Бог пустоты. Абсолютная тьма

Сакура пролежала в руинах Конохи три дня. Она не двигалась. Не ела. Не пила. Она просто смотрела в серое небо, где пепел падал снегом, оседая на её разорванном кимоно, на её голой коже, в её волосах. Место, где когда-то была величайшая деревня шиноби, теперь представляло собой воронку диаметром в несколько километров — ровную, стеклянную, поглощающую свет. На третий день её нашли выжившие — беженцы, возвращавшиеся, чтобы похоронить мёртвых. Они узнали Харуно Сакуру, медика, героя. Они увидели её состояние и отвернулись от стыда. Она была беременна. Это было очевидно — небольшой выпуклый живот, третий месяц. Ребёнок от насилия. От монстра. От Бога Пустоты. — Убейте меня, — прошептала она, когда они подняли её, дали воды. — Сакура-сан, — заплакала медсестра, узнавшая её. — Не говорите так... — Убейте, — повторила она, и её глаза были пустыми, чёрными дырами. — Или я сделаю это сама. Но она не смогла. Руки не слушались. Тело предательски боролось за жизнь, за плод внутри. Её увезли в бункеры под руинами, где прятались остатки сопротивления. Они кормили её, лечили сломанное запястье, следили за беременностью. Она не говорила. Не смотрела на людей. Она существовала как тень, как призрак своей былой славы. Каждую ночь она просыпалась криком, чувствуя его руки на себе, его дыхание в ухе. ПТСР. Травма. Она была сломана окончательно. Наруто наблюдал за ней из Камуи. Он не показывался. Он просто смотрел через пространственные воронки, которые открывал в воздухе над руинами. Он видел, как она росла, как живот округлялся, как она кормила ребёнка после родов — мальчика с пепельными волосами и одним фиолетовым глазом, унаследованным от отца через силу Риннегана. Ребёнок кричал. Наруто слышал это в Камуи. Он не приходил. Не забирал их. Не убивал. Он просто... наблюдал. Это было его развлечение. Его единственная связь с миром, который он уничтожил. Ему было двадцать лет. Потом двадцать пять. Тридцать. Время в Камуи течёт иначе, но он не старел. Риннеган и чакра Курамы делали его бессмертным. Он был богом, запертым в собственном творении. Он уничтожил всё. Все пять деревень. Все маленькие государства. Всех шиноби. Мир стал пустыней, населённой выжившими, которые боялись произносить его имя вслух. Он был всемогущим. И он был ничем. Призраки, которые преследовали его с девятнадцати лет, не уходили. Они стали громче. Какаши шептал ему каждую ночь: «Ты предал нас». Цунаде кричала: «Ты монстр!». Гаара молчал, но его взгляд был обвиняющим. Наруто пытался уничтожить их — использовал техники, чтобы вытеснить иллюзии, но они возвращались. ПТСР. Психоз. Шизофрения, вызванная семью годами одиночества в пустоте и последующими десятилетиями власти. Он разговаривал с самим собой. С Курамой, который давно сошёл с ума от одиночества. С Обито, которого он воскресил в своей голове как воображаемого друга. — Я сделал правильный выбор? — спрашивал он. — Ты сделал единственный возможный выбор, — отвечал Обито в его голове. — Мир был гнилым. Ты его очистил. — Но я одинок. — Боги всегда одиноки. Ей был тридцать один год, когда она решилась. Сакура выглядели старше своих лет. Волосы седые, лицо изборожденное морщинами от стресса, тело истощённое. Её сын, Каито, был двенадцатилетним подростком с её глазами и его силой. Она скрывала его от мира, боясь, что Наруто заберёт его. Но она знала: рано или поздно он придёт. И она решила закончить это. Она оставила Каито с выжившими, сказав, что идёт за медикаментами. Она пошла к центру воронки — к тому месту, где когда-то была Башня Хокаге. — Наруто! — крикнула она в пустоту. — Я знаю, что ты слышишь! Выходи! Тишина. — Я пришла с предложением. Или пришла умереть. Твой выбор. Воздух закрутился. Спираль раскрылась, и он вышел. Он не изменился. Всё такой же высокий, тощий, с пепельными волосами и двумя разными глазами. Он выглядели точно так же, как в тот день, когда уничтожил Коноху. Бессмертный. Замороженный во времени. — Ты постарела, — сказал он, глядя на неё. — А ты нет, — ответила она. — Как и ожидалось от бога. Она сделала шаг к нему. — Я пришла не молить. Я пришла сказать: кончай это. Убей меня. Убей всех. Или... вернись. — Вернуться? — он рассмеялся. — Куда? В мир, которого нет? — В мир, который можно построить. Мы выживаем. Мы восстанавливаемся. Без шиноби, без войн. Просто... люди. — Люди, — он презрительно фыркнул. — Люди слабы. Люди предатели. — Ты не человек? Он замер. — Я... не знаю, — честно сказал он. — Я не чувствую себя человеком. Я не чувствую... ничего. — Тогда почему ты смотришь? — спросила она. — Почему ты наблюдаешь за мной за всё эти годы? Почему не убил? Он не ответил. — Ты хочешь быть человеком, — сказала она. — Ты хочешь, но боишься. Боишься боли. Боишься одиночества. Боишься смерти, даже будучи бессмертным. — Заткнись, — прошипел он. — Нет, — она сделала ещё шаг. — Ты заперся в Камуи, потому что там безопасно. Там никто не может тебя предать. Но там никто не может тебя и полюбить. — Я не нуждаюсь в любви! — Тогда почему ты плачешь ночами? — крикнула она. — Я слышу! Через воронки! Я слышу, как ты кричишь во сне! Наруто сделал шаг назад. Его лицо исказилось. — Ты... ты слышишь? — Да. И я знаю: ты страдаешь. Ты не бог. Ты испуганный мальчик, который так и не вырос. Он взревел — не человеческим голосом, а голосом зверя, голосом Курамы, голосом безумия. Он схватил её за горло, поднимая в воздух. — Ты хочешь смерти? Я дам тебе смерть! — Давай, — прошептала она, улыбаясь сквозь сжатую трахею. — Но сначала... посмотри мне в глаза. Он посмотрел. В её глазах не было страха. Не было ненависти. Было... сострадание. — Я прощаю тебя, — прошептала она. — За всё. За Коноху. За изнасилование. За мучения. Я прощаю. Наруто замер. Это было хуже, чем ненависть. Хуже, чем страх. Это было... принятие. — Не смей, — прошептал он. — Не смей прощать меня. Я не хочу прощения. Я хочу... — Чего ты хочешь? — спросила она. Он не знал. Он хотел, чтобы она ненавидела. Чтобы она боялась. Чтобы он был властен. Но её прощение лишило его власти. Оно сделало его снова человеком. Уязвимым. Слабым. — Нет, — прошептал он, и его пальцы дрожали на её шее. — Нет, нет, нет... Он не мог убить её. Он опустил её, отступил, схватился за голову. — Уходи, — прошептал он. — Уходи и никогда не возвращайся. — Я уйду, — сказала она, потирая шею. — Но ты останешься один. С призраками. С пустотой. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Наруто стоял посреди руин, одинокий бог, победивший мир, но проигравший себе. Он вернулся в Камуи. Он сидел на каменной платформе, глядя в серую бездну. Призраки окружали его — Какаши, Цунаде, Гаара, миллионы тех, кого он убил. Они не говорили. Они просто смотрели. — Что мне делать? — спросил он их. Тишина. — Скажите мне! Что мне делать?! Тишина. Он понял: они не призраки. Это было его отражение. Его вина. Его пустота. Он поднял руку, направив её на своё сердце. — Чибаку Тенсей, — прошептал он. Миниатюрная чёрная сфера появилась в его груди. Она начала расти, поглощая его изнутри. Он не сопротивлялся. Он улыбнулся — впервые за десятилетия искренне, с облегчением. — Наконец-то, — прошептал он. — Покой. Сфера поглотила его полностью. Не оставив тела. Не оставив души. Просто... пустоту. В мире, за пределами Камуи, Сакура подняла голову. Она почувствовала что-то — холодный ветер, дующий из ниоткуда. И тишину. Настоящую тишину. Она знала: он ушёл. Мир остался разрушенным. Люди выживали. Её сын рос, не зная отца, не зная насилия, которое его породило. Сакура стала старейшиной нового поселения. Она учила людей медицине, помогала рождаться детям, хоронила мёртвых. Но каждую ночь она просыпалась в холодном поту, чувствуя его руки на себе. И она знала: прощение не излечивает. Прощение просто делает боль терпимой. Она дожила до шестидесяти, увидев внуков. Она умерла спокойно, глядя на закат. А где-то, в сером пространстве между мирами, пустота продолжала существовать. Без Наруто. Без надежды. Просто... пустота. Нет счастливого конца. Нет искупления. Только выживание. Только тишина. Только пустота, которая остаётся, когда боги умирают.