Сентиментальность

Дешёвые сантименты. Вечерний лес подёрнут огнём зарева, рубленным на жирные тени деревьев, кустов, камней. Что-то пощёлкивает птичьим в чаще, покрякивает и увязает в болотной трясине тишины. Надламывается с хрустом ветка. Шуршит трава от метущего по низине ветра. Тень Шикамару отпечатывается на лесном покрывале обликом старика: сутулые плечи, неспешная походка, комковатые очертания формы, больше похожие на мешковатую одежду. Когда он идёт сюда, он и впрямь чувствует себя старцем. Дешёвые сантименты. Он бы мог сказать, что помнит каждое дерево здесь — да он не помнит. Мог бы сказать, что отличает каждую птицу по чириканью — да не различает. Лес Нара просто теплится ощущением какой-то детской ностальгической привязанности, залитой фальшивым солнцем беззаботных чувств. Разве он вообще проводил тут время в детстве? Сложно сказать. Вся информация со временем подтирается до выцветших строчек, становится неясными очертаниями, как круги света под плотно закрытыми веками: чувствуешь тепло, реагируешь на свет, но что за ним?.. За ним — дешёвые сантименты. Он доходит до камня. Смотрит на него, силясь вспомнить, как давно он здесь: целый валун, изломанный, природно обтёсанный, собирает на все выступы тёмную листву с прошлого года, облепляется мхом. Устаёт идти. Присаживается на него, выдыхает с эханьем. Сквозь густую крону пестреет оранжевый свет заката. Колышется, загораживается, рябью бросает тени от листвы. Хорошо. Шикамару моргает, щурит глаза на солнце. Почему-то вспоминает, что хотел бы быть котом и вечность лежать на тёплой черепице чьей-нибудь крыши, переваливаться лениво на спину, потягивать лапки. Бесконечно спать. Хорошая бы жизнь у него была бы тогда. Хорошая. Он прикрывает глаза на пару секунд, просто чтобы послушать спокойствие леса, шелест крон, потеплится и впрямь как кот на солнышке. И открывает глаза, когда его трогают за локоть. — Дедуль, вставай давай… Боже, ты каждый раз сюда будешь приходить?.. Вместо тёплого света — холодный, лунный. Чертятся длинные тени от стволов деревьев в полумгле ночи. Ухает сова. Шикамару промаргивается вяло, сонно, потерянно. Шарит глазами по окружению, будто что-то ищет, натыкается на собственные ладони поверх коленей. Морщинистые руки с пигментными пятнами. Дрожат узловатые пальцы, дряхлеет кожа. Шикамару размыкает рот — да забывает, как говорить. Чмокает беспутно сухими губами, изламывает практически выпавшие брови на неровном лбу, машинально тянет свою нестойкую ладонь поверх чужой — крепкой, сильной, молодой. — Дедуль, вставай. Ночь на дворе. Тебе пора баиньки. Давай “топ-топ”. Вот так, давай, ух… поднимайся… Где дом-то помнишь или как обычно?.. Шикамару оглядывается растерянно за плечо, шарит плоховидящим взглядом по фигуре рядом. Он уже дед? Сколько лет прошло? А как жизнь-то успела пройти? Шлёпает бессвязно пальцами по чужой руке, вглядывается. Светлые волосы. Прямо, как у его жены. Ох, Темари… Он помнит как он прикрыла глаза, ложась рядом с ним, а на следующее утро не открыла. Помнит её молодое фото в рамке с чёрной ленточкой, помнит молодых на коленях в зале. Дети. Внуки. Сколько лет прошло?.. Он же вот, шёл молодым по лесу… Чиркал зажигалкой в кармане, грелся на солнышке. В темноте не различить цвет глаз напротив. Кто-то смотрит тёмными глазами, кажется, кривит рот. Шикамару обмирает взглядом. Смыкает с промедлением дрожащие губы. А затем — улыбается по-стариковски. Кажется, как и всю жизнь до этого. — Внучек… Шикосен… Ох, что же это я… Загулялся. Пойдём домой. Тень хмыкает, цокает звучно языком. Качает головой. Шикамару опирается на его сильную руку, поднимаясь. Машинально хлопает подле себя в поисках трости, находит что-то крючковатое, обхватывает в пальцах. Шоркает тяжёлым шагом вслед за высокой фигурой. Под конец жизни становишься ужасно сентиментальным. Не помнишь половины, но чувствуешь, идёшь вслед за отголосками старых чувств незнамо куда, водишь слепо руками, надеясь найти то, что искал. И не находишь. Они бредут по ночному лесу. У Шикамару теперь совсем тяжёлые ноги, горбатая согнутая спина — ни следа от его роста и силы. Пока идёт, бормочет бессвязно, чуть смеясь: — Это всё сантименты… Знаешь, когда стареешь… Да, сантименты. Уже ничего не знаешь, только чувства, как солнечные зайчики… Они бегут куда-то вперёд, ты за ними, а потом… а потом… Шикодай?.. Сын, ты чего молчишь?.. Ох, Темари заругает нас… ой заругает… Лунные свет рябью стелется по лицам, лесному настилу. Хрустят ветки, шуршат листья. Лес расступается, показывается поле за ним, далёкие огни деревни. Шикамару опирается на трость, шлёпает бессильно ладонью — нужно передохнуть. И сильная рука выскальзывает из-под неё. — Прекращай таскаться, а. Сил уже нет, всё равно тащишься, пентюх старый. Шикамару дышит тяжело, сквозь рот, моргает замедленно. И вправду — пора завязывать. Куда ему, старику. Он и сам не помнит, зачем приходит. Что ищет. Что за лес. Дешёвые сантименты. Вдруг — спереди начинает метаться полоска света, растягиваться до круга. Какая-то темноволосая фигура замирает, останавливает луч света, а затем — бегом. — Деда!.. Боже, ты напугал!.. Ты в порядке?.. Шикамару поднимает, щуря глаза, голову, прикрывается ладонью от яркости. — Вы кто?.. — Я твой внук, Шикосен! Дед, я на десять минут тебя оставил, а!.. Зачем пугаешь?.. Пойдём домой, уже все обыскались!.. Тень тянет руки к нему, но он не настолько стар — шлёпает неожиданно сильно по ладоням, отшагивает настороженно. — Уходи, я сам дойду!.. — Деда… — Внуком моим прикидывается, ишь ты!.. Мой внук меня привёл сюда!.. Он у меня молодой, светленький, как лунный свет, а кто ты я не знаю!.. — Деда… — Уйди, говорю тебе! Вот повадились же… и причёска не такая!.. Мой причёсанный, молодой, высокий… Тьфу ты… Шикосен! Шикосен, подойди, тут кто-то тобой прикидывается!.. Тень напротив замирает с фонариком, уставленным в землю. Летает в свету пыль, стелется примятая трава. — Деда… мы же говорили об этом. Я не знаю, кого ты тут ищешь, но у тебя никогда не было светловолосых детей.