Ты позволишь мне быть твоим?

Шартрезовый цвет зелени ярко раскрывается на свежескошенной траве, чей запах чуть ли не дымкой рассеивается по пыльным дорогам. Листва густых дубов и акаций бережно окутывает тропинки, протоптанными жильцами местного народа. Не́где растут персиковые деревья, опыляя воздух вокруг своим приторно-приятным ароматом. Розы на заборах здешних домов лишь присоединяются к аркестру, а цветы белой сирени, что, на удивление, расцвела в июне, дирижируют песнями птиц и цыкад, прячущихся в кустах. Царсвующее лето в станице принесло с собой ту самую атмосферу, которой не хватало всю весну из-за холодов. Мясной паштет бесшумно падает в пустую миску. Уличный щенок, что все время прыгал у ног парня, радостно тяфкая старому знакомому, тут же подбегает к званному завтраку, жадно ломкая мордочку в свою тарелку, пачкая черный нос в наполненной массе. Коричневый короткий хвост лишь сильнее виляет из стороны в сторону, а аппетитные звуки чавканья смешиваются с желанием промурчать, точно кот, от чего радостный лай кажется чуть ли не рычаньем. Коготки коротких лап поочере́дно прыгают с места на место, оставляя за собой лишь щелчки и срке́б на старом асфальте. Серые пальцы быстро пробегают по поверхности воды, забирая из второй миски плавающие травинки, что были скошены местным садоводом. Стряхивая руку с мусором и потонувшими мухами в сторону, парень мягко почесывает щенка за ухом, пока тот на секунду предотвращает трапезу, со счастливыми глазами полными благодарности смотря в чужие черные очи. Вышедший голод и манящий запах паштета берут вверх и щенок снова укунается мордочкой обратно в чашку. Пару раз махнув на прощание рукой уже спине старого дружка, парень подбирает с земли шелестящий пакет с цокающими друг о друга бутылками внутри и быстро перебегает дорогу, пока подъезжающие машины с обоих сторон не приблизились. Цепляясь пепельной макушкой за низкорастущие ветки не распустившийся вишни, он слышит шум падающего грунта, который тот самый садовод готовит для посадки новой клумбы. Этим человеком была Ники, с цветом волос точно у ландыша и необычными красными радужками, как у мака. Миловидная девушка практически весь поселок обсадила этими посевами душистых соцветий, а про виноградовые узоры, что необычно сплетаются с рябиной, говорить и не стоит — практически каждый забор или без оконная стена дома покрыта лозами этой комбинации. В общем, девушка в растениях разбиралась лучше, чем кто-либо другой, вроде даже получила некую аспирантуру лаборанта-биолога, по крайней мере она говорила подобной формулировкой. Джаст вовсе часто отшучивался, что цветы она любит больше, чем людей. Конечно, это всегда было толикой юмора, но в каждой шутке доля правды. Девушке часто помогал Нео — парень, что любил работу с различными механизмами, начиная от, по его словам, простого сбора самооткрывающейся двери, до чуть ли не новой умной колонки. Джаст помнит, как иногда пересекался с ним, тот даже рассказывал о своих планах, да и видеолизировал воочию чертежи разных типов небольших механизмов: то автополивалки в виде пластиковых божьих коровок, что открывают крылышки и распыляют воду по растениям, то самолетающие электронные бабочки, что будут пролетать раз в пару тройку дней, распыляя порошковые удобрения. Кажется, он даже пу́гало хотел как-то обустроить, но, как Джаст запомнил, строение чучела было сложным, и нужен был совет Диамкея и Заквиеля, что тоже были профи в его деле. Только этого парня в последнее время не видно. На последнем скандале почти месяц назад он затих, а может вовсе уехал из станицы, решив, что отстаивать свою точку зрения и правоту уже нет смысла. Джаст не знает точно, он не любитель быть участником подобных тем для обсуждений. Проходя напротив резвившихся по пути детей, что небольшой компанией играют в мяч, иногда прячась по бока заборов от редко проезжающих машин, он ступает шлепанцами на заросшую траву новой тропинки. Хотя новой ее́ не назовешь — уже виднелся про́топ от нескольких месяцев ходьбы по одному и тому же месту от местных, что лишь сейчас нашли возможность проскочить от детской площадки к проложенному маршруту, нежели обходить все по двойке минут. Босую часть стопы щекотит неприятный лист одуванчика перед тем как он ступает на песочную землю старой детской площадки. Десткая площадка. Пожалуй, то место, которое он посещал чаще, чем собственный дом, хотя Джаст был редкостным домоседом. За долгие годы его жизни здесь эта детская погремушка никак не изменилась, лишь зачахла: горка, что была по пояс парню годилась сейчас только для тре́хлетних малышей; песочница, скорее правильно будет назвать травницей, где все песчинки просыпались на дорожку вокруг площадки, а в самой деревянной оболочке лишь обросшая трава и сорняки; недееспособная колесная качеля, сильно наклоненная в сторону, на ней уже небезопасно крутиться, один взгляд на нее заставляет обходить стороной; детские качалки в виде белых лошадок давно уже не белые, да и вовсе давно не лошадки, а оставшиеся еле узнаваемые очертания кобыл. И качеля. Та самая качеля, которая отправила его в нынешнюю жизнь. Та самая качеля, которую они сами чинили, реконструировали, перекрашивали и даже меняли цепи, чтобы подстроить их под собственный рост. Та самая качеля, что сделала основной прокрут в его детстве. Точнее не она, а тот, кто сидит рядом, с правой стороны. Беловолосый парень сидел на деревяшке, плавно покачиваясь вперед-назад на качели. Медленные, почти неподвижные метания все равно отдавали неощутимым ветерком для его локонов волос. Каскадно подстриженная прическа, точно вуаль, прыгала ему на лицо, кудрями цепляясь за белые ресницы. Из-за недавно срубленного дерева тень больше не укрывала их место площадки, отчего только кудри прятали его взгляд от безжалостных лучей солнца. Тонкая оверсайз футболка мятного цвета и шорты выше колена не чувствовали толчков от качания, точно были застывшими, как камень. Фарфоровая кожа слегка покраснела в области щек от жары и пе́кла, смольные глаза бегают по нагретому экрану телефона. Тонкие пальцы левой руки придерживают цепь качели, пока вторая рука лениво перелистывает какие-то слайды в смартфоне. Джаст на секунду замирает. Да. Он любит это место. Любит за то, что судьба сама дает ему возможность наблюдать за такой простой, но отчего-то близкой и душевной картиной. Нежно теребящее душу чувство ностальгии растекается по грудной клетке, заставляя уголки губ подняться в кошачью улыбку. Делая шаг, стуча стекляшками в пакете, серые глаза наполняются искрами, стоит Альфедову повернуть голову в его сторону. Этот усталый взгляд заскучавших ночных глаз для него был сравним с темнотой бесконечного космоса. Они скучали по нему. Скучали по Джасту. Блондин убирает телефон в карман шорт, не говоря ни слова, выжидая, когда пришедший наконец подойдет. Джаст достает из пакета фруктовый лед разных вкусов, отдавая один в руки друга. (А): Че-т ты долго. (Д): Да я щенка подкормил у магазина. Парень аккуратно вешает шелестящий пакет на выпирающую часть шурупа и закле́пки. Стеклянные бутыльки отдают звонкое столкновение с железной балкой качели. Удостоверяясь, что пакет наде́жно закреплен, Джаст шелестит упаковкой морозного льда, протягивая в чужую руку обе́ртку от мороженого. (А): А-а. Ну-у. Как Фарадей уехал, так все животные разбежались. (Д): Я так понимаю, Веназар так и не нашел всех? (А): Ага. К нему чуть ли не каждая пташка подлетела. Он у нас был своего рода Белоснежка. Ну или... Тушканчик, кто он там? (Д): Фене́к он был. Фарадей отроду любил называть себя феньком. Точнее любил, когда его так называли. Это приплелось к нему еще с детства, когда кто-то из ребят сказал, что же́лтые глаза парня, в сочетании с его шоколадными волосами, отдаленно напоминают фенька. Дословно, конечно, объективных фактов не последовало, но стоило кому-то высказать такую точку зрения, как многие согласились. Да и первые буквы из имен совпадают, так что к нему это привязалось если не хвостом, то ушами. К сожалению, он, чистой души человек, солнце в смрадной погоде, из компанейского и активного мальчишки вскоре стал односидящим в своих четырех стенах. Тяжелые слова, что он выгорел от нынешней обстановки и хочет уехать в город, чтобы заново прожить жизнь, ударили каждому в сердце не стрелой, а колом. Отговаривать его не стали, наглядно было видно его потерянное состояние и изнеможе́нный вид, словно иссушеным потоком жизни в станице. Джаст и Альфедов тогда в последний день его прибывания здесь помогали загружать в машину вещи, перебирая все по списку, которые Фарадей отчего-то любил вести. Пришлось даже отдельно выделять пару коробок под запасные книжки. На вопрос блондина: "У тебя типо здесь на все случаи жизни списки?" парень лишь усмехнулся и потер затылок, сказав, что "не на все, но на многие моменты". При погрузке последней коробки в транспорт Джаст предложил на прощание сделать совместное фото и, пожалуй, это было наилучшим решением в тот день. Стоявший посередине Альфедов закинул руки по плечи друзьям, феньку показывая сердечко, а второму приделывая рога, словно у черта. Джаст в объектив складывает жест "V", а Фарадей со слезами на глазах застенчиво машет кистью в знак прощания. (А): Да! Точно. Блин, а помнишь мы кинули ему последнюю фразу... Че-то такое.. Типо: "Давай, фене́к?" (Д): "Все, фене́к. Удачи там." (А): Да-а. Во-от. И фотку отдали. Ты хорошо тогда придумал, сделать два фото за раз. (Д): Согласен. (А): Стой. А-.. Подожди, где вторая фотка? Блондин откусывает холодную стужу от фруктового льда, что уже почти был съеден и растаян одновременно. Капли сока плавно стекали по деревянной подложке, а после пробегали марафон по пианическим снежным пальцам, падая на траву. Джаст завороже́нно наблюдает за этим, пытаясь то ли вспомнить где эта вторая фотография, то ли придумать ответ. (Д): Ну.. Не знаю? Наверно где-то у меня валяется. В любом случае на фотоаппарате она есть. (А): А. У тебя ж это.. Как ее бля... Ну карточка памяти. (Д): Сим-карта, да. О-! Кстати о ней... Перекидывая свое мороженое в другую руку он рассте́гивает на груди висящую сумку, доставая оттуда небольшую камеру. Протерев объектив о свои спортивные шорты он просматривает ее на наличие царапин. (Д): Давай сейчас сфоткаемся? (А): Ща? Да не, зачем? (Д): Давно не фотографировались вместе. Надо исправлять, дружище. (А): Серьезно? С мороженым, в самое пекло? Альфедов недовольно кидает взгляд на друга, переводя его плавно на свой фруктовый лед, а после смотря на жалящее землю солнце. Яркие лучи и свет выигрывают мимоле́тную игру в гляделки, от чего парень резко моргает несколько раз и морщит лицо. (Д): Почему нет? (А): Ну... Э-э... Давай тогда хоть в тень отойде́м. (Д): Да ладно тебе, это всего лишь- Щелчок ручного фотоаппарата перебивает Джаста, проводя свою секундую вспышку по попавшему в объектив пространству. (Д): -Фото. (А): Ало, бля! Нет, ну ты предупредил бы! (Д): Зачем? Фотоаппарат тихо гудит, дрожа в руке Джаста. Спустя пару секунд из тонкой трещины выдвигается цветная фотография, что ловит блики света от солнца своим глянцевым покрытием. (А): Ну, чтобы я хоть в какую-то позу встал нормальную. (Д): Да ладно тебе. Зато так будут живые эмоции. (А): Ага. И мое́ недовольное ебало. Несколько раз взмахнув листом фотографии в руке, Джаст всматривается на изображение. Они вдвоем сидят на качелях, полностью покрытые же́лтым светом лучей. Вокруг океан из ярко-зеле́ной травы и частых желтых одуванчиков, что еще не успели опушиться. На заднем плане та самая старая горка, а за ней пышные, густые кроны ветвей недавно посаженных деревьев. Джаст хитро смотрит в объектив, ухмыляясь своей уловке, его мороженое, в отличии от льда друга, еще не растаяло, а плотно сидело на деревянной палочке. Ядре́ный оранжевый цвет цитрусовой сладости ярко фигурирует на фоне его полностью черной футболки. Альфедов недовольно корчит взгляд на руку, где попадает в кадр его заляпанная от мятного льда кисть руки. Джаст тихо улыбается, слегка прикрывая веки глаз, словно смотря не на только что сделанную картинку, а на старый кинематографичный кадр. (Д): Да у тебя и в прошлый раз оно таким было. (А): С хуя ли, блять? Вчера, прошу заметить, я продемонстрировал всю свою победу на камеру с тако-ой улыбкой! (Д): Да-да. Альфедов протягивает левую руку к Джасту, требовательно смотря тому в глаза. (Д): Что? (А): Дай посмотрю, что хоть вышло. (Д): Так ты же не хотел фотографироваться. (А): Но в итоге-то ты сфоткал. (Д): Да-а.... Там пле́нки не было. Точнее краски. Все черное там. (А): Так краски или пле́нки? (Д): Я же говорю: краски. (А): Врешь же, че́рт! Джаст перекидывает фотографию в другую руку, убирая ее подальше от чужой руки. Альфедов лишь протягивает свою кисть к чужому плечу, старательно пытаясь хотя бы дотронуться до друга, что наклоняется против него. Перекидываясь сте́бами и дружескими упреками блондин соскакивает со своего места, желая уже силой отобрать фотографию. Джаст никогда не был плох на реакцию, поэтому тут же спрыгивает со своей качели, делая шаг вперед, в попытках ускользнуть от чужого хвата. Почувствовав в области стопы неприятную боль, словно пропитанную сотнями игл, он падает на землю сразу после рывка. Ще́ки тут же чещет трава, а в обвисшие пряди волос и брови попадает едкий песок среди газона, повезло, что вкус земли он не почувствовал. (Д): Тс-с... (А): Э-э-э! Альфедов подбегает к лежащему на траве другу, мягко дотрагиваясь до чужого плеча. Джаст, шипя под нос, облокачивается на локти, сминая ладони в кулаки, пытаясь проигнорировать резко накопившуюся боль в колене и всю ту же колющую в стопах. Помогая другу сесть на траву, Альфедов аккуратно выпрямляет чужие ноги, рассматривая покрасневшие колени, испачканную в зелени одежду, которую уже не отстираешь, и опухшую кожу стоп с мелкими покрасневшими пятнами. (А): Е-еба-ать, Джаст.. (Д): Ну-у.. Кхм.. Длинные прохладные пальцы блондина аккуратно касаются чужой кожи, что подавлена ударом и солнечном "ожогом". От неожиданности нога парня де́ргается, словно не ожидая прикосновения. Джаст закидывает голову назад, все так же недовольно шипя. (А): А-.. Блять. Извини. Че́, прям очень больно? Джаст, все так же с закинутой назад головой, покрасневшим лицом и бабочками в груди не находит сил посмотреть на обеспокоенное лицо Альфедова. То ли тень смущения от его прикосновения, то ли приятное чувство заботы блондина вскружило ему голову. А может он ударился не только ногами, но и головой. (Д): Терпимо.. Подбирая рядом упавшую чужую палочку от мороженого, Альфедов поднимается с корточек, подходит к качеле и забирает висящий пакет, скидывая туда все время держащие обе́ртки. Возвращаясь к парню, что уже остыл и нашел в себе силы посмотреть на него, он протягивает тому руку, готовясь перенять вес друга. С трудом помогая встать Джасту тот скидывает его руку на свою шею, обхватывая того за плечо. Прихрамывая на обе ноги парни медленно идут в сторону выхода с площадки, переходя на покрытую тенями от листвы дорожку. Резко обоим становится прохладнее, хоть духота и жара никуда и не собирались убегать. (Д): Знаешь, забавно, что я выше, а при этом ты меня на себе тащишь. Даже в такой момент любовь Джаста первым начать перепалку находит себе местечко. Альфедов уже по привычке закатывает глаза на чужую "очень остроумную шутку" и чрезмно "чутко подмеченный факт". (А): То, что я ниже, не значит же, что слабее. (Д): О-о. Может тогда на руках меня понесешь? (А): Слышь, пизди поменьше. Иначе сам поползешь до дома. Джаст немо фыркает под себя на слова друга, не решаясь спорить. Хоть они всегда вели подобные дружеские дискуссии по десяток раз на день, но у Альфедова давно уже выработалась привычка держать слово своих манипуляций. Он бы его и вправду оставил, скинув с плеча руку и ускоряя шаг вперед, вопреки своей помощи. Конечно, он бы вернулся, бурча под нос очередные недовольства, но его всегда в подобных случаях мучает "совесть".

***

С самого детства Джаст и Альфедов были неразлучны. Два ярких, пытливых ума, с самого раннего возраста тянулись друг к другу, будто два магнита, притягивающие и отталкивающие одновременно. Их дружба без пылких споров, рождавшихся из горячих сердец была бы неполной. В те годы их словесные поединки были настоящими битвами. Жажда доказать свою правоту, донести свою точку зрения билась в них с такой силой, что казалось, стены детской комнаты дрожали от их яростных доводов, а крики ударялись эхом и дрожью о железные заборы в округе. Их ссоры были полны колких фраз, как острые стрелы, летящие одна за другой. У каждого было свое оружие: Джаст – острый ум и дар убеждения, Альфедов – сарказм и умение находить слабые места в аргументации противника. Они друг друга стоили. Оба могли часами спорить о смысле жизни, о том, существует ли время или почему небо голубое. Их аргументы были серьезны, их позиции – непоколебимы. Но, несмотря на всю эту пылкость, в их глазах никогда не было злобы. Только искреннее желание понять, докопаться до истины, даже если эта истина отличалась у каждого из них. Точнее изначально была общая неприязнь друг другу, но мир словно сводил их воедино, каждый раз заставляя терпеть нового знакомого рядом, слушая его недовольный голос. Со временем, детская горячность начала уступать. Острые уколы сменялись шутками, а колкие фразы – дружеским стебом. Они все равно не научились слушать друг друга или принимать чужие точки зрения. Просто смирились, что все же каждый из них останется при свое́м. Но их споры перестали быть битвами и превратились в увлекательную игру умов, где победа не была самой целью, а лишь приятным бонусом. И эти споры, рожденные из юношеской страсти, стали неотъемлемой частью их дружбы. Они знали, что в каждом слове, даже в самой едкой шутке, кроется глубокое уважение и непоколебимая привязанность. В детском саду они так и не определились какой герой из их общего любимого мультфильма лучше. Во время школы друг другу они так и не доказали, что их любимый предмет важнее, чем тот, что любит другой. Во время просмотров фильмов, словно по иронии судьбы, им всегда нравились полностью противоположные персонажи. В играх, где нужна была командная работа, они всегда кричали друг на друга, надолго затягивая процесс прохождения. Даже готовя торт на один из праздников в станице, который поручил им Модди, они так и не определились с основой начинкой, измазав друг друга в тянущимся тесте, что уже не отмывался даже в кипятке, а потолки были забрызганы излюбленными апельсинами Джаста и люстра красовалась свисающей кожурой бананов, которые Альфедов, в порыве безжалостной битвы скалками, закинул наверх. На прошлой неделе они вовсе сделали каждый по папке с тридцать страниц, почему их любимый цвет — аргументированно лучше, чем другой, где больше половины были лишь ассоциации. Альфедов привел кучу моментов, где Джаст был точно, как капля яда с его излюбленным неоново-зеленым цветом, что режет глаза. Джаст же мусолил на страниц пятнадцать ассоциацию друга с голубым, всячески намекая на его якобы нетрадиционную ориентацию. Блондин же, то ли делая из себя глупого, то ли наоборот — артистично игнорируя эти шутки, пропустил все мимо ушей. Зато тот день проше́л продуктивно, занимая всего-то семь часов дискуссии. И ведь все это тянется с самого детства. Их сплела судьба: настолько разных, что полностью одинаковых. Внешность, характер, выбор — у них всегда все было полностью отличительно, словно черный и белый. Светлый и темный. Холодный и горячий. Но, почему-то, смотря на двух бурчаших друг на друга друзей каждый делал выводы, что они — две капли воды. Не только в их споре, где каждый повторяет тезисы друг друга, манеру речи и даже жестикуляцию, но и в обыденной, вовсе незаметной жизни. Альфедов, будучи добрым и одновременно прямолинейным, говорящий всегда мягким тоном свое́ мнение по поводу какой-либо ситуации, стал лишь складывать руки на груди и молча кивать, точно так же, как это делает Джаст, что старается держать свою точку при себе. Ну, если это, конечно, не Альфедов. Сам же Джаст, что ныне не страдает СДВГ, понахватался у блондина привычке что-либо крутить в руке, слушая чужие рассказы. Секби, общий друг ребят, так же знакомый с ними с детства, вовсе начал шутить над ними что те не то, что ссорятся, как женатики, но и вовсе повторяют друг за другом, как некие "соулмейты". Долгие годы слушая такие шутки со стороны брюнета парни просто каждый раз начинали одновременно показывать ему знакомый неприличный жест. Точнее показывал лишь Альфедов, Джаст же показушно морщил лицо, высовывая язык. Только вот, в последнее время один отмахивается рукой от этих шуток, а второй игнорируя отворачивается от Секби.

***

Летний день опустился на станицу, окутав ее ярким, золотистым светом. Где-то вдалеке, едва слышно, стучала лодка о борта деревянной кружки. Этот приглушенный, ритмичный звук, словно сердце мира, отбивал такт медленно текущего времени. Улица лишь оживилась, послышались громкие крики недавно приехавшего в деревню Рунека, что просит второго новичка, Леошу, прогуляться по набережной. На кухне царила атмосфера уютного хаоса. Откуда-то из спальни, через приоткрытую дверь, легкий, скользящий сквозняк от кондиционера касался пола, принося с собой легкую прохладу, контрастируя с общим теплом дома. Воздух был пропитан ароматом тыквенного пирога, чей запеченный, сладкий дух, казалось, сам собой притягивал к себе. Обсидиан, с его вечно горящими идеями, недавно начал экспериментировать с новыми добавками. Сегодняшний вечер был посвящен одной из таких новинок – черничной добавки в пирог, который он сделал специально для Альфедова, что колотит ромашковый чай гостю, который помог бы успокоить нервную систему организма на недавнюю аллергию. Джаст, напротив, сидел лицом к окну, погруженный в свои мысли. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, туда, где золотое солнце застыло на небе. Он мягко потирал свою набухшую стопу, покрытую прохладной, намазанной мазью от аллергенной реакции. Альфедов, еще до того как Джаст устроился за кухонным столом, кинул ему на столешницу заветный тюбик. Именно в эти моменты, когда блондин проявлял такую заботу, когда мелочи, казалось бы, незаметные, всплывали на поверхность, Джаст чувствовал, как что-то теплое разливается по венам, подобно дурманящему вину. Альфедов помнит. Помнит о его колющей аллергии на одуванчики, о том, как этот цветок, казавшийся безобидным, причинял ему дискомфорт. Это осознание, повторяющееся сотый раз за все время их знакомства, каждый раз трогало его до глубины души. В этой тихой кухне, под аккомпанемент лодочного стука и ле́гкого сквозняка, между двумя друзьями рождалась особая гармония. Гармония, сотканная из заботы, воспоминаний и аромата тыквенного пирога. Гармония, в которой даже аллергия на одуванчики могла стать поводом для нежности. Это был не его дом. Не та пустая коробка из воспоминаний, где на кухне кисла гора посуды, а по углам оседала отцовская тоска — горький запах одиночества, оставленный родителями, которые променяли скрипучие половицы на гул городских проспектов. Тот дом давно стал склепом чужих вещей. Здесь же пахло иначе. Джаст глубоко вдохнул, закрывая глаза. Это была не стерильная чистота новостроек, от которой першит в горле запахом озона и дешевого пластика. Воздух здесь дышал теплом старой деревенской печи: сухим духом травяного сбора, чуть подгоревшим молоком и древесной пылью. Казалось, само время внутри этих стен текло медленнее, вязко и сладко, как майский мед. На холодильнике, подобрав под себя лапы так, что стала похожа на идеально круглый пуф, спала кошка. Она не просто мурлыкала — она вибрировала всем телом, издавая низкий, утробный звук, который вступал в странную гармонию с тишиной. В этом доме не было старого пузатого радио на подоконнике, о котором услужливо шепнуло воображение, пытаясь дорисовать идеальный уют. Альфедов предпочитал минимализм: гладкие поверхности, прямые углы, холодный блеск хрома. Стиль дорогой безупречности, который обычно вызывал у Джаста лишь желание задернуть шторы и никогда больше не видеть этот дневной свет. Но сейчас металл казался теплым. На столе исходил паром электрический чайник. Джаст принимает из рук хозяина тяжелую керамическую чашку. Горячие бока обожгли ладони, возвращая в тело жизнь. Первый глоток прокатился по горлу жидким огнем. И вместе с ним пришло это чувство. Дежавю. Ощущение дна. Того самого твердого дна, когда после долгого падения ты наконец перестаешь лететь сквозь пустоту и понимаешь — опора нашлась. Ему не нужно было контролировать дыхание, подбирать слова или следить за тем, как падает тень от его ресниц. Здесь можно было просто быть. Выдохнуть ту ледяную броню, которую он носил на себе годами, и позволить спине расслабиться, прижавшись к невидимой защите. Он бы не ушел отсюда даже в райский сад, будь такой выбор Дело ведь действительно было не в геометрии пространства, не в идеальных стыках кухонного гарнитура и не в аромате сушеных яблок. Дело было в том гравитационном поле, которое создавал человек напротив. Дом — это не стены, удерживающие крышу над головой. Дом — это тот единственный во вселенной человек, чье присутствие делает безопасным любой шторм. Место, куда хочется возвращаться не потому, что там ждут твои вещи, а потому, что там ждешь сам себя — настоящего, уставшего, которому больше не нужно никому ничего доказывать. И этим человеком был именно он. Альфедов. (А): А? Блондин не поворачиваясь телом к другу лишь слегка склоняет голову в бок, нарезая очищенные кусочки персика для себя. Кладя их на одну тарелку вместе с помытым щавлем, который, почему-то, Джаст готов был есть килограммами в чистом виде, он ставит тарелку на стол, интересующе глядя на парня. А ведь Джаст ничего не говорил. Он молчал, лишь про себя амурно повторив его имя. (Д): Я-я.. Говорю: ручку принеси. Островатые уши парня слегка розовеют, тот тут же находит отговорку, чтобы блондин не успел его разглядеть. Тот ничего не спрашивает, видимо все же умотался с пекла на улице. И ведь Альфедов — это ходячий парадокс, человек с двумя противоположными термодинамиками. С одной стороны, его тело отчаянно протестует против тепла. Жара для него — не просто дискомфорт, а физическое истощение: она заставляет кожу лосниться от пота, выбивает почву из-под ног головокружением и превращает мысли в густой кисель, который он терпеть не может, лишая способности ясно соображать. При этом внешне он выглядит как самый обычный парень, по которому никак не скажешь о такой острой метеочувствительности. Но именно его любовь к свежему воздуху и запрягла Джаста на ежедневные прогулки по улице, которые парню были не по душе. Зато по душе был Альфедов. Но стоит прикоснуться к блондину и физика перестает работать привычным образом. Под слоем влажной от жары кожи скрывается мистический холод. Запястья Альфедова словно покрыты тонкой корочкой морозного воздуха, точно он только что вынул руку из сугроба или окунул ее́ в ледяную воду родника где-нибудь в Карелии. Если кто-то проверяет ему температуру, градусник показывает пугающе классические значения, а прикладывая ладонь ко лбу — все та же приятная прохлада. Однако сам Альфедов при этом чувствует себя абсолютно нормально. Его не знобит, у него нет лихорадки или упадка сил — эта пронизывающая стужа является его естественным состоянием покоя. Он прохладный не потому, что болен, а потому, что таков его внутренний климат-контроль. Кажется, будто внутри него работает скрытый механизм глубокого охлаждения, который питается внешним теплом, перерабатывая духоту улиц в эту внутреннюю, дымчатую изморозь. Это было естественным плюсом для каждого, в особенности для Альфедова. Да и Джасту было спокойнее, что его близкий человек, что не переносит жару — спасается своей прохладной. Но был и минус. Из-за этого контраста люди инстинктивно тянутся дотронуться до него в жару — просто чтобы убедиться, что человеческая кожа может быть такой обжигающе холодной. Что-то внутри неприятно елозило с головы до пят, когда Кэтрин, что была Альфедову точно сестра, по словам девушки, спокойно облокачивалась о него, как о подушку. И ладно, возможно таковым отношением к девушке и было у блондина, да и Джаст давно ее́ знает, но когда малознакомый человек только поселившийся в станице начал вешаться тому на шею, точно лучший друг — сердце колотило барабаном, а руки чесались выпихнуть розоволосое, громкоговороливое недоразумение обратно в город. Джаст не знает, нарошно ли Рунек так бегает вокруг его Альфедова или просто пове́лся на приятную атмосферу блондина, которая когда-то зацепила и самого Джаста. Просто в подобных ситуациях, когда Альфедов с распросте́ртыми объятиями встречает этого чудака, резко появляется желание выпросить у Клеша пару мышей с крысами, чтобы подкинуть их новичку. И ведь Джаст в такие моменты на удивление не мог держать язык за зубами. Всегда находил какой-либо повод начать разговор с другом по поводу Рунека, да завуалированно сказать, что тот так себе компаньон. Но Альфедов же его защищал и даже отшучивался, мол ревнует ли его Джаст. А Джаст всегда молчал. Джаст всегда ревновал. Альфедов кидает ручку на стол перед парнем, взяв ее́ с подоконника напротив, где лежали журналы, сканворды, нанограммы и прочие прописные головоломки. Тут же вспоминаются дни, когда раз в тройку дней приходит Секби, рассказывая что-то про жизнь с Клешем; Дядю Альцеста, что не смотря на свою большую разницу в возрасте между ними, все равно нашел общий язык, да настолько общий, что вместе с Хевилом устраивают на кухне Альфедова бои плевками компота, который приносил Сантос. Сам же Альфедов лишь подшучивал в моментах, не зацикливаясь на будущей уборке, пока Джаст изредка посматривал на их общую компанию с теплом внутри, решая журналы. Пытаясь придумать как прогнать Альфедова с его же кухни, Джаст рассматривает ручку, стуча ею о стол. Не успев и слова сказать, как блондин мельком съедает кусочек персика и, ще́лкая пальцами, идет к выходу. (А): О! Тут это.. Ща. Пару минут. Пару минут. Джасту этого более, чем достаточно. Как только хозяин дома вышел за дверной проем кухни в коридор, отрезая волну жара, тишину комнаты прорезал сухой, торопливый звук. Правой рукой Джаст расправлял на столешнице скомканный бумажный квадрат фотографии, который все время сжимал в ладони эти пару часов. Фотография помялась так сильно, что глянец пошел мелкими трещинами. Движения парня были аккуратными, почти хирургическими: он методично разглаживал складки большими пальцами, стараясь вернуть снимку хотя бы подобие изначальной формы. Бумага сопротивлялась, топорщась острыми уголками, но постепенно поддавалась, превращаясь из комка в плоский прямоугольник. Закончив, Джаст хватает узкое белое поле рамки. Склонившись головой к столу, чтобы скрыть написанное, если кое-кто вдруг войдет, он быстрым почерком вывел несколько слов. Чернила легли неровно, впитываясь в потревоженную бумагу, выдавая его боязливую спешку. Едва поставив точку, он замер на долю секунды, вслушиваясь в тишину квартиры. Сбоку стоял второй столик — низкий, приставной. Джаст резко качнулся на стуле к нему. Пальцы нащупали край его собственной сумки, стоявшей у ножки стола. Звякнула металлическая собачка молнии. Парень де́рнул бегунок вниз, сунул руку внутрь по самое запястье и вытащил пухлый альбом для фотографий. Тот был совсем небольшим, размером ровно с ладонь, с потертым бархатным корешком, который мягко промялся под тяжестью вложенных снимков. Не вставая с места, Джаст положил альбом на колени. Ловко проворачивая его одной рукой, он пролистал плотные картонные страницы до самого конца, пока не уперся в твердую заднюю обложку. Свободных мест больше не было. Тогда он аккуратно поддел ногтем последний защитный лист кальки, подсунул под него свежерасправленную фотографию и плотно прижал ее́ к странице. Снимок лег криво, захватив краем предыдущую карточку, но надежно спрятался между страницами личного архива. Тихо захлопнув альбом на заклепки, с бешено бьющимся сердцем в груди он аккуратно кладе́т его на стол, словно тот сделан из хрусталя. Теперь осталось дождаться, когда придет Альфедов. И тот не заставил себя долго ждать. (А): На. Бледные руки протягивают Джасту белый конверт с розовыми узорами, точно из средневековья, угол конверта запечатан печатью, покрытый золотой краской, которую продавал только Джей. Джаст не сразу понимает, что делать, непонятливо косясь на друга, прожигая глазами конверт. (А): Держи. Альфедов же больше начинает нервничать, голос не дрожит, а по его лицу и не скажешь, что что-то не так. Но Джаст чувствует — здесь что-то особенное. Он аккуратно берет конверт, сжимая его в руке, не решаясь открыть. (А): Ну? Открывай. В этот раз его голос дрогнул, а скинувшие на грудь руки уж точно не показывали его недовольство, а скорее бушующее волнение. (Д): Нет. Ты первый. (А): Че́? Джаст стучит по столу рядом с альбом пару раз пальцем, переводя внимание блондина. Тот, точной реакцией Джаста на конверт, протягивает руки к альбому. Переводя интересующий взгляд на друга он словно пытается вычитать в его взгляде что там, ведь первоначальная обложка не позволяет увидеть первое фото. Джаст лишь нервно кусает губу, пытаясь хитро улыбнуться, как он обычно умеет, но лишь отводит взгляд, показывая покрасневшие уши. У обоих парней сердце бье́тся о стенки ле́гких, кровь, кажется, остановилась в щеках, а горло стягивает что-то дышащее. Альфедов, пытаясь скрыть дрожь в руках, плавно открывает закле́пку, что цокает в их комнатной тишине. Даже кошка навострила уши и расширила свои медовые глаза на них, предвкушая будущее. Снимок запечатлел кухню, залитую мучной пылью. На переднем плане возвышается торт — монумент кулинарного поражения. Коржи разъехались в разные стороны под тяжестью кривой шапки крема, а бока украшают неаккуратные подте́ки ягодного джема. Выглядит он так, будто пережил небольшое землетрясение. Но спор был не о форме, а о начинке. Альфедов настаивал на банановой прослойке, Джаст требовал апельсиновый слой. В итоге они сошлись на каком-то чудовищном компромиссе, который пах жже́ным сахаром и кислятиной. Результат получился настолько уродливым, что есть его было почти оскорблением для глаз, но внутри тесто вышло удивительно нежным. Они корчат одинаково недовольные, надутые лица. Альфедов показывает знак дизлайка, держась за волосы Джаста, пока тот так же держит чужие пряди. От второй фотографии словно пошел запах того самого пыльного мела. Процесс окрашивания волос пошел наперекосяк еще на этапе смешивания пигментов. Пыль от цветных мелков стояла в воздухе густым туманом, оседая на ресницах и одежде. Альфедов сидит на бортике ванны со свежепозеленевшем блондом, кончики которого приобрели ядрено-зеленый оттенок болотной тины. Рядом стоит Джаст: его смоляные волосы теперь отдают мертвенно-голубым, словно их окунули в разбавленные чернила, а по щеке тянется широкая зеленая полоса, которую он забыл смыть. Оба выглядят как жертвы неудачного химического эксперимента или, как сказали Клайд с Босом, — сбежавшие клоуны. Они смотрят друг на друга с тихим ужасом осознания, боясь пошевелиться, чтобы краска не потекла за шиворот, пока один из них дрожащей рукой нажимает кнопку спуска на стареньком фотоаппарате. Это самый уютный кадр хаоса. Большая кровать, сбитое в кучу одеяло и кошка — наглая трехцветная морда, которая считает любую горизонтальную поверхность своей собственностью. Она развалилась на самой середине подушки, выпустив когти в наволочку. С другого края этой же подушки отчаянно цепляется Джаст. Он пытается выдернуть свою долю спального места из-под кошачьего живота, обхватив ткань руками и ногами, и рычит сквозь стиснутые зубы. Альфедов сделал этот снимок втихаря, лежа на полу с камерой. Чтобы остаться незамеченным, он высунул вторую руку из-за угла пастели и показал в объектив указательный палец — классический жест «я слежу за вами». Фотография ловит идеальный момент паритета: человек явно сильнее кошки физически, но уступать мягкое место не собирается никто. Групповое фото, которое должно было стать символом праздничного духа. Вместо этого оно напоминает протокол задержания подозреваемых крайне суровых лиц. Альфедов, Арлабус и Душенька стоят плечом к плечу посреди гостиной, облаче́нные в нелепые плюшевые костюмы оленей с болтающимися тряпичными рогами. У всех троих лица выражают одну и ту же эмоцию — глубокую скорбь и желание провалиться сквозь землю вместе с пришитыми красными носами. Они похожи на заложников Санты, в которого одели Дядю Неркина. Но если присмотреться к нижнему краю снимка, становится виден пол. Там, сидя прямо на паркете, хитро скалится Джаст, держа камеру на уровне колен. А рядом с ним сияет широченной улыбкой Молвин — именно эти двое полчаса назад силой натягивали рога на головы друзей, обещая, что это будет «очень весело» и «для семейного чатика станицы». И судя по тому, как довольно блестят глаза Джаста, щелкая затвором, месть удалась идеально. Множество фотографий сменялись друг за другом. Здесь были не все, фотографии слишком мало, но даже так есть те, что были сделаны в детстве, купаясь в одной речке. Пара фотографий спящего Альфедова на математических уроках и скучающего Джаста на гуманитарных парах. Но было одно фото. Мятое. Сидя на качелях парни едят фруктовый лед. На правой качеле Альфедов, недовольно мямлящий что-то под нос, слева — Джаст, что делает фото втихаря от друга. Оба держат мороженое своих любимых вкусов, которое за долгие годы так и не изменились, даже больше — других они и не пробовали. Солнце светит на них точно на зеркало, а фон кажется расплывается от жары. Он уже видел такую фотографию в самом начале альбома. В их первый день встречи все было точно так же. Только отличие лишь в цвете качели, их росте и детской ненависти друг к другу. Но эти обе фотографии были одинаковые. Нет. Было еще одно отличие — кривой подчерк на сегодняшнем фото. Альфедов протирает кистью глаз, капля слезы течет по щеке, он размазывает ее по мраморной коже, чтобы та не успела упасть. Близко стоя́щий к соседу стул позволяет положить блондину свою кучерявую голову на плечо Джаста. Закручивающиеся пряди белых волос, словно живя своей жизнью, змейкой оборачивают черные волосы, формируя вихри сердец. Джаст облокачивает свою голову о чужую, что легла на его плечо. Пара черных глаз смотрят на жаркую, чарующую пару слов. Одни спешно написаны на помятой фотографии, другие — на аккуратно выгравированном почерке в письме конверта. Они молчат, ничего не говоря. Джаст мягко целует белокурую макушку. Альфедов вдыхает запах чужого шампуня из фиалок.