A Week

Всё началось в прошлую субботу, за завтраком. Ангелина Юрьевна спокойно отпила кофе, поставила чашку на стол и сказала ровным, почти безразличным тоном:       — Максим, на неделю я закрываю лавочку. Он поперхнулся бутербродом. Карие глаза сузились, шрам над виском дёрнулся — старый рефлекс, когда он злился или не понимал.       — В каком смысле — лавочку?       — В прямом. Никаких прикосновений ниже пояса, никаких намёков, никаких твоих «случайных» объятий на кухне. Неделя. С сегодняшнего дня. Она поднялась, поправила чёрные волосы, и длинные ногти — чёрные с кроваво-красными кончиками — мелькнули у виска. Максим видел её двадцать лет, но этот жест всё ещё действовал как спусковой крючок.       — Это ещё почему? — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Голос стал низким, с хрипотцой — предупреждение. — Я что-то сделал не так?       — Ты всё делаешь так, как хочешь, — ответила она, убирая тарелку в раковину. — В прошлый раз ты не спросил, хочу ли я. Просто взял. Я устала быть твоей вещью.       — Ангелина, — он встал, подошёл к ней сзади, положил ладони на её плечи. Пальцы нащупали ключицы. — Я не…       — Убери руки, — её голос резанул, как лезвие. — Суббота. Ровно через семь дней, в следующую субботу, в это же время — поговорим. Если выдержишь. И она вышла из кухни, оставив его стоять с открытым ртом.

***

Первые два дня Максим держался. Он даже думал, что это забавно — игра в аскета. За ужином он намеренно сидел напротив, а не рядом. Не касался её спины, когда проходил мимо. На третий день он поймал себя на том, что смотрит на её шею, когда она наклоняется за чем-то в холодильнике. Вены под кожей, чуть заметный пульс. У него свело челюсть.       — Ты чего такой красный? — спросила она, даже не обернувшись. — Давление?       — Давление в норме, — процедил он сквозь зубы. — Спасибо, что беспокоишься. Она усмехнулась — коротко, без тепла. И снова прошла мимо, оставляя шлейф своих духов. Табак, гвоздика, чуть мёда. Он зажмурился, сжал кулаки так, что костяшки побелели. На четвёртую ночь он не спал. Лежал рядом, смотрел в потолок и слышал её ровное дыхание. Она повернулась на бок, и край её рубашки задрался, открывая поясницу. Максим вцепился в подушку, стиснув зубы. Шрам над виском заныл — старый нерв отзывался на каждый всплеск адреналина.       — Ты дышишь, как паровоз, — не открывая глаз, сказала Ангелина. — Иди в душ. Холодный. Он молча поднялся, хлопнул дверью ванной так, что звякнуло зеркало.

***

К пятнице он был похож на сжатую пружину. Утром, бреясь, Максим смотрел на своё отражение — мешки под глазами, проседь на висках стала заметнее, скулы заострились. И вдруг его осенило. Ухмылка растянула губы, шрам дёрнулся. Он даже присвистнул. Он вышел из ванной, на ходу натирая шею полотенцем, и застал её на кухне за нарезкой овощей. Нож стучал ровно, ритмично. Она не подняла головы.       — Ангелина Юрьевна, — сказал он с нарочитой серьёзностью. — У меня к тебе деловой вопрос.       — Ну?       — Ты завтра вечером свободна? Я хочу пригласить тебя в ресторан. Она остановилась, подняла бровь. Нож замер.       — Ты серьёзно? Сейчас? На фоне нашего… эксперимента?       — А я не про постель, — он развёл руками, делая невинное лицо. — Просто ужин. Ты любишь те стейки в «Арагви». Я заказал столик. Она подозрительно сощурилась, но он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было обычной хищной искры. Только усталость и искренняя просьба.       — Ладно, — нехотя кивнула Ангелина. — Но если там будет хоть один намёк…       — Никаких намёков, — он приложил руку к сердцу. — Честное слово. Весь остаток дня он был идеальным. Помог ей с сумками, не касался, когда передавал тарелки, даже на диване сел в кресло, а не рядом. Ангелина пару раз ловила его взгляд — странно спокойный, даже равнодушный. Это настораживало, но она списала на то, что он смирился. На самом деле Максим прокручивал план в голове, как шахматную партию. Он знал, что она всегда носит с собой его запасное полотенце — её занудство, которое он обычно высмеивал. Он специально положил своё в стирку, а второе спрятал в своей сумке. Завтра, после душа, он крикнет, и она принесёт. А дальше — дверь закрывается, и неделя заканчивается на день раньше. Он заснул с улыбкой на губах.

***

Пятница. Вечер. Максим стоял под струями ледяной воды уже третью минуту. Холод обжигал плечи, стекал по позвоночнику, но не гасил раздражения, копившегося всю неделю. Семь дней. Семь вечеров, когда Ангелина — его Ангелина — отмахивалась: то устала, то голова болит, то завтра рано вставать. Он понимал. Правда понимал. Но понимание не отменяло того, что при каждом её неосторожном движении — когда она тянулась к верхней полке, когда поправляла волосы, когда просто проходила мимо в том чёрном шёлковом халате — у него сводило челюсти. Он выключил воду. Капли срывались с кончиков волос, бежали по шее, по груди, по шраму, уходившему от виска вверх — белёсой полосе среди коротких, тронутых сединой прядей. Максим шагнул к зеркалу, утёр ладонью запотевшее стекло и посмотрел на своё отражение. Карие глаза смотрели обратно — но не с раздражением. С азартом. План был прост до идиотизма. И именно поэтому должен был сработать. Он скосил взгляд на пустой крючок, где обычно висело его полотенце. Сегодня оно сиротливо лежало на полке в шкафу — Максим переложил его туда двадцать минут назад, пока Ангелина возилась на кухне. Он усмехнулся своему отражению, провёл ладонью по мокрому лицу, стряхивая влагу, и в три шага пересёк ванную. Дверь открылась рывком. Влажный пар вырвался в коридор.       — Ангелина! — голос прозвучал громче, чем требовалось. — Полотенце моё принеси. Забыл. Тишина. Потом — вздох. Такой, какой издают женщины, прожившие с мужчиной достаточно долго, чтобы предугадывать его фокусы, но недостаточно цинично, чтобы их игнорировать.       — Сейчас, — донеслось из спальни. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый — словно тлеющие угли. — Вечно ты, Левин. Максим прислонился плечом к дверному косяку, не удосужившись прикрыться. Зачем? Через полминуты она всё равно будет здесь. Ангелина появилась в конце коридора — чёрные волосы рассыпались по плечам, болотные глаза смотрели устало-снисходительно. В вытянутой руке она держала полотенце, словно флаг капитуляции. Длинные ногти — чёрное с алым, её неизменный маникюр — поблёскивали в тусклом свете коридорной лампы.       — Держи, горе моё, — она протянула полотенце, уже предвкушая возвращение к книге. Максим взял её за запястье. Не за полотенце — за запястье. Ангелина замерла. Вскинула глаза. В болотной зелени мелькнуло понимание — быстрое, как вспышка.       — Максим… Он дёрнул её на себя. Полотенце упало на пол. Ангелина влетела в ванную, едва не споткнувшись о порог, и дверь захлопнулась с глухим стуком — Максим прижал её спиной к дверному полотну, наваливаясь всем телом. От него пахло мылом, мокрой кожей и тем особенным жаром, какой бывает у мужчины, когда он принял решение и уже не отступит.       — Ты что творишь? — выдохнула она, но ладони уже упёрлись ему в грудь. Не отталкивая. Скорее, просто чтобы ощутить. Вместо ответа он накрыл её рот своим. Поцелуй вышел не нежным — голодным. Он не пробовал, не исследовал, а брал: его язык ворвался ей в рот требовательно, настойчиво, без тени сомнения. Ангелина охнула в этот поцелуй, и её пальцы, упёртые ему в грудь, медленно разжались. Максим почувствовал, как напряжение в её плечах сменяется другим напряжением — тем, что разливается ниже живота, горячей волной. Она ответила: её язык встретил его, и на секунду стало мокро, жарко, тесно от их сплетённого дыхания. Он целовал её жадно, вбирая её нижнюю губу, прикусывая, отпуская и снова впиваясь. Ангелина застонала — низко, гортанно, утробно, и этот звук отозвался у него в паху мгновенным приливом крови. Не прерывая поцелуя, он рванул её футболку вверх. Ткань задралась, Ангелина послушно подняла руки, и футболка полетела на кафельный пол. Максим отстранился лишь на секунду — чтобы увидеть её: грудь в чёрном кружеве, тяжело вздымающуюся, бледную кожу с россыпью родинок, которые он знал наизусть. Лифчик полетел следом — он справился с застёжкой одной рукой, и Ангелина фыркнула:       — Навык не растерял.       — Заткнись, Изосимова. Он припал губами к её шее — туда, где бился пульс, горячий и частый. Поцеловал, провёл языком длинную влажную дорожку вниз, к ключицам, и Ангелина откинула голову, впечатываясь затылком в дверь. Губы Максима спускались ниже — к ложбинке груди, оставляя за собой жаркий, чуть щекотный след. Он обхватил ладонью её правую грудь, сжал — не грубо, но властно, чувствуя, как сосок твердеет под его пальцами, — и одновременно накрыл ртом левый сосок. Ангелина выгнулась ему навстречу с протяжным, сорванным стоном. Он обвёл сосок языком — медленно, мучительно медленно, по кругу, — а затем втянул его в рот, посасывая с ритмичным нажимом. Её ногти впились ему в плечи.       — Максим… Максим, да… Его ладони скользнули вниз — по её рёбрам, по животу, задержались на талии, сжали так, что побелели костяшки. Он вжал её в дверь сильнее, одновременно дёргая за завязку её домашних штанов. Узел не поддавался. Максим сдавленно выругался ей в грудь, и Ангелина — даже сейчас, даже на грани — издала короткий смешок.       — Руки дрожат, Левин? Вместо ответа он просто рванул штаны вниз, не церемонясь. Ткань затрещала, но поддалась, и Ангелина осталась в одних чёрных трусиках — мокрое пятно на кружеве выдавало её с головой. Максим провёл по нему ладонью, надавил основанием пальцев, и она всхлипнула, закусив губу до побеления.       — Кто бы говорил, — шепнул он, поднося влажные пальцы к губам и облизывая. — Вся течёшь. Он опустился перед ней на колени. Её трусики полетели на пол — туда же, где уже валялось ненужное полотенце. Максим развёл её бёдра, и Ангелина сама потянулась к нему, запуская пальцы в его мокрые волосы. Его язык прошёлся по внутренней стороне бедра — от колена вверх, медленно, дразняще, — и она задрожала, мелко, всем телом. Когда его рот наконец прижался туда, где было горячее всего, Ангелина вскрикнула. Не сдержалась. Звук отскочил от кафельных стен гулким эхом. Он работал языком — широкими, размеренными движениями, то погружаясь глубже, то скользя вверх к клитору, скрытому под капюшоном. Нашёл его, обвёл кончиком языка, легонько всосал — и Ангелина застонала рвано, с хрипотцой, ударилась затылком о дверь и даже не заметила. Её бёдра качнулись ему навстречу, ногти впились в его затылок, царапая. Максим чувствовал, как она теряет контроль: дыхание сбилось в частые судорожные всхлипы, мышцы живота напряглись, бёдра сжали его голову.       — Сильнее, — выдохнула она. — Пожалуйста… Он усилил нажим, одновременно вводя в неё два пальца — медленно, по фаланге, чувствуя, как горячо и тесно внутри, как стенки сжимаются вокруг. Ангелина почти взвыла. Её ритм стал беспорядочным, движения — рваными, и Максим понял: ещё немного — и она кончит прямо так, стоя, вжатая в дверь. Он остановился. Поднялся — медленно, вытирая губы тыльной стороной ладони. Ангелина посмотрела на него мутным взглядом, тяжело дыша, и в болотных глазах плескалось возмущение пополам с диким желанием.       — Ты… ты серьёзно?       — Хочу, чтобы ты кончила на мне, — сказал он просто, и от этого будничного, почти делового тона у неё внутри всё сжалось сильнее, чем от любых ласк. — Не так. По-настоящему. Он подхватил её под бёдра и приподнял. Ангелина обхватила его ногами за талию, скрестила лодыжки за его спиной. Её руки обвили его шею, грудь прижалась к его груди, соски тёрлись о влажную кожу — Максим почувствовал, как они царапают, твёрдые и напряжённые до предела. Он вошёл в неё одним толчком. Ангелина втянула воздух сквозь стиснутые зубы — резко, свистяще, словно обожглась. Её ногти вонзились ему в спину и проехались вниз, оставляя восемь алых полос — от лопаток почти до поясницы. Максим зашипел от боли, но не остановился. Наоборот: толкнулся снова, глубже, до самого конца, и Ангелина выгнулась, запрокидывая голову. Она была тесной, горячей, влажной — он чувствовал каждую складку внутри неё, каждый спазм. Неделя без него сделала своё дело: мышцы сжимались вокруг его члена жадно, почти судорожно, словно не хотели отпускать. Максим задал ритм — не быстрый, но мощный, тяжёлый, вдалбливающий её в дверь с каждым толчком. Дверь заскрипела.       — Так лучше? — выдохнул он ей в ухо, и голос сел, стал низким, хриплым. — Чем полотенце тебе приносить?       — Ненавижу, — простонала она, но тут же подалась бёдрами навстречу, насаживаясь глубже. — Ненавижу тебя… какой же ты… Он вошёл под другим углом — чуть выше, чуть иначе, — и Ангелина забыла слова. Её стоны из связных превратились в бессвязные: обрывки его имени, хриплые выдохи, сдавленные «да-да-да», когда он попадал именно туда, где нужно. Максим целовал её — в губы, в скулы, в закрытые веки, — не сбавляя темпа, и каждый толчок отдавался у неё в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как она приближается. Её тело стало говорить с ним на собственном языке: внутренние мышцы сжимались всё чаще, бёдра дрожали, дыхание срывалось в гортанные вскрики. Ангелина вцепилась в его плечи, зарылась лицом в изгиб его шеи и уже не контролировала звуки — просто стонала, громко, на одной ноте, всё выше и выше. Её ногти оставляли на его коже борозды — от плеч до середины спины, — но Максим почти не чувствовал боли. Только её жар вокруг себя, только ритм, только то, как она сжималась на нём, затягивала в себя, требовала.       — Давай, — шепнул он хрипло. — Давай, Ангелина. Я держу. Её накрыло. Она вскрикнула — громко, без стеснения, не думая о соседях, — и её тело выгнулось дугой, натянулось струной, а потом рассыпалось дрожью. Максим чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него, снова и снова, как она сжимается, отпускает и сжимается опять. Он продолжал двигаться — чуть медленнее, давая ей пройти через это до конца, до последней судороги, до последнего всхлипа. Её стоны перешли в тихий плачущий смех — когда удовольствие уже на грани боли, и всё, что остаётся, — это хаотичное, бессвязное облегчение. Ангелина обмякла, уткнулась лбом в его плечо и дышала так, будто пробежала стометровку.       — Господи, — выдохнула она.       — Не господи, а Левин, — поправил Максим. Он не вышел из неё. Замер на секунду, давая ей привыкнуть, и толкнулся снова — мягче, но всё ещё глубоко, всё ещё требовательно. Его собственный финал был близок: он чувствовал, как тяжесть в паху становится невыносимой, как каждое движение отдаётся по всему телу электрическим импульсом. Ангелина подняла голову и встретила его взгляд. В её глазах — тёмных, влажных, с расширенными зрачками — он прочитал всё: удовольствие, усталость, три года рядом, его аневризму, их ссоры, их ночи, их жизнь.       — Давай со мной, — прошептала она, сжимая внутренние мышцы нарочито, в такт его движению. — Вместе. Я хочу вместе. Этого хватило. Максим толкнулся в последний раз — глубоко, сильно, до упора — и излился с низким протяжным стоном, уткнувшись лицом в её волосы. Ангелина чувствовала, как горячая пульсация наполняет её изнутри, как его тело вздрагивает, натягивается и отпускает, и этот момент — его беззащитности, его абсолютного доверия — она любила едва ли не больше всего остального.

***

Они стояли так ещё минуту. Максим не отпускал её, она не размыкала ног. Кафель холодил её спину, но всё остальное — его плечи под её руками, его дыхание у её виска, его всё ещё твёрдая плоть внутри — оставалось горячим.       — Полотенце, кстати, так и лежит, — заговорил он первым.       — Да и чёрт с ним, — Ангелина лениво повела плечом. — Ты всё равно мокрый.       — Я мокрый уже по другой причине, Изосимова. Она тихо засмеялась — тем самым низким, гортанным смехом, за который он когда-то её и полюбил. Её пальцы скользнули с его плеч на спину и наткнулись на царапины. Ангелина замерла.       — Больно?       — Пара йода, — хмыкнул Левин, перехватывая руку. — и всё пройдёт.       — Прости, — она поцеловала его в шрам. Всегда так делала. — Увлеклась.       — Я заметил. Он всё-таки поднял с пола полотенце — то самое, многострадальное, — и накинул ей на плечи. Ангелина завернулась, но не отстранилась, только переступила с ноги на ногу, ощущая, как по бёдрам стекает горячее.       — Душ? — спросил Максим.       — Сначала посидеть, — она мотнула головой в сторону двери. — Меня ноги не держат, Макс. Ты вообще в курсе, что тебе пятьдесят?       — А тебе пятьдесят один, — парировал он. — И ничего. Стонала так, что я боялся — стёкла вылетят.       — Дурак, — беззлобно бросила Ангелина.       — Зато твой дурак. Он притянул её к себе, и она не сопротивлялась. Просто стояла, завернувшись в полотенце, прижавшись щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. Ровно. Сильно. Такое сердце не подводит.       — Завтра я тоже забуду полотенце, — сообщил он.       — Не выйдет. Завтра я твоё полотенце запру в сейфе.       — Тогда я забуду тапочки.       — Максим, — она вскинула бровь, но на лице играла улыбка.       — Что? — Левин прижал её сильнее, целует в висок, хитро щурясь. — Буду ходить по квартире голый и страдать. Посмотрим, сколько ты выдержишь.       — Ты невыносим.       — И я тебя люблю. Ангелина промолчала. Потому что спорить с очевидным не имело смысла.