В плену приличий

      Бал был в самом разгаре.       Перед ярко освещённым дворцом теснились кареты — тяжёлые, лакированные, с гербами на дверцах и золочёной резьбой. Колёса вязли в мягкой земле, лошади нетерпеливо били копытами и выпускали в прохладный воздух белые клубы пара. Фонари вдоль подъездной аллеи дрожали на лёгком ветру, а их тусклый золотистый свет ложился на гравий и выхватывал из темноты мощные стволы старых лип.       Поздняя весна выдалась тёплой. Воздух был наполнен ароматом цветущей сирени, молодой листвы и влажной почвы, ещё не успевшей остыть после солнечного дня. В густых кронах всё реже перекликались птицы, а над парком медленно сгущались сумерки.       У парадного входа царила суета, тщательно прикрытая внешней невозмутимостью. Гости один за другим покидали экипажи: дамы в шелках и атласе, мужчины в расшитых мундирах и камзолах, юные барышни в пышных платьях, слишком старательно изображавшие спокойствие. Они опускали взгляды, поправляли перчатки, держались с подобающим достоинством, но блеск их глаз выдавал волнение лучше любых слов.       Всё-таки это было одно из главных мероприятий года. Сегодня родители выводили дочерей в свет: кого-то впервые, кого-то уже второй или третий сезон подряд. Но трепета от этого меньше не становилось. Матери украдкой разглаживали складки на юбках, поправляли и без того идеально уложенные локоны, тревожно вглядывались в лица знакомых дам. За внешними улыбками скрывались бессонные ночи, бесконечные примерки и уже привычный страх опозориться из-за какой-нибудь мелочи.       Мужчины держались куда беспечнее. Они обменивались короткими шутками, обсуждали дороги, охоту и последние новости, словно приехали на бал лишь ради развлечения. Но только на первый взгляд. Каждый прекрасно понимал, сколько судеб решалось на подобных вечерах. Здесь заключали выгодные союзы, заводили дружбу, находили покровителей, договаривались о помолвках и совершали сделки. И так же легко можно было потерять всё из-за одного неосторожного слова, слишком громкого смеха, неверного взгляда или неудачной сплетни.       Слуги метались между каретами и крыльцом: принимали плащи, подавали руки дамам, указывали дорогу опоздавшим. Молоденький лакей едва не уронил шляпную коробку и получил сердитый окрик от старшего. Дворецкие, обычно невозмутимые, сегодня выглядели утомлёнными: один сверял список приглашённых, другой распоряжался подачей экипажей, третий уже в который раз велел разжечь дополнительные свечи в вестибюле.       Из распахнутых окон дворца доносились музыка и гул голосов. Скрипки звенели всё громче, перекрывая смех и шум разговоров. Свет сотен свечей лился наружу тёплыми золотыми потоками и отражался в стёклах карет и многочисленных драгоценностях. Всё вокруг дышало ожиданием. И хотя каждый из прибывающих старательно изображал привычную светскую учтивость, в воздухе ощущалось одно общее чувство — предвкушение.       Граф Шереметьев с семьёй прибыл, как обычно, с небольшим опозданием — ровно настолько, чтобы подчеркнуть своё положение, но не нарушить приличий. Их экипаж медленно подкатил к широким ступеням дворца, и слуги мгновенно поспешили открыть дверцы.       Появление новых гостей не осталось незамеченным. По лестнице, у входа, среди уже собравшихся в парадных залах прокатился лёгкий шёпот, похожий на невидимую волну:       — Шереметьевы…       Впрочем, сам граф давно перестал быть предметом всеобщих разговоров. Его репутация была безупречной, положение — незыблемым, а семейная жизнь — образцовой. Обе старшие дочери уже несколько лет состояли в удачных браках, причём каждая успела подарить супругу наследника и теперь появлялась на балах скорее почтенной замужней дамой, чем участницей брачного торга.       Поэтому все взгляды неизменно обращались к младшему сыну Николаю. Его имя уже не первый сезон звучало в гостиных, салонах и будуарах. Матери глубоко вздыхали, дочери украдкой рассматривали стройного красавца во время танцев, а отцы с невольным уважением признавали, что лучшего жениха в столице трудно сыскать.       Наследник одного из самых богатых и влиятельных родов империи. Молодой, образованный. Он покорял той спокойной, благородной красотой, которая не кричала о себе, но неизменно притягивала взгляды. Высокий, статный, с безупречными манерами, он уже занимал достойную должность при дворе, и все понимали: перед таким человеком открывались любые двери.       Николай же всегда оставался приветлив. Охотно кружил по залу, поддерживал лёгкие беседы, умел подбирать любезные слова так, чтобы никого не обидеть и никому не подарить ложной надежды. Он был одинаково обходителен со всеми — и именно этим сводил девушек с ума.       После каждого бала вновь вспыхивали слухи. Кто-то уверял, будто видел, как Николя задержал взгляд на княжне Оболенской. Другие клялись, что его сердце давно принадлежало дальней родственнице Разумовских. Однако через неделю прежние разговоры уступали место новым догадкам, а молодой Шереметьев продолжал жить так, словно вовсе не замечал охоты, развернувшейся вокруг него. Балы сменяли один другой, юные дебютантки становились замужними дамами, а Николя по-прежнему не спешил делать предложение ни одной из них.       Шереметьевы у кареты не задержались, а лишь обменялись короткими кивками со знакомыми и быстро поднялись по широким мраморным ступеням. Опыт научил их не останавливаться у входа: стоило промедлить — и десятки приветствий, расспросов и светских разговоров растянулись бы едва ли не на целый час.       Лакей любезно распахнул высокие дубовые двери, и гостей окутала волна блеска, музыки и голосов. Главный зал поражал великолепием. Огромный, с уходящим под свод расписным потолком, украшенным фресками, он сиял в свете сотен свечей. Громадные хрустальные люстры переливались тысячами огоньков и отражались в высоких зеркалах между белоснежными колоннами. Паркет блестел, а стены утопали в позолоте, лепнине и тяжёлых бордовых драпировках.       По обе стороны зала теснились придворные, дипломаты, генералы, министры, князья и графы с семействами. Дамские платья мерцали серебром и драгоценными камнями, шёлк мягко шелестел при каждом движении, веера ритмично шуршали, а над всем этим плыл негромкий гул сотен разговоров.       В дальнем конце зала, под роскошным балдахином, устроилась императорская семья. Вокруг неё уже собралась наиболее честолюбивая часть общества. Здесь каждая улыбка, каждый поклон и даже случайный взгляд могли открыть двери к высоким чинам, выгодному назначению или блестящей партии.       Граф проводил супругу к группе давно знакомых дам. Женщины обменялись поцелуями, новостями и восторгами по поводу нарядов. Сам Шереметьев вскоре присоединился к старинным приятелям, и разговоры уже успели перейти от последних придворных слухов к политике и военным делам.       Николая сопровождать не было никакой необходимости: он чувствовал себя здесь достаточно уверенно. Лишь мельком поклонился в сторону императорской семьи — ровно так, как требовал этикет. Затем скользнул взглядом по собравшимся у трона, чуть заметно усмехнулся, отвернулся и направился к молодёжи. Там атмосфера была значительно свободнее. Чинные поклоны сменялись весёлым смехом, а сдержанные светские улыбки — живыми эмоциями.       Юные барышни собирались небольшими кружками, украдкой поглядывая в сторону молодых мужчин. Они кокетливо прикрывали лица веерами и делали вид, что никого не замечают, хотя сами старательно ловили каждый взгляд. Стоило галантному кавалеру приблизиться, как разговоры мгновенно менялись, голоса становились тише, а улыбки — очаровательнее.       По залу порхали пары. Одни только познакомились, другие уже шли на очередной круг и теперь общались заметно непринуждённее. Впрочем, не обходилось и без маленьких трагедий. Достаточно было не пригласить девушку на обещанный танец, неосторожно предпочесть ей другую или слишком долго задержаться в обществе соперницы, чтобы к концу вечера обида переросла в настоящую вражду. Здесь одинаково легко рождались надежды и разбивались сердца.       Николай старательно избегал всего этого. За несколько лет он успел заслужить репутацию человека безукоризненно воспитанного и удивительно осторожного. Никогда не позволял себе двусмысленных улыбок, слишком долгих взглядов или необдуманных комплиментов. Танцевал охотно, но ровно столько, сколько требовали приличия. Каждой барышне уделял одинаковое внимание, обязательно говорил несколько любезных слов, но никому не давал повода строить напрасные надежды.       Его друзьям порой казалось, что подобная сдержанность граничит с жестокостью. Будь Николай хоть немного легкомысленнее, добрая половина столичных девиц уже давно окончательно лишилась бы покоя. Но он очень хорошо понимал цену необдуманного поведения.       К алкоголю молодой аристократ тоже относился довольно прохладно. Пока приятели постепенно веселели, всё чаще прикладываясь к бокалам, он ограничивался несколькими глотками шампанского или лёгкого вина, предпочитая сохранять ясную голову.       А когда шум вокруг становился слишком навязчивым, музыка — громкой, а бесконечные разговоры начинали утомлять, Николя незаметно покидал общество и выходил на широкий балкон. Свежий вечерний воздух приносил долгожданное облегчение. Здесь приятно пахло молодой листвой и нагретым за день камнем. И главное, не нужно было следить за каждым словом, помнить о положении семьи, отвечать на бесконечные улыбки и любезности.       Николя то возвращался к друзьям, смеялся над их шутками, участвовал в разговорах, танцевал, если того требовали приличия, то снова тихо исчезал, позволяя себе несколько минут покоя и одиночества. Эти короткие передышки помогали ему с прежней лёгкостью надеть светскую улыбку и окунуться в шумное веселье.       Приятели давно изучили эту особенность молодого Шереметьева. Порой кто-нибудь из них пытался последовать за ним с бокалом вина или сигарой, надеясь продолжить разговор на свежем воздухе, но Николай неизменно встречал подобные попытки натянутой улыбкой и несколькими фразами, после которых даже самым непонятливым становилось ясно: сейчас он предпочитает побыть один.       Впрочем, духота была лишь удобным предлогом — настоящая причина скрывалась гораздо глубже. Только вдали от чужих глаз он мог наконец перестать играть привычную роль: позволить лицу утратить благодушное выражение, медленно выдохнуть, опереться ладонями на прохладные мраморные перила и хоть ненадолго расслабиться.       Стоило Николаю вновь оказаться среди людей, как он неизменно чувствовал на себе один-единственный взгляд. Не искал его и не отвечал на него, но ощущал почти физически.       Эти глаза тревожили, не отпускали, отзывались где-то глубоко внутри тихой, привычной болью, от которой не существовало лекарства. И лишь здесь, на пустынном балконе, Николай позволял себе то, чего никогда не допустил бы в парадном зале.       Закрыть глаза и вспомнить строгие, мужественные черты лица. Волевой подбородок. Низкий спокойный голос, который он узнал бы среди сотен других.       Всего несколько минут. А потом можно было вновь натянуть привычную улыбку, вернуться к друзьям и продолжить вечер так, словно его сердце уже много лет не принадлежало одному-единственному человеку.       Шереметьев-младший стоял на балконе, облокотившись на прохладные перила, когда почувствовал за спиной чьё-то присутствие.       — Ваше Сиятельство, вас ждут в библиотеке.       Голос лакея прозвучал тихо, почти бесстрастно. Николай обернулся не сразу. Он продолжал смотреть на темнеющий сад — туда, где в сумерках белели дорожки и мерцали огоньки фонарей. Лишь едва заметно прикрыл глаза и тихо вздохнул.       Слуга замолчал, но Николай чувствовал: тот не ушёл, а терпеливо ждал ответа. Раздумывал парень недолго и, словно помимо собственной воли, резко оттолкнулся от перил, после чего решительно направился к выходу.       Лакей молча заскользил впереди. Николя неторопливо шёл за ним, не произнося ни слова. Они миновали ярко освещённые залы, где по-прежнему гремела музыка и кружились пары, затем свернули в менее людное крыло дворца. С каждым шагом шум бала становился всё тише. Смех растворился где-то позади, уступив место приглушённой тишине.       Под подошвами мягко пружинили ковровые дорожки. Настенные бра отбрасывали на дубовые панели золотистые отблески. Они поднялись на второй этаж. Прошли по длинному коридору до самого конца.       Наконец лакей остановился перед высокими резными дверями.       — Вас ждут внутри, Ваше Сиятельство, — почтительно произнёс он, поклонившись.       Николай замер. В груди разлилось знакомое чувство — предвкушение. Такое долгожданное, невероятно сладкое. Но уже через мгновение оно смешалось с привычной горечью.       Опять украденные минуты. Снова тайная встреча, на которую приходится пробираться как вор.       Николай медленно выдохнул, возвращая лицу спокойствие. Лакей бесшумно распахнул тяжёлые створки, и молодой Шереметьев решительно шагнул внутрь. За его спиной двери тотчас закрылись, а через мгновение в тишине отчётливо прозвучал металлический щелчок — ключ провернулся в замке.       Николя даже не вздрогнул. Так было всегда.