вовы стал глуше, он говорил уже не в воздух, а себе под ноги. — Прицелился, и выстрелил в ногу, почти в пах, но чуть в сторону. Кровь пошла, темная, но он не заорал, нет, только зубы сжал, а его свита я думал, они кинутся, но они попятились. А Желтый, сука, смотрит на меня и ржет сквозь боль, и говорит с издевкой: «Ну что, выстрелил? И дальше чё? Убьешь, или как? Давай стреляй, ссыкло» — Вова замолчал. Пальцы его тряслись, и он спрятал их под мышки, сцепил локти. — Я выстрелил, второй раз в грудь Никита не повернул головы, всё смотрел на могилу. Молчал так долго, что Суворов начал дергано дышать, ожидая хоть слова. Наконец Кащей тихо, почти беззлобно, но с тяжелой, вязкой бранью спросил: — Нахуя, Вова? Нахуя ты это, блядь, сделал? Вова зажмурился, и потер глаза снова, теперь уже кулаками, так что веки покраснели, и шумно выдохнул, и в этом выдохе была вся выпитая водка последних дней. — Я не хотел, блядь, — сказал он, и голос его дернулся. — Я не хотел этого делать. Я просто... и я... сорвался, — он уставился на свои сапоги, на снег, который начал подтаивать под ними от тепла тела, — Я видел его лицо, когда упал, а он еще удивился, блядь, как будто я не мог, и я нихуя не чувствую, кроме того, что я не хотел, но я сделал. Никита не глядя на Вову, вытащил правую руку из кармана, достал пачку «Мальборо», чиркнул зажигалкой, и затянулся. Кащей докурил сигарету до самого фильтра обжег пальцы, но не дернулся, только стряхнул пепел в снег и раздавил бычок подошвой ботинка. Он еще пару секунд смотрел на могилу, на эту оранжевую табличку, на свежую землю, которая уже начала замерзать и трескаться. Потом медленно, без суеты, повернул голову к Вове. Вова сидел сгорбившись, локти на коленях, голова опущена, глаза красные после того, как он тер их кулаками. Он не ждал, что Никита заговорит, он ждал, что тот встанет и уйдет, но голос Никиты был ровный, без нажима, будто речь шла о том, чтобы зайти в магазин за хлебом: — Поехали домой. К нам. Вова медленно, повернул голову к Никите, и смотрел на него в упор, не моргая, он не ожидал этого. Совсем, блядь, не ожидал. Потому что между ними было то, что никто бы даже не повернул головы в сторону этого человека. Тогда собрал всех и при всех, глядя Никите в глаза, сказал ему, что они больше его не поддерживают, что его правила нахуй никому не нужны тут, что он мутный, что его повадки хуйня, что Вова и универсамовские не хотят с ним иметь ничего общего. И теперь Кащей, после этого сидит на этом камне и говорит: «Поехали домой» Вова молчал, смотрел на него, на эту норковую шапку, на спокойное, бесстрастное лицо, на руки, которые Никита снова сунул в карманы, и не мог выдавить ни слова. Никита не ждал ответа, и просто поднялся, и не оглядываясь, пошел по центральной аллее к выходу с кладбища. Суворов остался сидеть, и смотрел на удаляющуюся спину Кащея. Пальцы его сжались на коленях, он сглотнул, мысли ворочались в голове: «Какого хуя он это сказал? Зачем? Я же ему тогда, при всех, сказал... Я его отшил нахуй. А он... он зовет к себе. Это подстава? Это он меня теперь разводит, или он реально…?» Но Суворов знал Кащеева, знал, что тот не мстит исподтишка, если тот хотел бы навредить, он бы сделал это, не замедляя. Вова медленно поднялся с камня, пошел в том же направлении, глядя на черную фигуру, смотря на него, шел и думал: «Блядь, я сейчас иду за ним. Как идиот, как брошенный котенок, он меня позвал и я, сука, пошел. А что мне еще делать? Ехать домой, нельзя. Пить одному? Сидеть и вспоминать, что блядь произошло после отшития Кащея. Он выдохнул, пар вырвался густым облаком. «Похуй. Хуже уже не будет» Кащей сел в машину, не глядя на Вову. Он опустился на водительское сиденье, и пружины старого кресла жалобно скрипнули под его весом, положил руки на баранку, и уставился прямо перед собой, на заснеженное лобовое стекло, и ждал. Адидас стоял снаружи, у пассажирской двери, и держался рукой за ручку, не открывал дверь, а стоял и смотрел на мутное стекло, за которым угадывался силуэт Никиты, на запотевшее с боков окно. В голове у него была каша, он снова прокручивал тот день когда при всех отшил Кащея, и теперь он сидит в машине и ждет, пока он сядет рядом. Адидас сглотнул, и его кадык дернулся, мысли были, как удар под дых. Он посмотрел на кладбищенские ворота, на следы, уходящие в снег, потом снова на дверь. Рука дернулась, дверь скрипнула, и он нырнул в салон, захлопнув ее за собой. Положил руки на колени, сжал их в кулаки, Кащей не обернулся, не сказал ни слова. Только выжал сцепление, переключил передачу, плавно тронулся. Они ехали молча, Вова смотрел в окно на проплывающие деревья, на остановки с редкими людьми в черных пальто и шапках-ушанках. Он думал: «Мы с ним не говорили, он не звонил, не писал. И вдруг, садись, поехали домой. Он что, решил меня простить, или он хочет посмотреть, как я сдохну? Или ему просто похуй, и он живет, как жил?» Вова повернул голову и посмотрел на его профиль, тот вел ровно, спокойно, одной рукой, будто вез не убийцу на пассажирском сиденье, а мешок картошки, Адидас отвернулся и уставился в окно. Машина свернула во двор, остановилась у серой пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, с балконами, заставленными ящиками и старыми покрышками. Кащей заглушил мотор, двигатель чихнул и затих, и в салоне стало тихо, он выдохнул, посмотрел на руль, потом открыл дверь, и холодный воздух ворвался внутрь. Никита вышел, просто пошел к подъезду. Вова остался сидеть на пару секунд, смотрел, как Никита уходит, как открывает тяжелую железную дверь подъезда, как она скрипит и захлопывается за ним. Он потер лицо ладонями, чувствуя, как щетина колет кожу. Потом дернул ручку, дверь открылась, и вышел. Ноги сами понесли его к подъезду, он толкнул железную дверь, она поддалась, и он вошел внутрь. Вова пошел за ним, и в голове, что только и было: «Ты это серьезно? Ты прешься к нему домой? Ты убил человека, и теперь ты идешь в гости к тому, кого послал нахуй? Ты вообще адекватен?» Но ноги шли, он не мог остановиться, и поднимался этаж за этажом, слышал впереди шаги Никиты, видел, как тот поворачивает на площадке третьего этажа, как останавливается у двери с облупившейся краской, роется в кармане в поисках ключей, открыл дверь и шагнул внутрь, перешагнув порог. Свет в коридоре загорелся автоматически. Никита прошел в прихожую, скинул с плеч пальто, Адидас остался стоять на пороге, и смотрел на него, на его спину в свитере, на то, как он вешает пальто на крючок. Кащей повесил пальто, расправил его, поправил плечики, потом медленно повернулся, посмотрел на Вову, на его фигуру, застывшую в дверях, на его красное лицо, на мокрые от таяния снега сапоги. Никита выдержал паузу, и сказал: — Ты долго, блядь, будешь стоять? На улице, сука, не май месяц. Вова сглотнул, и опустил глаза на порог, и шагнул внутрь, дверь за ним со скрипом захлопнулась, и щелкнул замок. Вова начал расстегивать куртку. Пальцы его дрожали от холода и нервов, и он возился с молнией, дергая собачку туда-сюда. Кащей тем временем прошел в комнату, и Вова наконец стянул куртку, скомкал ее и повесил на свободный крючок, стоял в свитере, в мокрых сапогах, и не знал, куда себя деть. Никита вышел из комнаты с белым махровым полотенцем в руках, и подошел к Вове почти вплотную, и сунул полотенце ему в грудь, прямо в руки. — Иди в ванную, — сказал Никита, голос был тот же, ровный, сухой. — Умойся, и ноги вытри. Не тащи, блядь, снег по всей квартире. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел на кухню. Вова слышал, как хлопнула дверь кухни, как звякнул чайник, поставленный на плиту. Вова стоял в коридоре, сжимая в руках полотенце. Он посмотрел в сторону кухни, оттуда доносился звук зажигалки, потом запах сигаретного дыма. Он сглотнул снова, и переступил с ноги на ногу, посмотрел на свои ноги и потом медленно, неуклюже, наклонился и начал развязывать шнурки.. Скинул сапоги, стянул мокрые носки. Вова стоял в коридоре, сжимая в руках белое махровое полотенце. Смотрел на него, на эти выцветшие полосы по краям, на потертую ткань, и не двигался. В голове было пусто и вязко одновременно, слышал, как на кухне звякнула кружка, как чиркнула зажигалка, как Никита затянулся и выдохнул. И тут из кухни донеслось: — Вова, ты, блядь, долго там еще будешь стоять как ебаный истукан? Я сказал, иди в ванную, мойся. Голос был громкий, резкий, с хрипотцой, но без злобы.. Вова дернулся, сжал полотенце в кулаке, развернулся и пошел по коридору в сторону ванной, толкнул дверь, она подалась с легким скрипом, и он шагнул внутрь. Ванная была маленькая, на полке шампунь, мыло, бритвенный станок, в углу, стиральная машина «Малютка», ржавая сбоку. Адидас закрыл за собой дверь, и повесил полотенце на крючок на двери, потом начал стягивать с себя свитер, увидел в мутном зеркале, справа от себя, на ребрах большой синяк. Тот простирался от середины грудной клетки до нижних ребер, с левой стороны. замер. Вова смотрел на синяк, и в голове пронеслось: «Какого хуя, блядь», провел пальцами по синяку, болезненно, резко, и дернулся от боли, и выдохнул сквозь зубы. Далее он стянул джинсы и трусы, скинул всё в кучу на пол, и шагнул в ванну. Он механически тер свое тело, от грязи, помывшись, стараясь сильно не дотрагиваться до синяка, который пиздец как ныл, если чуть на него надавить. Он смыл пену, закрыл кран, потянулся за полотенцем, вытерся, насухо, грубо, растирая кожу до покраснения. Обернул полотенце вокруг бедер и вышел из ванной, и остался стоять в коридоре, мокрый, с влажными волосами, прилипшими ко лбу и вискам. Полотенце было обернуто вокруг бедер, и он чувствовал, как капли воды стекают по его ногам. Он смотрел в пол, на свои босые ступни, и в голове его крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка. Перебирал в голове все, что произошло за последние несколько часов. Кладбище, могила Вадима, Никита на камне в норковой шапке, этот разговор, где он выложил всё как стрелял, как Вадим смотрел на него, как он ушел, и потом, и это приглашение: «Поехали домой, к нам». Как будто они вчера виделись, как будто не было того дня, когда Адидас при всех сказал ему, что он никто, что он мутный, что он больше не с ними. Вова помнил каждое слово, которое он тогда сказал. А теперь он стоит в коридоре его квартиры, мокрый, в одном полотенце, и не знает, что, сука, происходит. Мысли в его голове были рваные, как старая простыня: «Он позвал меня к себе, после всего. После того, как я его послал нахуй. После того, как я убил человека, он знает, что я убийца, и он все равно... Зачем?» Мог сказать: «Ты сам выбрал, Вова. Ты сам послал меня на хуй. Теперь разбирайся сам», а просто сказал: «Поехали» Он стоял так, не двигаясь, смотрел на свои мокрые следы на полу, и не знал, что делать дальше. В этот момент из кухни донесся голос Никиты: — Адидас! — голос был громкий, с той же хрипотцой, но без раздражения. — Вещи на диване, чистые. Треники там, футболка. Вова дернулся, будто его выдернули из транса, посмотрел в сторону комнаты дверь была приоткрыта. Он сглотнул, и пошел по коридору, толкнул дверь комнаты и вошел. Комната была небольшая, но обжитая. Старый ковер на полу, шкаф, кровать с одеялом, сбитым в комок. На столе пепельница, полная окурков, две пустые кружки, газета, развернутая на середине, и на диване аккуратно сложенные вещи. Серые штаны, и белая футболка. Механически начал разворачивать полотенце, стянул его, и швырнул на спинку стула, натянул низ, следом футболку. Провел рукой по лицу, потер глаза, потом провел ладонью по мокрым волосам, пошел в сторону кухни, откуда доносился запах сигарет и заварного чая. Вова прошел на кухню, она была маленькая, заставленная: стол под окном, накрытый клеенкой в клетку, две табуретки, плита с двумя конфорками, холодильник, в углу висела старая люстра. Кащей сидел на табуретке у стены, в майке и спортивных штанах. Перед ним стояла дымящаяся кружка с чаем, и пепельница. Он посмотрел на Вову на его мокрые волосы, на белую футболку, на то, как он держится, слегка ссутулившись, и взгляд его упал ниже, на левую сторону груди, на область ребер. Футболка, почти росвечивающая в тусклом свете, и сквозь ткань, через нее было виден синяк, и Никита выдохнул, смотря на это пятно, под ребрами — Пиздец, — сказал он. Слово повисло в воздухе, Кащей не пояснил, не добавил ничего. Просто еще раз посмотрел на синяк, потом перевел взгляд на его лицо. Вова постоял секунду, потом сел на свободную табуретку к нему лицом, обхватил кружку пальцами, и поднес к губам, сделал глоток, держал кружку, смотрел на стол, на клеенку, на царапины на ней. Кащей сидел напротив, курил, смотрел на него, и не отводил взгляда. Он просто смотрел, как тот пьет чай, как сжимает кружку, как пальцы его дрожат мелкой, почти незаметной дрожью. Никита докурил, затушил бычок о край пепельницы, и оперся локтями о стол и чуть подался вперед, и тогда он заметил, на правой щеке Вовы, прямо у скулы, прилипла маленькая ресничка. Черная, тонкая, едва заметная на бледной коже, не сказав ни слова, медленно, протянул руку через стол. Его пальцы были сухими и теплыми, он замер на секунду в миллиметре от щеки Вовы, давая тому время среагировать, Адидас краем глаза увидел движение, рука приближалась к его лицу, и он, чисто рефлекторно, чуть дернулся. Он замер, не дыша, с кружкой в руках, и смотрел на стол, а не на Никиту. Тот плавно, коснулся щеки Вовы, легким движением подцепил ту ресничку и убрал. Смахнул ее на стол, убрал руку, откинулся на спинку табуретки. Он смотрел Суворову прямо в глаза, когда тот наконец поднял взгляд от стола. Кащей спросил: — Ты меня, блядь, боишься, что ли? Раньше не боялся, при универсамовских, ты мне в глаза говорил, что я мутный, что я никто, чтоб я валил нахуй. Смелый был. Прямо в лицо, при всех, не моргал, не отводил взгляд, а теперь дергаешься, когда я к тебе пальцем прикасаюсь. Он замолчал, смотря на Вову, тот сидел за столом, сжимая в руках кружку с остывающим чаем, и смотрел на клеенку. Вопрос Никиты все еще висел в воздухе, Вова чувствовал, как взгляд Кащея сверлит его, как тот ждет ответа, он поднял глаза, посмотрел на него прямо, без дрожи, и сказал: — Нет. Не боюсь. Голос его был хриплым, он сказал это и сам не знал, правда это или нет. Он провел пальцами по тому месту на щеке, где только что была его рука. Никита не ответил, а просто смотрел на Вову, потом отвел взгляд, потянулся к пачке «Мальборо», которая лежала на столе рядом с пепельницей. Он достал сигарету, зажал ее в зубах, чиркнул зажигалкой, и затянулся, выдохнул дым в сторону, и снова посмотрел на Вову. Тот смотрел на сигарету, на то, как она дымится в пальцах Никиты, и протянул руку через стол и, не спрашивая, не предупреждая, вытащил сигарету изо рта. Аккуратно, двумя пальцами, как будто делал это сотни раз, поднес ее к своим губам, и затянулся, и выдохнул медленно, глядя на него поверх стола. Кащей не дернулся, не возмутился, а просто смотрел на Адидаса, и на его губах впервые за всё время появилась улыбка. — Как там твоя девушка? — спросил Никита, откидываясь на спинку табуретки и складывая руки на груди. — Наташа вроде. Медсестра. Вова поперхнулся, и смотрел на него с искренним, тупым удивлением. Он не ожидал этого, что тот знает это имя, что он вообще знает о Наташе. — Какого хуя? — выдавил Вова, прокашлявшись. — Откуда ты, блядь, знаешь? Никита улыбнулся снова, но в этот раз улыбка была с хитринкой, с каким-то холодным блеском в глазах. Он медленно наклонился вперед, опершись локтями о стол, и сказал: — Вовчик, я о тебе всё, блядь, знаю. Ты думаешь, я не видел вас? Видел как ты, улыбался ей как дурак. В парке, у поликлиники. Она в белом халате, ты с ней рядом, и рожа у тебя была такая счастливая, что тошно. Думал, я не знаю, да? Думал, я слепой? — Ничего не было, — сказал Вова, и голос его прозвучал глухо, почти жалко. — Мы просто... Она просто... Ничего не было, блядь. Никита улыбнулся, встал со стула, медленно подошел к нему, и забрал сигарету из его пальцев, тот не сопротивлялся, только смотрел, как пальцы Кащея смыкаются на фильтре. Он поднес сигарету к губам, затянулся, наклонился к Вове и выдохнул дым в лицо. Вова не отодвинулся, сидел и смотрел, как дым окутывает его лицо, как запах табака заполняет ноздри. Никита посмотрел на него сверху вниз. Его глаза были спокойными, почти равнодушными, он затушил сигарету о край пепельницы, и не сказав больше ни слова, развернулся и пошел в комнату. Вова уставился на закрытую дверь. Потом медленно опустил голову, уперся локтями в колени и взялся за голову руками. Пальцы вцепились в волосы, и он сжал их в кулаки, потянул себя за корни. Мысль в голове была только одна: «Какого хуя? Какого, блядь, хуя он знает про Наташу?» Вова поднял голову, посмотрел опять на дверь, выдохнул, потер лицо ладонями, встал из-за стола, прошел в коридор, задел плечом косяк, подошел к двери в комнату, взялся за ручку и толкнул, дверь открылась с легким скрипом. В комнате было темно, только желтый свет от торшера в углу, освещал комнату, шторы были задернуты. Кащей лежал на полу, и расстелил на ковре что-то вроде старого пледа, положил под голову сложенную куртку вместо подушки, и лежал на спине, руки за головой, смотрел в потолок. Когда Вова вошел, он не повернул голову. Только чуть скосил глаза и сказал ровно: — Ложись на диван, я на полу посплю. Адидас замер, стоя в дверях, смотрел на Никиту, распростертого на полу, он не ответил, а просто посмотрел на диван, который был приготовлен для него, повернул голову на него, его грудь, которая поднималась и опускалась ровно, и в нем что-то щелкнуло. Он шагнул в комнату, стянул с себя треники, скинул их на пол, остался в одной футболке и трусах, и подошел к тому месту на полу, где лежал Кащей. Он опустился на колени, лег рядом, и положил голову на его грудь, лег и замер. Никита не двинулся, не оттолкнул Вову, не спросил, какого хуя тот делает. Он лежал и смотрел в потолок. Только его рука медленно, почти незаметно, опустилась и легла на плечо Вовы, и сжалась. Адидас лежал, прижавшись ухом к его груди, и медленно повел рукой по его грудной клетке. Пальцы его скользили по черной футболке, по ребрам, по выступам мышц, ощущая тепло и ритм дыхания. Он двигал рукой и остановился на середине груди, прямо над сердцем. — Между мной и Наташей ничего не было, — сказал Вова. Никита вздохнул. Медленно выдохнул и ответил: — Вова, не начинай, а? Адидас приподнял голову, опершись на локоть, и посмотрел на него сверху вниз. — Слушай, — перебил он, не давая Никите договорить, — Я говорю, что ничего не было. Ну, был поцелуй, только поцелуй, и всё, блядь, ничего больше. Вова замолчал, смотрел на его лицо, потом медленно поднес свободную руку к лицу. Два пальца легли на его подбородок, чуть сжали, приподнимая лицо вверх, заставляя смотреть прямо на себя. Адидас наклонился ближе, почти касаясь губами губ Никиты, и повторил с нажимом: — Ничего у нас, блядь, с ней не было. Слышишь? И поцеловал его. Вова вжался в губы Никиты, прикусил его нижнюю губу, и Никита дернулся, его рука, лежавшая на плече Вовы, скользнула вверх, на затылок, сжала мокрые волосы, и ответил, впуская язык Вовы в свой рот. Вова почувствовал, как внутри у него разливается что-то горячее, как стягивает низ живота, как дыхание сбивается. Он рванул вверх, перекидывая ногу через бедра Никиты, и сел на него верхом. Колени его уперлись в пол по бокам от его тела, и он навис над ним, продолжая целовать. Пальцами он вцепился в ворот футболки Никиты, рванул, но та не поддалась, и тогда он просто сжал ее в кулаке, притягивая его голову к себе. Суворов начал двигаться, надавливая бедрами на его пах. Он чувствовал, как руки Кащея скользят по его спине, по пояснице, сжимают через футболку, и это только подстегивало. Никита отвечал на движения, приподнимал бедра навстречу, сжимал пальцы на пояснице Вовы, и его дыхание стало чаще, прерывистее. Он оторвался от губ Вовы на секунду, чтобы вдохнуть, и выдохнул хрипло, прямо в лицо: — Ты, блядь… — но не договорил. Вова снова припал к его губам, заставляя замолчать. Он двигался всё быстрее, терся о пах Никиты через ткань спортивных штанов, чувствуя, как наливается член, как Никита отвечает на каждое его движение. Он целовал его, покусывал, водил языком по его губам, и его собственное дыхание сбивалось. Вова опустился его шею, жадно, с прикусами, оставляя влажные дорожки от челюсти до ключицы. Он вжимался губами в горячую кожу, его дыхание было прерывистым, бедра его продолжали двигаться, он прижался губами к уху, проговаривая, почти не разжимая губ: — Сьебемся отсюда нахуй. Куда угодно. Хоть в Абхазию, хоть в Грузию, хоть на край света, блядь. Лишь бы нас никто не нашел. Лишь бы этот пиздец остался здесь. Я больше не могу, не могу здесь оставаться, Никита. Я не вывезу. Я… я убью еще кого-нибудь, если останусь, или себя. Поехали сейчас, завтра. Пока не поздно. Скажи «да», блядь. Скажи, что поедешь. Слова лились из него, без остановки. Он сжимал пальцами плечи Никиты, впиваясь ногтями через ткань футболки, и продолжал шептать, уже почти не разбирая слов, срываясь на хрип и всхлипы. Никита лежал под ним. Он слушал этот бред, этот поток испуганной, отчаянной хуйни, и чувствовал, как тело Вовы дрожит от напряжения, как его дыхание сбивается, как он вжимается в него. Он поднял руку, без резких движений. Его пальцы легли на шею Вовы сзади, и сжались, и чуть оттянул голову Вовы назад, заставляя того оторваться от его шеи и посмотреть в глаза. Он смотрел на него снизу вверх, на его красные глаза, на дрожащие губы, и просто дернул Вову за шею вниз, к себе, и впился поцелуем в его шею, чуть ниже уха. Он его целовал с таким напором, с такой силой, что Вова дернулся и замер, а когда тот оторвался, на месте его губ уже горел засос. Никита поднял глаза на Вову и проговорил: — Поеду, Вова, куда скажешь. Хоть в Абхазию, хоть в Грузию, хоть в жопу мира. С тобой, ебанутым, поеду. Лишь бы ты заткнулся и перестал дрожать, как сука. Я с тобой, блядь. Понял? Никуда я без тебя не денусь. А теперь прекрати этот цирк и просто… будь здесь. Он не отпустил шею Вовы, его пальцы лежали на затылке, и он чуть погладил большим пальцем кожу, успокаивая, заставляя дышать ровнее. Суворов замер, он смотрел на него, чувствовал жжение на шее, там, где только что был поцелуй, он выдохнул, и опустил голову на его плечо, уткнувшись носом в его футболку. Он перестал двигаться, просто лежал на нем, сжимая его в объятиях, и дышал. И внутри него, впервые за двое суток, наступила тишина.