Конец.

- Меня... меня укусили. Голос Занки прозвучал глухо, будто издалека, хотя он стоял прямо здесь, посреди лагеря, в окружении своих - людей, с которыми он делил еду, ночлег и последние патроны. Рукав был задран до локтя. Ткань грязная, пропитанная потом и чужой кровью - он даже не помнил, чьей. Может, того парня, которого они не успели вытащить из-под завала. Может, женщины из магазина. Может...его? Он смотрел на собственную руку и не узнавал её. Укус был рваным, неглубоким - почти небрежным, будто тот, кто его оставил, просто проходил мимо и цапнул на ходу, не придавая значения. Но этого вполне хватило. Кожа вокруг раны уже начала сереть. Не было ни синяка, ни гематомы. Он смотрел на руку и думал, что она похожа на кусок мяса, что они однажды забыли убрать в холодильник и то слишком долго пролежало на воздухе, начиная сереть и разлагаться. От укуса вверх, к локтю, расходились чёрные вены - вздутые, бугристые. Они пульсировали. Или это его сердце всё ещё гнало кровь по телу, разнося яд дальше, вглубь, к самым костям? Занка не знал. Он стоял и смотрел на свою руку - на ту самую руку, которой он держал оружие, которой отдавал честь, которой касался чужих плеч, утешая. Теперь она становилась чужой. И это было только начало. В той вылазке было столько всего. Грохот, выстрелы, крики. Он столько раз падал и поднимался, столько раз был на грани, что боль стала фоном - просто ещё одна деталь в хаосе. Чьи-то руки хватали его за плечи, чьи-то зубы клацали у самого лица, и он отбивался, стрелял, бежал, снова падал. Он не заметил. Не почувствовал. Может, если бы он заметил - если бы почувствовал, - он мог бы что-то сделать? Отрезать? Прижечь? Но было поздно. Слишком поздно. Энжин посмотрел на укус. Долго. Молча. Его лицо не изменилось - только что-то дрогнуло в уголке глаза. Что-то, что он тут же подавил, загнал обратно, спрятал. Он вытащил из пачки сигарету - пальцы чуть дрожали, но он справился, - закурил. Затянулся раз. Другой. Дым выплыл из его рта и растворился в воздухе. А потом он кинул окурок на землю - тот ещё дымился, серый пепел осыпался с кончика, - и придавил его ботинком. Медленно. С нажимом. Будто хотел вдавить в землю не только окурок, но и то, что увидел. Будто хотел, чтобы это не было правдой. - Блять. Слово упало в тишину и осталось там. Он закивал - сам себе, каким-то своим мыслям, - развернулся и пошёл прочь. Плечи его были опущены ниже обычного, спина сутулилась, и в этой походке не было ни злости, ни решимости. Усталость. Такая глубокая, что, казалось, он сгорбился под её тяжестью. Он уходил, чтобы подумать. Или чтобы не смотреть. Или потому что знал: сделать ничего нельзя. И от этого знания ему было невыносимо. Занка остался стоять. Один. Вокруг ещё были люди - кто-то перевязывал раны, кто-то перезаряжал оружие, кто-то просто сидел на земле, глядя в пустоту. Но все звуки доносились до него будто сквозь толщу воды. Гул голосов, лязг металла, чьи-то шаги - всё это было где-то там, снаружи. А внутри была только тишина. И рука. Чёрные вены пульсировали - или это ему казалось? - и кожа вокруг укуса менялась на глазах. Она становилась серой, как пепел, как остывший уголь, как небо перед грозой. И на ощупь, наверное, была уже холодной. Занка не трогал её. Просто стоял и смотрел. Где-то глубоко внутри, под слоем шока и пустоты, зашевелилось что-то тёплое и горькое. Не страх. Не паника. Что-то похожее на прощание. Он подумал о том, чего не успел. О словах, которые не сказал. О людях, которых больше не увидит. О запахе утреннего кофе на их общей кухне. О том, как Джаббер смеялся, когда Занка нелепо споткнулся о мелкий порожек. О том, как солнце светило сквозь шторы в воскресное утро. Обо всём, что теперь никогда не повторится. И мысль, которая пришла к нему, была до странности тихой. «Я умираю. Это конец». Занка решил прогуляться по лагерю. Ноги сами понесли его просто по кругу, мимо палаток, мимо кострища, мимо ящиков с боеприпасами. Он хотел запомнить это место. Запомнить, как пахнет дымом и пылью, как скрипят доски под ногами, как ветер треплет край брезента. Хотел унести с собой хоть что-то. Но на него уже смотрели по-другому. Кто-то - с прищуром. Кто-то - с жалостью, которую тут же прятал, отводя глаза. Кто-то - с тем особенным, тяжёлым недоверием, которое приберегают для тех, кто ещё говорит и дышит, но уже не совсем человек. Все здесь знали, что такое Вирус. Знали, что некроз не остановить, что чёрные вены доберутся до сердца рано или поздно. Знали, что парень не жилец. И спиной к нему лучше не поворачиваться. Один из новобранцев - совсем мальчишка, имени которого Занка даже не запомнил, - отдёрнул руку, когда Занка случайно оказался слишком близко. Как от прокажённого. И Занка сделал вид, что не заметил. Он не винил парня. Он сам, наверное, поступил бы так же. Как печально было со всем этим прощаться. Он много кого терял - и родных, и друзей. Каждая смерть оставляла в нём трещину, и со временем этих трещин стало так много, что он сам удивлялся, как до сих пор не рассыпался. Но сегодня было иначе. Сегодня уходил он сам. И от этого трещины внутри него болели по-новому. За тех, кто останется. Энжин. Старший товарищ, наставник. Человек, который вытащил его из-под огня, когда Занка был ещё зелёным и бестолковым. Который потом ни разу не напомнил об этом, не попрекнул, не поставил в долг. Который молча курил рядом, когда было тяжело, и никогда не лез с расспросами, потому что знал: если Занка захочет - скажет сам. Он ушёл, кинув окурок на землю, и его спина в тот момент была самым страшным, что Занка видел за весь этот проклятый день. Попрощался. Рию. Подруга. Они столько вечеров просидели вместе - за чашкой чего-то горячего, за сплетнями, за разговорами, которые текли легко, без усилий. Она смеялась так, что у Занки всегда становилось теплее на душе, даже когда за стенами лагеря выл ветер и доносились крики заражённых. Он никогда не говорил ей, как много для него значили эти вечера. Не успел. И теперь не успеет. Рудо. Мелкая заноза в заднице. Пацан, который появился в лагере совсем недавно - грязный, голодный, злой на весь мир. Он прибился к Занке, как бездомный щенок, и Занка, сам не заметив как, начал о нём заботиться. Учил держать оружие. Делился едой. Отвечал на бесконечные вопросы. И теперь Занка станет первым, кого он потеряет. Первая потеря - самая страшная. Занка помнил это по себе. И... Джаббер. Имя отозвалось где-то глубоко - глухо, болезненно, как удар под дых. Джаббер был в другом лагере. В паре дней пути. До него ещё не дошла новость. Но... дойдёт ли вообще? Когда он узнает? Завтра? Через неделю? Может, через месяц, когда придёт с очередной партией припасов и будет искать глазами Занку? Когда будет ждать, что тот закатит глаза, фыркнет, назовёт его идиотом, а потом всё равно сядет рядом и скажет: «Ну, рассказывай»? Занка представил себе эту сцену - слишком ярко, слишком больно. Как Джаббер входит в лагерь, улыбаясь. Как ищет его глазами в толпе. Как не находит. Как спрашивает у кого-то - может, у Энжина, - и тот молча отводит взгляд. Как улыбка гаснет. Медленно. Не сразу. Сначала Джаббер не понимает. Переспрашивает. Потом замолкает. И стоит так - посреди лагеря, среди чужих людей, - и не знает, куда теперь идти. Занка зажмурился. Он не хотел этого видеть. Но картинка уже впечаталась в мозг - Джаббер, который пришёл слишком поздно. Которому некому рассказывать свои идиотские истории... И от этой мысли - почему-то именно от неё - внутри что-то окончательно надломилось. Занка прижал ладонь к лицу, желая спрятаться от мира вокруг, закрыть глаза и подумать, что мир проживёт и без него ,что всё хорошо и... Он понимал, как тяжело убить обратившегося товарища. Прекрасно это понимал. Он сам держал оружие, глядя в глаза тем, кого ещё вчера называл своими. Знал, как дрожат руки перед выстрелом, как перехватывает горло, когда нужно нажать на спуск, как палец не слушается, будто приклеенный к скобе. Знал, как потом, после, сидишь над телом и не можешь заставить себя подняться, потому что земля притягивает сильнее обычного, потому что ноги не держат, потому что хочется просто лечь рядом и не вставать. Знал, как потом снится лицо - не искажённое, не звериное, а обычное, каким оно было при жизни, - и как просыпаешься среди ночи с криком, который застревает в горле. Так зачем мучить их ещё сильнее? Зачем заставлять Энжина смотреть в прицел и видеть там не чудовище, а ученика, которого он учил выживать? Зачем Рию заставлять слышать выстрел и знать, кто за ним стоит, - и потом всю оставшуюся жизнь вздрагивать от каждого звука, похожего на тот? Зачем Рудо - мелкому, который только начал доверять людям, который ещё верит, что мир может быть добрым, - терять первого же человека, к которому привязался? Который будет смотреть на то, во что он превратится? Нет. Он не мог так с ними поступить. Он должен уйти сам. Тихо. Без прощаний. Без последних слов, от которых потом не спят ночами и которые прокручивают в голове снова и снова, пытаясь понять, можно ли было что-то изменить. Занка оставил почти всё в лагере. Сумку собрал небольшую - только самое необходимое. Перекус, бутылку воды, старую флягу с ещё холодным чаем. Посох сжимал в пальцах. Он не взял фотографий. Не взял писем. Не взял ничего, что могло бы напомнить ему о тех, кого он оставляет. Он и так их не забудет. Они впечатаны в него - в каждую трещину, в каждый шрам, в каждую бессонную ночь. Ночью он выбрался из лагеря. Через дыру в заборе - старую, ещё с прошлого нападения, которую так и не залатали. Проволока звякнула, когда он пролезал, и он замер, прислушиваясь. Никто не окликнул. Никто не заметил. Луна висела низко - бледная, равнодушная, - и в её свете улицы казались призрачными, размытыми, как фотография, которую не додержали в проявителе. Занка шёл долго. Час. Другой. Третий. Город вокруг него был мёртвым уже давно - пустые окна, покосившиеся фонари, ржавые машины, - и только зомби слонялись тут и там, бесцельно, бесконечно. Они не обращали на него внимания. Принимали за своего. Чёрные вены на его руке пульсировали в такт сердцу, и заражённые чувствовали это, чуяли - он уже почти один из них. Занка даже мог встать особенно близко - на расстояние вытянутой руки, - и зомби не кинулся бы. Просто стоял бы, покачиваясь, и смотрел сквозь него мутными, белёсыми глазами. Как будто его уже не существовало. Как будто он уже стал частью этого мёртвого города, ещё до того, как сердце остановилось. Ноги несли его далеко. Так далеко, что к концу этого бесконечного пути колени подгибались от усталости, подламывались, как у новорождённого жеребёнка. Он падал - раз, другой, третий. Обдирал ладони о битый асфальт, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в кожу, как кровь смешивается с грязью. Кое-как поднимался - сначала на четвереньки, потом цепляясь за стены, за столбы, за покосившиеся дорожные знаки, - и шёл дальше. Сил не оставалось. Вообще. Он был пуст - как консервная банка, из которой выскребли всё. Занка привалился спиной к ржавому столбу и задрал рукав выше. Посмотрел. И сильно пожалел. Заражение ушло далеко - дальше, чем он думал. Кончики пальцев уже не были его. Кожа там потемнела до неестественного, воскового оттенка - как у манекена, как у трупа, который пролежал на солнце несколько дней. Ногти стали синюшными у основания, и один из них - на указательном пальце - начал отслаиваться, приподниматься над ложем, будто тело больше не хотело держать его в себе. Чёрные вены теперь были повсюду - они не просто просвечивали сквозь кожу, а вздулись над ней, как выпуклые шрамы. Они оплели предплечье, уходили выше, к локтю, к плечу, и там, где они проходили, кожа менялась: становилась тоньше, прозрачнее, и под ней угадывалось что-то тёмное, влажное, живое. Запах он почувствовал не сразу. А когда почувствовал - его чуть не вывернуло. От руки пахло не просто болезнью. Пахло гниением - сладковатым, приторным, как от мяса, которое забыли убрать в холодильник и оно пролежало так неделю. Запах был ещё слабым, но уже узнаваемым. Уже необратимым. Занка поднёс руку ближе к лицу - зачем, он и сам не знал, - и увидел, что на тыльной стороне ладони кожа начала отслаиваться. Маленький, едва заметный край отошёл от плоти, и под ним виднелось что-то серое, студенистое. Он отдёрнул рукав обратно. Было мерзко, но больше страшно. От того, что если он продолжит смотреть, то увидит, как это движется. Как расползается дальше. Как пожирает его, клетку за клеткой. Он думал, что у него есть несколько дней. Может, неделя. Но глядя на эту прогрессию, он понимал: пара дней. Может, меньше. Может, завтра он уже не сможет думать. Может, сегодня - его последняя ночь, когда он ещё помнит своё имя. Взгляд зацепился за какой-то давно брошенный магазин. Витрина была разбита, и осколки стекла валялись на тротуаре, поблёскивая в лунном свете. Вывеска болталась на одном креплении и скрипела на ветру - монотонно, жалобно. Занка переступил через битое стекло и зашёл внутрь. Внутри пахло пылью, плесенью и старым деревом - запах был густым, спёртым, но не враждебным. Просто старым. Просто забытым. За прилавком нашлась подсобка. Маленькая, тесная, с одним-единственным окном под потолком, через которое пробивался лунный свет и ложился на пол бледными квадратами. В углу стоял старый диван - продавленный, с торчащей пружиной и выцветшей обивкой, но всё ещё целый. Почти уютный. Занка зашёл внутрь. Закрыл дверь. Ключ провернулся в замке с трудом, со скрежетом, но закрылся. Он вытащил ключ из замка, подержал его на ладони, а потом кинул под дверь. Где снаружи его было уже не достать. Ключ звякнул о бетон, и звук этот разнёсся по пустой подсобке, как приговор. Занка стоял и смотрел на щель под дверью, где исчез ключ. Всё. Теперь точно всё. Он запер себя здесь. Может, навсегда. Первые часы прошли в тишине. Занка сидел на диване, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку - на квадрат лунного света, который медленно, незаметно полз по бетонному полу. Он ждал. Сам не зная чего. Может, что всё обойдётся. Может, что он заснёт и не проснётся - тихо, спокойно, без мучений. Так, как засыпают старики в своих постелях. Так, как он сам хотел бы уйти - если бы ему дали выбор. Не обошлось. Боль пришла не сразу. Она подкралась исподтишка - сначала как лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто он отсидел руку и теперь она отходила. Почти приятное. Почти безобидное. Занка даже хмыкнул - мол, и это всё? - и потёр онемевшие пальцы здоровой рукой. Кожа под подушечками была холодной, неестественно гладкой, как замша. А потом началось. Покалывание сменилось жжением - слабым, терпимым, как от крапивы. Потом жжение стало глубже, поползло вверх, к запястью, к локтю, и Занка зашипел сквозь зубы, сжимая край дивана. Это было не похоже на обычную боль - на ту, что бывает от пореза или ожога. Это было что-то другое. Что-то, что шло изнутри, из самой глубины тканей, как будто его кости начали плавиться, как будто костный мозг закипал. Как будто каждая клетка, умирая, посылала в мозг последний, отчаянный сигнал - «я здесь, я ещё жива, спаси меня», - но спасать было уже некого. Он сжал зубы так, что челюсть заныла. Мышцы на скулах вздулись. Перевернулся на бок, подтянул колени к груди, обхватил себя руками, и замер в этой позе, как эмбрион. Не помогало. Боль расползалась - от руки к плечу, от плеча к шее, от шеи куда-то вглубь, в позвоночник, в самый его центр. Она была горячей, пульсирующей, и с каждой минутой становилась всё сильнее. Занка застонал - сначала тихо, сквозь зубы, потом громче, потому что сил сдерживаться не осталось. Он скатился с дивана на пол. Холодный бетон прижался к щеке, и это принесло секундное облегчение - но только секундное. Боль накатывала волнами: отпускала на мгновение, давая вдохнуть, и снова накрывала с головой, ещё сильнее, ещё глубже. Занка бился о пол, сам не замечая этого. Его ноги дёргались, спина выгибалась дугой, пятки стучали по бетону. Пальцы скребли пол, оставляя на нём тёмные полосы - там, где кожа на подушечках лопнула и выступила кровь. Он не понимал, где верх, где низ. Он не понимал, сколько прошло времени - минуты, часы, дни. Он понимал только боль. Где-то посреди этого ада его начало трясти от спазмов. Мышцы сокращались сами, без его воли, и каждая судорога отдавалась новой вспышкой. Занка закричал - в голос, уже не думая о том, что его могут услышать. Пусть слышат. Пусть приходят. Пусть хоть кто-нибудь придёт и прекратит это - выстрелом, ножом, голыми руками. Он был согласен на что угодно. Но никто не пришёл. Только стены подсобки слушали его крик и возвращали обратно глухим эхом. Он не заметил, когда начало темнеть в глазах. Сначала просто поплыли пятна - чёрные, маслянистые, они расползались перед взглядом, как чернила в воде. Потом пятна слились в одно большое пятно, и мир вокруг стал сужаться - как будто кто-то медленно, неумолимо задвигал шторы. Занка заморгал, попытался проморгаться, потёр глаза кулаком, но темнота не уходила. Она наступала. С краёв, к центру. Как будто его мозг отключал зрение за ненадобностью. Как будто тело экономило ресурсы для чего-то другого - для последней, безнадёжной борьбы. Не полностью. Пока ещё нет. Он ещё различал свет и тень - бледный квадрат окна над головой, смутные очертания дивана. Но детали уходили. Мир становился размытым, серым, чужим. Занка протянул зараженную руку перед собой, и не увидел её. Только смутный силуэт. Только тень. Он пошевелил пальцами - и не заметил движения. Как будто рука уже не принадлежала ему. Как будто её уже не было. Он завыл, уткнувшись лбом в холодный бетон. Этот звук вырвался из него сам, без участия сознания, - низкий, протяжный, животный. От боли. От страха. От того, что он терял себя - по кускам, по клеткам, по чувствам, - и ничего не мог с этим сделать. Его тело больше не было его телом. Он не помнил, сколько это длилось. Часы? Сутки? Время перестало существовать - остались только волны боли, которые накатывали и отступали, и короткие промежутки между ними, когда он мог дышать. В один из таких промежутков он обнаружил себя лежащим на полу, мокрым от пота, с искусанными до крови губами. Его горло саднило от крика. Он попытался сесть. Не смог. Руки подломились, и он рухнул обратно. Попытался снова - и на этот раз получилось, хоть и с трудом. Привалился спиной к дивану и замер, тяжело дыша. Боль никуда не ушла - она просто затаилась, как хищник, готовый прыгнуть снова. Он поднял руку к лицу, поднёс почти вплотную к глазам. И то, что он увидел - точнее, то, что он смог разглядеть сквозь пелену, - заставило его сердце пропустить удар. Кожа на пальцах окончательно отслоилась и свисала лоскутами, как старая перчатка, которую снимают по кускам. Под ней было что-то тёмное, что-то новое, чужое, что выросло там за эти часы. Ноготь на указательном пальце отсутствовал - просто выпал где-то, пока он бился о пол, и на его месте темнела влажная ямка. Чёрные вены лопнули, и их содержимое - густое, багрово-чёрное - пропитало ткани, окрашивая их в гнилостный цвет. Запах усилился. Теперь он был не просто сладковатым - он был плотным, удушающим, как в морге. Занка закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Не мог поверить, что эта рука - его. Что это гниющее, разлагающееся заживо мясо - часть его тела. Оставалось недолго. Он чувствовал это по тому, как замедлялись мысли. Как слова становились тяжелее, будто их приходилось вытаскивать из вязкой трясины. Как воспоминания тускнели, будто кто-то стирал их, одно за другим. Он цеплялся за них изо всех сил. Пытался удержать. Но они ускользали - как вода сквозь пальцы. Он ещё помнил своё имя. Пока помнил. - Зан...Занк...Ме..ня...Занка...Друзья... Занка. Его зовут Занка. У него есть друзья. У него есть... был... кто-то, кого он... Он зажмурился сильнее, пытаясь удержать ускользающий образ. Лицо Джаббера - наглая улыбка, прищуренные глаза. Как он смеётся. Как говорит: «Ну ты даёшь, Ниджику». Как... Мысль оборвалась. Накатила новая волна боли, и Занка закричал снова. Но крик этот был уже слабее. Тише. Как будто его горло забывало, как издавать звуки. Свет в окне потускнел. Может, наступило утро. Может, вечер. Занка уже не различал. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, и ждал. Ждал, когда всё закончится. Тело лежало, привалившись к стене, уже давно. Настолько давно, что время остановилось в этой подсобке и застыло, как муха в янтаре. Пыль осела на плечах ровным серым слоем - толстым, мягким, как бархат, - и скрыла цвет одежды. Там, где солнечный свет падал на ткань из крошечного окна под потолком, рубашка выцвела до белизны, до ветхости, и край воротника, выглядывающий из-под куртки, почти рассыпался - тронь пальцем, и останется только пыль. Никто не заходил сюда месяцами. Может, больше. В подсобке пахло сухой пылью, старым деревом и чем-то слабым, едва уловимым отголоском гниения, который почти выветрился, но всё ещё напоминал о себе, если вдохнуть глубже. - Да что ж такое-то? Тут что, вообще ничего нет? Голос донёсся откуда-то из магазина - гулкий, разочарованный, с особенной интонацией человека, который почти готов сдаться. За ним последовал стук открываемых ящиков, звон стекла, шорох перебираемых коробок. Кто-то обшаривал помещение в поисках припасов и делал это методично, не пропуская ни одного угла. Шаги становились всё ближе к двери подсобки и наконец остановились прямо перед ней. Наступила тишина. А потом: - Э? Че? Джаббер наклонился и поднял с пола ключ. Старый, ржавый, покрытый всё той же вездесущей пылью - она налипла на металл и не осыпалась, даже когда он повертел его в пальцах. Холодный. Тяжёлый. Он посмотрел на ключ, потом на дверь перед собой. Запертую. Ключ лежал снаружи. Это не имело смысла - кто-то запер себя изнутри и выбросил ключ под дверь. Зачем? Чтобы никто не вошёл? Или чтобы он сам не вышел? - Тут точно должно быть... - пробормотал Джаббер, вставляя ключ в замочную скважину. Ржавый металл провернулся с трудом, со скрежетом, который резанул тишину, как ножом. Замок поддался не сразу - он сопротивлялся, будто не хотел открываться, будто охранял то, что лежало внутри. Но Джаббер надавил плечом, и дверь распахнулась. - ...что-то. Взгляд упал на труп. - ...интересное. Слово вырвалось само - пустое, бессмысленное, - и застряло в горле, потому что мозг уже не слушался, потому что тело узнало раньше, чем разум. Джаббер замер на пороге, чувствуя, как внутри что-то обрывается - тихо, беззвучно, как падает в пропасть камень, который никогда не достигнет дна. Он смотрел на тело перед собой, и не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Воздух стал густым, вязким, как сироп, и каждый вдох давался с усилием. Он узнал его. Сразу. До боли. До щемящей, рвущей грудь изнутри тоски, которая копилась все эти месяцы - пока он искал, пока ждал, пока надеялся, пока прочёсывал один мёртвый город за другим, заглядывая в каждую дверь, в каждую подсобку, в каждый подвал. Удивительно, как лицо почти не тронула болезнь. Чёрные вены остановились где-то на шее, не добравшись до челюсти, не исказив черты, не превратив их в чужую, звериную маску. . Ресницы - тёмные, длинные - лежали на щеках, и на них тоже осела пыль, делая их почти белыми, как иней. Он выглядел так, будто спал. Просто спал. И если бы не рука - изуродованная, гниющая, - можно было бы представить, что он сейчас откроет глаза и скажет: «Чего уставился?» Зомби начал шевелиться. Медленно. С трудом. Будто каждое движение давалось ему через сопротивление самой смерти - через атрофированные мышцы, через суставы, которые забыли, как сгибаться. Сначала дрогнули веки. Мутные, белёсые глаза открылись и уставились в пустоту, ничего не видя, ничего не узнавая. В них не было ни мысли, ни памяти - только голод, только пустота. Потом из горла вырвался низкий, клокочущий рык. Не агрессивный. Не угрожающий. Скорее растерянный - как будто зомби сам не понимал, где он и что с ним, как будто он только что проснулся от долгого, страшного сна и ещё не понял, что сон этот - навсегда. Тело попыталось подняться. Руки заскребли по бетону, оставляя на пыльном полу длинные, рваные следы. Мышцы напряглись, задрожали от натуги - и сдались. Он упал. Попытался снова. Снова упал. Даже ползти не мог - только дёргался на месте, как сломанная кукла, как раненое животное, и рычал всё тише, всё жалобнее. Его тело, которое когда-то двигалось с такой точностью, с такой силой, теперь не слушалось даже в самых простых вещах. Он не мог встать. Не мог ползти. Не мог даже поднять голову. Джаббер стоял и смотрел. В голове было пусто. Ни одной связной мысли. Только где-то глубоко, под слоем шока и неверия, билось одно-единственное слово - имя, которое он повторял про себя все эти месяцы, когда искал, когда ждал, когда уже почти перестал надеяться. Имя, которое он шептал в пустоту, засыпая. Имя, которое он кричал в кошмарах, просыпаясь. - Занка... Голос дрогнул и сорвался, упал в тишину подсобки и остался там, неуслышанный. Джаббер этого не заметил. Он не заметил, как шагнул вперёд - через порог, в пыль, в темноту. Не заметил, как протянул руку. Пальцы коснулись пыльной, холодной щеки - невесомо, почти благоговейно, будто он трогал не мёртвую плоть, а что-то священное. Пыль осталась на подушечках пальцев, и он потёр их друг о друга, не отводя взгляда от лица. - Вот ты где. Зомби зарычал громче. Его челюсть дёрнулась, зубы клацнули - но он не мог дотянуться. Не мог даже приподняться. Только дёргался на месте, и его мутные глаза смотрели сквозь Джаббера, не узнавая, не понимая. А Джаббер стоял и смотрел в ответ - на это лицо, которое пощадила болезнь, на эти руки, которые больше не могли держать оружие, на эту пыль, которая покрыла всё, как саван. И не знал, что делать дальше. Джаббер был удивительным человеком. Не в том смысле, в каком говорят это обычно - не герой, не святой, не безумец, хотя кто-то мог бы назвать его и так. Он был удивительным в своём устройстве: вирус, который обратил в прах стольких, не трогал его. Просто не брал. Его тело отторгало заразу, и когда он впервые это понял - когда его укусили, а он не умер, не обратился, даже не заболел на недельку, - он никому не сказал. Спрятал это знание глубоко внутри, запер на замок и выбросил ключ. Потому что понимал: узнают - сдадут учёным. И тогда остаток жизни - если это можно будет назвать жизнью - он проведёт в лаборатории, пристёгнутый ремнями к каталке, пока из него не выкачают всю кровь до последней капли в поисках вакцины. Он не был готов на такую жертву. Не ради мира. Не ради человечества. У него были другие причины. Благодаря этому знанию он позволил себе таскать за собой тело Занки. Первое время было тяжело. Почти невозможно. Мышцы зомби атрофировались за месяцы неподвижности, и он постоянно падал - на ровном месте, на порогах, на лестницах. Спотыкался о собственные ноги, врезался в стены, и его мутные глаза смотрели в пустоту с тем же растерянным, почти жалобным выражением, какое было у него в подсобке. Джабберу приходилось почти нести его на себе - подхватывать под мышки, перекидывать через плечо, тащить волоком. Даже когда зомби пытался укусить его - а он пытался, снова и снова, - Джаббер не обращал внимания. Через слои одежды зубы не прокусывали. А если бы и прокусили - ему было всё равно. Со временем Занка освоился. Мышцы, пусть и мёртвые, вспомнили, как двигаться. Он уже не падал так часто. Уже мог идти сам - медленно, неуклюже, как ребёнок, который только учится ходить, - но сам. Джаббер вёл его за собой через весь город, из квартала в квартал, из района в район, и показывал места, куда они не успели сходить вместе. - Чёрт! Мы сюда целую неделю планировали подняться, да, Зан-Зан? Смотровая площадка открывала вид на весь город - на ржавые небоскрёбов, на заросшие плющом мосты, на реку, которая всё ещё текла где-то внизу, равнодушная ко всему. Солнце клонилось к закату, и небо было розовым, золотым, почти мирным - таким, каким оно было до всего этого. Таким, каким оно, наверное, уже никогда не будет. В ответ на вопрос послышалось только рычание - низкое, горловое, лишённое смысла. - Ой, да ладно, не так уж и ветрено! Джаббер хохотнул - коротко, невесело, - и осёкся. Его улыбка дрогнула и начала медленно гаснуть, как уголёк, из которого выдули тепло. Ветер трепал его волосы, забирался под воротник, и он стоял, глядя на город, который они так и не увидели вместе. Он помнил, как они планировали это. Помнил до мелочей. Занка тогда фыркал: «Там просто куча ржавых крыш, и ты хочешь тащиться туда через полгорода?» А Джаббер настаивал: «Там лучший вид, Ниджику. Лучший. Вот увидишь - я окажусь прав, а ты будешь стоять с открытым ртом и думать, как тебе повезло со мной». Занка закатил глаза, но согласился. Они должны были пойти на следующей неделе. Но следующая неделя так и не наступила. Теперь он стоял здесь. И Занка стоял рядом - мёртвый, холодный, чужой, - но всё-таки рядом. Джаббер покосился на него. На серую кожу. На мутные глаза. Он попытался представить, каким был бы этот момент, если бы всё сложилось иначе. Если бы они пришли сюда вдвоём - живые, здоровые, - и Занка стоял бы рядом, облокотившись на перила, и молча смотрел на закат. Может быть, даже взял бы его за руку. Может быть, даже улыбнулся бы - той своей редкой, скупой улыбкой, которую Джаббер коллекционировал, как драгоценности. Но вместо этого - рычание. Вместо этого - пустота. - Я хотел тебе столько всего показать, - голос Джаббера стал тише. Он говорил, глядя на город, потому что смотреть на Занку было слишком больно. - Тут есть ещё одно место - старый парк аттракционов. Я его нашёл месяц назад. Карусель до сих пор работает, если генератор завести. Я думал... - Он замолчал. Сглотнул. - Я думал, мы успеем. Зомби не ответил. Только рыкнул снова - тише, слабее, - и его голова чуть дёрнулась в сторону, будто он пытался что-то разглядеть. Может, последние лучи солнца. Может, просто движение теней. Джаббер смотрел на него и чувствовал, как то нарастающее чувство в груди становится невыносимым. Оно поднималось откуда-то изнутри - горячее, горькое, - и давило на рёбра, и мешало дышать. Он пытался сдержать его, заглушить, затолкать обратно, но оно не слушалось. Казалось, ещё немного - и он заплачет. - Прости, что не помог тебе. Слова вырвались сами. Просто то, что он носил в себе все эти месяцы - пока искал, пока ждал, пока таскал его за собой через весь чёртов мёртвый город. Он достал из-за спины дробовик. Движение было медленным, почти механическим - он готовился к этому моменту с тех пор, как нашёл Занку в подсобке. Знал, что когда-нибудь придётся. Знал, что не сможет таскать его за собой вечно. Знал, что это - единственный способ отпустить. Ствол упёрся в голову зомби - туда, где чёрные вены остановились, не добравшись до лица, туда, где под слоем пыли и мёртвой кожи всё ещё угадывались знакомые черты. Занка не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел в пустоту своими мутными, белёсыми глазами. - Встретимся на той стороне, Занка Ниджику. Выстрел разнёсся над городом - гулкий, одинокий, - и эхо его долго металось между пустыми зданиями, прежде чем затихнуть.