Цветок у подоконника

— А-Цзю, у нас клиенты! — Иду! — кричит в ответ Шэнь Цзю. Линь-эр идет к следующей комнате, чтобы разбудить кого-то из девушек после дневного сна, а Шэнь Цзю в уединении своей спальни в последний раз оценивающе смотрит на себя в зеркало. Тридцатилетие ощущается точно так же, как двадцать девять, вот только с каждым годом появляется еще один седой волос, который нужно вырвать, новая морщинка, которую нужно разгладить и смазать кремом перед сном. Его клиенты всегда ценили его молодость и красоту, но против подкрадывающегося на заднем плане времени мало что можно сделать. Он пробыл в Тёплом Красном Павильоне достаточно долго, чтобы больше не иметь возможности лгать о своем возрасте, и провел несколько дней рождения со своими клиентами мужчинами, которые знали его достаточно долго, чтобы хоть раз поворковать над ним самим, а не наоборот. В конце концов кто-то из них поймет, что Шэнь Цзю это цветок, которым лучше всего любоваться в частном саду, и выкупит его у мадам Чунь ради чести сделать его по-настоящему своим. Поскольку он одарен в живописи и каллиграфии, игре на гуцине, пипе и даже на сяо, он, естественно, обойдется очень дорого. И, естественно, он согласится на то, чтобы его увлекло в роман из весенних книг, сменит свои расшитые шелковые одежды и элегантно накрашенное лицо на хлопковые одежды с облачным узором и вэймао, чтобы скрывать свою скромность на публике. Его сделают наложницей, нет, законной женой, ведь, конечно же, муж женится на нем по любви и только по любви. Возможно, у того будет ребенок от предыдущего брака или племянник, которого можно сделать наследником, кто-то маленький и податливый, о ком Шэнь Цзю сможет заботиться, чтобы потом, когда он станет старым и немощным, рядом всегда был тот, кто присмотрит за ним. Это мечта каждой шлюхи в Тёплом Красном Павильоне, признаются они в этом или нет. В конце концов, кто захочет оставаться здесь дольше, чем необходимо? Хватит фантазий. Шэнь Цзю сжимает свои свеженакрашенные губы в тонкую линию. Хватит хандрить, у него в запасе есть еще несколько хороших лет. И к тому же, не то чтобы он нуждался в деньгах… Он перебирает свой гардероб и вытаскивает бело-черное одеяние, в котором кажется, будто ученый неистово прошелся кистью по рисовой бумаге сюань. Оно бледное и броское и всегда застает людей врасплох среди богатых и лоснящихся комнат Павильона, особенно в сочетании с красным поясом и агатовой подвеской на талии. Шэнь Цзю не самая популярная шлюха в Тёплом Красном Павильоне, эта привилегия принадлежит Ань Юй, и, честно говоря, лучше уж ей, чем ему, но он здесь самый старый, и он не позволит себе остаться позади. Не тогда, когда он все еще может зарабатывать деньги своим телом.

***

Тёплый Красный Павильон расположен на главной торговой улице города, который по чистой случайности находится у подножия школы хребта Цанцюн, величайшей из Четырех Великих Школ мира самосовершенствования как по численности, так и, пожалуй, по репутации. Большинство достопочтенных заклинателей скорее обрили бы головы, чем ступили бы в такое постыдное окружение, как публичный дом. Добродетель, как понимает Шэнь Цзю, важна для заклинателя, поскольку они, кажется, полностью одержимы тем, кому позволено прикоснуться к их сущности, а кому нет. Проститутки в их понимании немногим лучше хули-цзин и вызывают такую же жалость. Шэнь Цзю задается вопросом: если бы он подошел к заклинателю и попросил о снисхождении, благословил бы тот его словом амитабха или плюнул бы ему в лицо? Он часто видит их, когда сидит у своего подоконника в те дни, когда просыпается рано, учеников в их свежих белых одеждах, шумных, разгоняющих толпу стайками, похожих на утят без матери, которая могла бы увести их с чужого пути. В этом плане они, как правило, эгоцентричны, но Шэнь Цзю полагает, что такова природа людей, у которых впереди целые века грядущего будущего. Когда они проходят мимо Павильона своими элегантными компаниями, Шэнь Цзю задается вопросом, как все сложилось бы, если бы Ци-гэ выломал дверь в ту ночь и забрал его с собой. Возможно, Шэнь Цзю стал бы одним из этих мальчишек, беззаботно расхаживающим с качающимся хвостом и друзьями по обе стороны от него. Может быть, он тоже носил бы духовный меч, истреблял демонов ради справедливости и восхищения бессмертной феи. В конечном счете об этом не стоит и думать. Потому что, хотя Шэнь Цзю когда-то и мог использовать свою ци, прошло уже много лет с тех пор, как он был способен на что-то, кроме как делать себя несчастным, пытаясь превратить листья в ножи или притянуть к себе предмет с другого конца комнаты. Какой бы талант в нем когда-то ни был, он, должно быть, исчез после последних побоев Цю Цзяньло, ведь после того, как Шэнь Цзю исполнилось пятнадцать, он больше никогда не мог практиковать хоть какое-то самосовершенствование. В любом случае, он знает свое место и то, в чем он хорош.

***

Когда Шэнь Цзю переступает порог большой общей комнаты на втором этаже, той, что предназначена для праздников, там уже шумно. Среди его коллег-проституток расположились полдюжины молодых господ в простых темных одеждах: кто-то растянулся на подушках, кто-то сидит, прислонившись спиной к стенам. Линь-эр и Мэй-мэй бродят по комнате легкими, элегантными шагами, подавая им вино и закуски, пока Жуйджи играет на пипе, уставив взгляд в ковер перед собой. Шэнь Цзю узнает это выражение ее лица, она крепко зажала язык между зубами от концентрации. Кто-то свистит при виде него, и Шэнь Цзю, не теряя ни секунды, опускается на колени и представляется. — Цзю-эр имеет честь засвидетельствовать почтение благородным господам, — мурлычет он мягким, низким голосом, который развивал годами, чтобы мужчинам хотелось смотреть на него снова и снова. Видите ли, в то время как некоторым клиентам нравится, когда их шлюхи ведут себя как, ну, шлюхи, гораздо большему числу доставляет удовольствие притворство, будто они тащат в постель благовоспитанную девушку словно она только что сошла с акварельной картины исключительно ради того, чтобы быть оскверненной. Шэнь Цзю не был ни благовоспитанным, ни девушкой, но он знал, как себя вести и как сделать себя привлекательным для мужчин, которые бросают деньги на ветер ради забавы, он не выжил бы в Павильоне так долго, если бы не умел этого. Когда он снова поднимает взгляд, то обнаруживает, что на него смотрят шесть пар глаз, кто-то с любопытством и восторгом, кто-то в шоке. Возможно, они раньше не знали, что мужчины тоже могут быть шлюхами. — Цзю-эр наш лучший исполнитель на гуцине, — небрежно говорит Линь-эр, одновременно наливая мужчине чарку вина. — А еще он умеет танцевать. Господа желают посмотреть? — Этот ничтожный будет счастлив продемонстрировать свои скромные умения, — произносит Шэнь Цзю, прежде чем неловкое молчание успевает разрушить атмосферу. На самом деле он ненавидит работать с группами, потому что пытаться очаровать шестерых разных мужчин гораздо более утомительно, чем одного. Он поднимается на ноги, позволяя своим рукавам изящно повиснуть, пока Жуйджи заводит знакомую живую мелодию. Танец это лишь часть работы. Пока Жуйджи играет, а Шэнь Цзю удерживает внимание на себе, Линь-эр и Мэй переходят от мужчины к мужчине, осыпая их сладкими словами и подливая столько вина, что разговор становится все более шумным, и вскоре они начинают выкрикивать заказы на ту или иную песню. Жуйджи притопывает ногой в такт игре, ее бледное личико светится от гордости. В этом году ей исполнилось шестнадцать, и она прелестна. В конце концов танец Шэнь Цзю подходит к концу, и он кланяется под восторженные аплодисменты. — Наверняка господа пришли за чем-то большим, чем просто песня и танец, — обращается он к собравшимся. — Ну же, выпьем? Поговорим и сыграем? — И то, и другое, — отзывается один из мужчин. На вид ему восемнадцать или девятнадцать, хотя, зная заклинателей, он вполне может быть вдвое старше Шэнь Цзю. — Иди сюда, Цзю-эр, садись со мной. Шэнь Цзю оказывается зажатым между упомянутым юношей и мальчиком, который выглядит совсем по-детски; тот бросает на него широко раскрытый взгляд, а затем утыкается глазами в пол, вероятно, от смущения. — Маленькому гунцзы понравился танец? — мягко спрашивает Шэнь Цзю. Мальчик сжимает в руках чарку, наполовину заполненную сладким османтусовым вином, его губы искусаны, а уши густо покраснели. Без сомнения, в таком нежном возрасте он совсем не умеет пить. — Мм. Бинхэ все это время глаз с тебя не сводил, — юноша наклоняется через Шэнь Цзю, чтобы хлопнуть мальчика по плечу, отчего тот проливает вино на колени. — Это неправда, шисюн! — мальчик свирепо смотрит на него, но тушуется, когда Шэнь Цзю поворачивается в его сторону. — Я имею в виду… — Его щеки заливает румянец. — Было красиво, Цзю-эр. Гм… — Шисюн? — Шэнь Цзю цепляется за само это слово, как зацепился бы ногой за талию клиента в постели, и оглядывает их обоих с ног до головы с натренированным (и искренним) восхищением. — Неужели вы, господа, из тех самых… — Это секрет, — подмигивает ему старший, прижимая палец к губам. — Пожалуйста, Цзю-эр. Ты понятия не имеешь, как там, наверху, все чопорно. Позволь моему маленькому шиди провести веселую ночь, ладно? — Разумеется, — соглашается Шэнь Цзю. По правде говоря, далеко не все заклинатели избегают борделей, но обычно они поднимают гораздо больше шума, когда их ловят. Однако этот не из таких. А его шиди, ну… Он выглядит как кролик, который только что заметил волка прямо перед собой. К несчастью, Шэнь Цзю все понимает. Должно быть, мальчик в борделе впервые, но, вероятно, не в последний, если его бойкий шисюн имеет хоть какое-то влияние. — Все в порядке, — воркует он. — Если хочешь, можешь звать меня гэгэ. Мальчик становится пунцовым, а шисюн позади него взрывается смехом. — Ну вот, разве так не лучше? — кукарекает он. — Давай, Бинхэ, назови его имя как следует. — Заткнись, — процеживает мальчик сквозь зубы. Он бросает еще один взгляд на Шэнь Цзю, который в ответ молча одаривает его едва заметной улыбкой. Любая приличная шлюха знает, когда лучше всего прикинуться мебелью. — Продолжай, — подбадривает он. — Мне… мне очень понравился твой танец, — говорит мальчик по имени Бинхэ. — Гэ… гэгэ.

***

Где-то после третьей застольной игры мужчины начинают выбирать себе спутников на ночь, и мальчик по имени Бинхэ затихает, словно увядая на заднем плане. Шэнь Цзю, конечно, замечает это, но ничего не говорит. Он также ничуть не удивляется, когда шисюн мальчика что-то шепчет тому на ухо и сжимает его плечо, а затем бросает на Шэнь Цзю столь же многозначительный взгляд. Оу. Ну что ж. В таком случае. — Шисюн, — снова протестует Бинхэ и за свои старания получает щелчок по лбу. Мальчик кривится, а лицо Шэнь Цзю остается тщательно бесстрастным, пока он прислушивается к их разговору. — Ты весь вечер на него пялился, так что хватит жаловаться, — говорит шисюн. — Будь уже мужиком, ладно? — Я… — Бинхэ не успевает вставить ни слова, как мужчина толкает его вперед, прямо в объятия Шэнь Цзю. Шэнь Цзю, к несчастью, прекрасно понимает, что происходит. Хотя его клиентами обычно бывают мужчины постарше, ему нередко поручают задачу помочь юнцу обрести зрелость, пускай и редко в столь юном возрасте. Он не то чтобы горит восторгом от участия в процессе лишения невинности, но ему платят за то, чтобы он раздвигал здесь ноги, а не подавал голос и портил атмосферу. Он помогает мальчику подняться на ноги и разглаживает полы его одеяний. Бинхэ выглядит уничтоженным, но помалкивает, когда Шэнь Цзю берет его за локоть и уводит из комнаты на третий этаж, в собственную спальню. — Гэгэ, — наконец начинает он, когда они оба оказываются внутри комнаты Шэнь Цзю, а дверь запирается на замок. — Я не… То есть, ты прелестен, но… Я никогда раньше этого не делал… Он не выглядит так, будто вообще хоть что-то когда-либо делал. Вот почему уголок губ Шэнь Цзю садистски дергается, и он произносит: — Снимай одежду. — Гэгэ! — И ложись спать, — договаривает он. — Я знаю, чего хочет твой шисюн. Тебе, очевидно, не обязательно его слушать. Можешь проспаться и завтра вернуться в свою школу. — О. — Лицо мальчика расслабляется от облегчения, и он оглядывает комнату, чтобы получше все рассмотреть теперь, когда угроза миновала. Спальня Шэнь Цзю - это одновременно и его единственное прибежище в этом мире, и место, где он обслуживает клиентов, и она идеально соответствует облику жилища шлюхи. Кровать сделана из изящного темного дуба, с красными простынями и занавесями, а по всем четырем углам развешаны мешочки, тяжелые от аромата сушеных цветов жасмина. Здесь есть элегантный шкаф, в котором хранятся все роскошные рабочие одежды Шэнь Цзю и несколько скромных наборов для тех редких исключений, когда он покидает Павильон в свой личный выходной. У туалетного столика у окна разложена вся его косметика и украшения, а за расшитой ширмой стоят деревянная ванна и полка с фарфоровыми кувшинами, полными сушеных цветов и трав для его ежедневного купания. Этой комнатой владеет Шэнь Цзю в той же степени, что и он ею; половина роскошного убранства досталась ему от предшественника, а половину он купил сам. Бинхэ стоит в своих сапогах на ковре, владение которым обошлось бы в год службы Шэнь Цзю, но мальчик вряд ли об этом знает, поэтому тот мягко напоминает ему снять их и, еще раз, готовиться ко сну. Затем он задергивает перед ним полог кровати, поскольку не имеет ни малейшего желания, чтобы за ним подглядывали, пока он переодевается во что-то более удобное и сам ложится в постель.

***

Ночью в Тёплом Красном Павильоне редко бывает тихо, учитывая специфику заведения. Неудивительно, что мальчик не может нормально уснуть он лежит, вытянувшись и замерев, словно меч, с широко открытыми глазами. Шэнь Цзю-то может спать без проблем под любой шум, но он и вспомнить не может, когда в последний раз лежал рядом с кем-то в постели и при этом не спал с ним. Он подкатывается ближе к мальчику и приподнимает голову, чтобы заговорить: — Тебя так сильно задевает то, что ты здесь находишься? — …нет, — говорит Бинхэ после натянутой паузы. — Конечно, нет. В темноте своей спальни, с закрытыми ставнями и задернутыми шторами, Шэнь Цзю ловит себя на том, что ведет себя чуть более честно, чем обычно. — Твои шисюны притащили тебя сюда насильно, верно? — сухо произносит он. — И у тебя были бы огромные проблемы с твоим учителем, если бы он узнал… — Он бы нас убил, — бормочет мальчик. — Как ты узнал? — Просто догадка. — Не все его клиенты приходят исключительно по своей воле, хотя, в отличие от него, они могут выйти из Павильона в любое время, когда пожелают. — Не мое дело, чем такие бессмертные мастера, как твои шисюны, решают заниматься в свое свободное время, но для кого-то столь юного, как ты… — Ах… — Бинхэ кривится. — Пожалуйста, не рассказывай никому. Как будто закладывать своих клиентов при каждом удобном случае было бы полезно для бизнеса. — Завтра проснись пораньше, — говорит Шэнь Цзю. — Зажги сандаловое благовоние и убедись, чтобы его запах хорошенько въелся в твою одежду. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что провел ночь в храме, и твой учитель ничего не узнает. — Как будто он вообще бывает рядом, чтобы знать, кто я такой, — фыркает мальчик, но слова Шэнь Цзю все равно принимает к свидению. К тому времени как Шэнь Цзю просыпается где-то после полудня, мальчик уже давно ушел, и лишь след сандала, резкий и чистый, задерживается в воздухе. Вскоре он испарится, вытесненный любимым жасминовым ароматом Шэнь Цзю, но на мгновение тот делает глубокий вдох, приоткрывает рот и высовывает язык, чтобы попробовать его на вкус. Он даже удивлен, что в его запасах вообще остался сандал, ведь прошло уже много лет с тех пор, как он использовал его при молитве высшим силам. Ни Будде, ни богам, они никогда ничего для него не делали, как и он для них. Но когда-то он молился о том, чтобы один конкретный мальчик забрал его отсюда: сначала из поместья Цю, а затем из Тёплого Красного Павильона, когда он восстанавливался после самых ужасных побоев в своей жизни, тех, что едва не убили его и заставили Цю Цзяньло поспешно избавиться от него после того, как его обожаемая Хайтан узнала всю глубину порочности своего брата по отношению к его любимой живой игрушке и впала в отчаяние. В те первые ужасающие недели, после того как его бесцеремонно передали от одного хозяина другому, Шэнь Цзю знал только то, что его снова продали, но не знал, будет ли он принимать клиентов. «Пожалуйста», молился он перед самодельным алтарем, когда мог, отдавая в жертву все свои силы, преданность и половину еды. «Пожалуйста, пусть я вырасту уродом, пожалуйста, пусть я срастусь неправильно, чтобы никто меня не коснулся. Пожалуйста, пусть Ци-гэ заметит меня, когда будет идти по улице, пусть он поднимет глаза и увидит меня на моем подоконнике, смотрящего на него в ответ…» Юэ Ци проходил мимо Тёплого Красного Павильона тысячу раз и ни разу не взглянул на само здание, ни разу не посмотрел на подоконник Шэнь Цзю, хотя к настоящему времени о нем уже следовало думать как о Юэ Цинъюане, главе школы Цанцюн, владельце меча Сюаньсу и сильнейшем из ныне живущих заклинателей. И разве это не забавно: один из них стал заклинателем, а другой шлюхой. Было глубоко правильно, что последним оказался именно Шэнь Цзю; в конце концов, он ни за какое золото мира не смог бы представить Ци-гэ на своем месте. Нет, этот упрямый дурак сбежал бы в первую же ночь, полный решимости найти способ получше. Шэнь Цзю следовало поступить так же. Ему следовало покинуть Тёплый Красный Павильон в первый же день, когда его ноги снова выпрямились и он смог ходить, не падая от боли; ему следовало взбежать по десяти тысячам ступеней Цанцюн и умолять подметальщиков лестниц впустить его, умолять каменных стражников и маленьких учеников в их белых одеждах, похожих на овечек: «Пожалуйста, позвольте мне увидеть моего Ци-гэ, пожалуйста, позвольте мне увидеть моего Юэ Ци, я знаю, он тоже захочет меня увидеть». Но Юэ Цинъюань был ласточкой, ставшей фениксом, карпом, перепрыгнувшим через врата дракона. А Шэнь Цзю был, прежде и всегда, шлюхой, которая раздвигал ноги за деньги и тратил их на безделушки и османтусовое вино. Как их двоих можно было снова назвать братьями? Как они вообще могли когда-либо стоять лицом к лицу после того, как сам мир разрубил их пути надвое? Не было никакого смысла встречаться снова, даже если они жили в одном и том же месте последние пятнадцать лет. Достаточно было просто наблюдать за тем, как он проходит мимо, спускаясь с горы, такой красивый и храбрый в своих черных одеждах и с тяжелым мечом на боку. Ходили слухи, что он даже сразил последнего императора небесных демонов, будучи всего лишь учеником, рассек само поле битвы пополам и вверг владыку в саму преисподнюю. Шэнь Цзю мог в это поверить. В конце концов, Ци-гэ всегда был способен на все. Он мог даже забыть Шэнь Цзю.

***

— А-Цзю, глянь, — говорит Линь-эр. — Это тот самый мальчишка с прошлой недели! Ох, бедняжка, промок до нитки. Дождливые дни в Тёплом Красном Павильоне тянутся медленно, и в такие ленивые послеполуденные часы Шэнь Цзю занимает гостевой зал на первом этаже и играет на гуцине как ради развлечения тех немногих гостей, что могут оказаться поблизости, так и для практики. — А я-то думал, он убежал обратно к мамочке, — сухо произносит он. Это действительно мальчик Бинхэ. Он застыл у самого входа и выглядит как утопленный кот: волосы облепили лицо, а промокшие насквозь ученические одежды сочатся водой прямо на драгоценные деревянные полы Павильона. А, так он теперь открыто разгуливает в своей форме по борделю, где его может увидеть кто угодно. Блестяще. Шэнь Цзю закатывает глаза, а затем откладывает гуцин в сторону, в любом случае не стоит сейчас возиться с инструментом, так как сырая погода портит струны. — Маленький глупец, — окликает он его, лениво направляясь к выходу. — Не помню, чтобы ты что-то оставил здесь в прошлый раз, так что же тебе могло понадобиться от меня теперь? — Он приподнимает бровь, намеренно провоцируя. — Разве что ты решил, что сейчас самое время научиться быть мужчиной…? — Нет! — пищит мальчик, заливаясь румянцем, даже несмотря на то, что дрожит от пробирающего, должно быть, холода. — Я имею в виду… Я хотел поблагодарить гэгэ. Вернувшись, я понял, что из-за меня ты, должно быть, не заработал много денег… Какая дерзость со стороны этого паршивца… — Уверяю тебя, мне заплатили за всю ночь, независимо от оказанных услуг, — отрезает Шэнь Цзю. В конце концов, если только мальчик сам не сознался, откуда его шисюнам знать, как все прошло? — Гэгэ, увы, не нуждается в чаевых. — Тем более от сопляка, у которого еще молоко на губах не обсохло. Что он вообще может дать? — Это не чаевые! — возражает Бинхэ. — Это подарок. Я подумал… — Он выглядит струсившим под насмешливым выражением лица Шэнь Цзю, но держится молодцом и упрямо продолжает: — Ах, вот. Пожалуйста, просто взгляни! — Он протягивает небольшой сверток из серой ткани. К счастью, тот сухой, но тем не менее. Пальцы Шэнь Цзю зудят от желания отмахнуться от всего этого без лишних слов, но он чувствует на себе сияющий взгляд Линь-эр за спиной. Ради всего святого… — Ты заболеешь, если останешься в таком виде еще ненадолго, — говорит он паршивцу. — Иди сюда. И уводит его из гостевого зала подальше от любопытных и выжидающих глаз.

***

Шэнь Цзю не ведет мальчика обратно в свою спальню: в конце концов, тот больше не является платящим клиентом. Вместо этого они направляются в рабочие задние помещения на первом этаже: на кухни, в кладовые и тесные, узкие каморки, где спят слуги. Шэнь Цзю сам когда-то спал здесь, когда восстанавливался после травмы ног, а мадам Чунь выговаривала ему, сколько она за него заплатила и как долго ему придется отрабатывать этот долг. Сумма, разумеется, превышала все его возможности, для грубого уличного мальчишки, который в своей жизни и в руках-то не держал больше горсти вэней. Но если бы он когда-нибудь нашел покровителя, кого-то, кто по-настоящему обожал бы его, то однажды его могли бы выкупить у купившей его женщины, и он зажил бы хорошо. Сейчас ему тридцать, и он сопровождает промокшего паршивца на кухню, чтобы тот мог обсохнуть у плиты, зрелище настолько неромантичное, насколько это вообще возможно. Мальчик, слава богу, не отходит ни на шаг, иначе Шэнь Цзю, не мигая, взгрел бы его рукавом. Он никогда раньше не заботился о приблудных детях, всегда сердито уходил, когда младшие пытались цепляться за него, прежде чем понимали, что Ци-гэ куда более подходящая цель, к огромному гневу Сяо Цзю. — Вот, — Шэнь Цзю указывает на угол возле плиты. На кухне в это время суток пусто, здесь только греют воду для мытья и чая. — Обсыхай, ты похож на крысу. — О, — произносит Бинхэ, прежде чем подчиниться, все еще прижимая этот нелепый сверток к груди. — Спасибо, гэгэ. Я… — Он смачивает губы розовым языком. — Ты возьмешь мой подарок теперь? Шэнь Цзю и представить не может, что ему может подарить пятнадцатилетний подросток, хотя заклинатели, как правило, богаче большинства людей (хоть и утверждают, как им и подобает, что их это не сильно заботит). Он скрещивает руки на груди и нетерпеливо постукивает пальцем, а Бинхэ с величайшей деликатностью и осторожностью разворачивает свой сверток, но тут же выглядит удрученным. — Ах, — говорит он тихим голосом. — Он помялся. Шэнь Цзю бросает взгляд на то, что тот держит, и фыркает, ведь внутри серой ткани лежит то, что кажется пирожными из зеленой фасоли мунг. Вот только… пирожные превратились в однородное месиво, и узор поверх каждого кусочка выглядит скорее как беспорядочная размазанная клякса, чем как изящный цветочный рисунок, которым он, вероятно, должен был быть. — И ты… купил это по дороге сюда? — спрашивает Шэнь Цзю, сдерживая желание рассмеяться при виде уничтоженного лица мальчика. Его клиенты часто любят покупать ему сладости снаружи на пробу, так что он более чем привык к вещам поизысканнее. Ему и раньше приносили изысканные лакомства в лакированных шкатулках и на тонких фарфоровых тарелках, но уж точно не в блеклой тряпке, которой, кажется, можно было мыть полы. Честно говоря, у него так и чешутся руки выставить мальчишку вон только за это. — Нет! — вскрикивает Бинхэ. — Нет, я сам их приготовил. У гэгэ и так уже столько красивых вещей, я подумал, тебе захочется чего-то другого. Я не думал, что оно так… Я могу приготовить еще раз, если ты позволишь мне воспользоваться местной кухней… — О, ага, разбежался. — Шэнь Цзю подцепляет пальцами комковатое пирожное, разламывает его и запихивает половину в рот мальчику. Когда Бинхэ жует и сглатывает кусочек в молчаливом замешательстве, значит, скорее всего, не отравлено и не сдобрено чем-то вульгарным, Шэнь Цзю подносит руку к губам и откусывает кусочек. Это… Его глаза расширяются от приятного удивления. Несмотря на нелепую упаковку, в которой оно было доставлено, пирожное из фасоли мунг оказывается превосходным: мягким, нежным и легким, а начинка из красной фасоли тает на языке, доходя до идеальной консистенции. В итоге Шэнь Цзю слизывает крошки со своих пальцев, что было бы немного неловко, находись рядом хоть кто-то, кроме глупого мальчишки, ловящего каждое его слово. — Хмм, — произносит он, прежде чем взять еще одно пирожное, которое хотя бы по большей части уцелело на пробу. — Неплохо. Если ты когда-нибудь потеряешь талант как заклинатель, Павильон может взять тебя поваром. — Правда? — охотно подхватывает Бинхэ. — Я могу приготовить тебе больше, если хочешь… — Нет. В этом нет необходимости. — Шэнь Цзю уже видит, к чему все идет, и предпочитает пресечь это на корню, если получится. — Я принял твой подарок, — произносит он мягко, медленно и намеренно. — Я ценю твою доброту. Но, молодой гунцзы, если только ты не планируешь прибегать к моим услугам в будущем, на этом все должно закончиться. — Он позволяет своему голосу опуститься до тона, который, как он надеется, звучит достаточно утешительно и разумно. — Я не знаю, что твои шисюны говорили тебе о самосовершенствовании, но обычно считается неразумным для кого-то вроде тебя поддерживать мирские связи с кем-то вроде меня будь то просто обмен такими маленькими подарками… или что-то еще. — Я… — Бинхэ качает головой с потерянным видом. — Но ведь не то чтобы ты был грязным. — Конечно же нет, — отрывисто говорит Шэнь Цзю. — Но тебе следует быть осторожным ради твоего же блага. — В конце концов, этот мальчик кажется милым, хоть и безвольным. Шэнь Цзю не может представить, чтобы тот околачивался по борделям в будущем, если только будет держаться стойко и избегать подстрекательств своих шисюнов. Да и честно говоря, судя по его виду и его подарку, не похоже, чтобы он смог позволить себе его услуги в ближайшее время. Это тоже имело значение. — Я не имею в виду ничего такого, — говорит Бинхэ. — Я просто хотел поблагодарить гэгэ за то, что ты был добр ко мне. — И ты поблагодарил. — Шэнь Цзю улыбается. — Гэгэ благодарен, поверь мне. — Для него не редкость сталкиваться со слащавостью, но редко когда его это действительно трогает. Может быть, сегодня как раз такой день. Он позволяет мальчику погреться еще немного, а затем одалживает ему простой зонтик на обратную дорогу до школы, после чего выпускает его через заднюю дверь. — Оставь его себе, — говорит Шэнь Цзю, прежде чем этот дурак успеет придумать повод притащиться сюда в более солнечный день в своей форме у всех на виду. — И не болтай о том, где ты был, если тебе дорога твоя шкура. — Да, гэгэ, — говорит Бинхэ. — Я понял. Губы Шэнь Цзю кривятся в забавной усмешке. Он сильно в этом сомневается, на самом деле. — Иди уже, — говорит он, машет паршивцу рукой и закрывает за ним дверь. Линь-эр лениво перебирает струны на его гуцине, когда он возвращается в гостевой зал. — Ну как? — спрашивает она с любопытной улыбкой. — Чего от тебя хотел этот маленький гунцзы? — Ничего важного, — фыркает Шэнь Цзю, забирая свой любимый инструмент, чтобы перенастроить его по своему вкусу. — Если у него есть мозги, он больше не вернется.

***

Так что, естественно, Шэнь Цзю сталкивается с ним всего неделю спустя. Это не совпадение, конечно. Окна его спальни выходят на улицу, и теперь, когда Шэнь Цзю сидит у подоконника, он постоянно видит проходящего мимо мальчика. Он что, всегда на побегушках? Как у него вообще остается время на самосовершенствование? Или, возможно, его просто заставляют выполнять грязную работу за его шисюнов; Шэнь Цзю бы это не удивило. Мальчик выглядит как тип, которым довольно легко помыкать. Честное слово… (Ничто из этого, конечно, его не касается. Но размышлять о своем маленьком клиенте лучше, чем думать о работе или о том, что он будет делать, когда станет слишком старым, чтобы привлекать хоть кого-то, кого стоит обслуживать.) В один из дней заболевает один из поваров. На клиентах это не скажется, Павильон подает им только вино разной стоимости да изысканные пирожные и закуски, чтобы те могли перекусить в свое удовольствие. Нет, это один из поваров, которые кормят всех остальных, шлюх и слуг. А им, увы, нужно есть каждый день. Когда Шэнь Цзю только попал в Павильон с переломанными костями, полуголодный и измученный до предела, его постоянно кормили бурым рисом, печеным сладким картофелем и капустным супом, пока он не перестал выглядеть как восставший из зада мертвец. И тогда мадам Чунь впервые осмотрела его во всех подробностях и сочла стоящим. В тот день, когда она сказала ему, что из него выйдет прекрасная шлюха, к ужину он получил куриную ножку, тушеную в густом темном соусе, сочную и мясную на вкус. Шэнь Цзю никогда раньше не ел ничего подобного; такие вещи никогда не предназначались для него, ни для Сяо Цзю, грязного мошенника, ни для маленького питомца Цю Цзяньло. (Иногда он прислуживал Цю Хайтан во время еды, и она передавала ему блюда, которые ей не нравились, или свои остатки, когда не была голодна. Девочке и в голову не приходило, что это может считаться воровством; в конце концов, разве Цю Цзяньло покупал птичьи гнезда по огромной цене, чтобы сварить суп для своей любимой мэймэй или для ее мула? Шэнь Цзю никогда ни в чем ей не отказывал. И никогда ничего не говорил о том, что ее брат за это позже избивал его до крови.) В наши дни он мог рассчитывать на мясо в своем рационе регулярно, хотя ничего из этого не давалось даром. Если бы маленький, глупый Сяо Цзю знал, что в один прекрасный день он сможет есть сколько угодно белого риса, тушеной курицы и сладостей, и все, что ему нужно будет делать, это носить макияж, пахнуть цветами и каждую ночь раздвигать ноги перед мужчиной, сделало бы это его счастливым? Подумал бы он: «а, я справился, наконец-то!»? Вряд ли. Сяо Цзю никогда не заботился ни о чем, кроме как выбраться из чертовой дыры, в которой застрял. Он ел бы камни тысячу лет, лишь бы гарантировать, что они с Ци-гэ смогут остаться вместе на всю оставшуюся жизнь. Что ж. Они ведь часто бывали в одном и том же горном хребте, не так ли? И в отличие от него, Шэнь Цзю был уверен, что школа не вычитает из жалованья Ци-гэ, когда тому на ночь подают что-то роскошное.

***

Мальчик стоит в одной из кладовых Павильона, а Шэнь Цзю загораживает ему единственный выход. Парень заметно нервничает, хотя сейчас он куда суше, чем во время их прошлой встречи. Слава богу, на нем нет ученических одежд, вместо них простой комплект выцветшего синего платья, что лишь подтверждает догадку: с личными средствами у него туго (если тряпка, в которую он в прошлый раз завернул свои драгоценные пирожные, вообще могла служить показателем). — Я рад, что гэгэ решил снова со мной увидеться, — говорит он, как будто это не Шэнь Цзю практически приказал одному из охранников сцапать его прямо с улицы, где пацан стоял и провожал Павильон (и в особенности окно Шэнь Цзю) своим привычным взглядом побитого щенка. — Но, эм… — Ты ведь умеешь готовить, не так ли? — прерывает его Шэнь Цзю. Обычно это совершенно не его забота, вот только мадам Чунь ушла и вернется лишь к вечеру, а голодные проститутки в это время зрелище не из приятных, да и хозяева из них выходят паршивые. К тому же далеко не каждый согласится готовить для борделя, тем более без предупреждения. — Мы тебе заплатим, — добавляет он. — О нет, что вы, все в порядке! — Бинхэ отмахивается от предложения, словно беспокоиться о деньгах слишком утомительно, когда впереди у тебя целая вечность бессмертия. И о, какая же это чушь собачья. Шэнь Цзю в своей жизни еще ни разу от денег не отказывался. — Мы. Тебе. Заплатим, — повторяет он отчетливо. — А теперь, ты готовить умеешь? — Да… да, — отвечает Бинхэ. Он выпрямляется и кажется чуточку выше. — Да, конечно умею. — Хорошо. Тогда за работу. — Да, гэгэ, — говорит Бинхэ. Шэнь Цзю поджимает губы и добавляет: — Я проверю тебя позже. — Раз уж действительно надо. — Да, гэгэ! — отзывается Бинхэ, уже куда радостнее, чем прежде. Выдавая мальчишке фартук и веля вымыть руки перед тем, как отправить его на кухню, Шэнь Цзю задается вопросом: что именно в нем так нравится этому парню? Ведь его красота однажды увянет, в то время как его скверный характер, к глубокому сожалению, останется с ним навсегда. Неужели его привлекает последнее? Возможно, паршивец просто одинок. Он уж точно не выглядит как тот, кто легко заводит друзей. «Что ж, — размышляет Шэнь Цзю. — В таком случае, он не один».

***

По правде говоря, мальчик был нужен на кухне всего на полдня, но он остается там еще долго после полуденной трапезы и до самого позднего вечера, достаточно долго, чтобы мадам Чунь успела вернуться, а Шэнь Цзю радостно сообщил ей, что теперь она должна Бинхэ связку медных вэней за оказанные услуги. — Как мило со стороны А-Цзю нанимать людей вместо меня, — говорит она в своем кабинете на втором этаже, хотя и без злобы. Шэнь Цзю наблюдает, как она достает резную шкатулку с замком и отсчитывает десять медных монет для оплаты мальчику. Глядя на ее бледные, элегантные руки, невозможно даже предположить, что ей уже за пятьдесят. — Неужели повара не справились бы сегодня в меньшем составе? В прошлый раз, когда такое случилось, они забыли вынуть кости из рыбы Мэй, прежде чем отправить ей еду; она едва не подавилась своей трапезой и после была в ярости. С некоторыми вещами шутить не стоило. — Девушкам понравилась его стряпня, — говорит Шэнь Цзю. — Мне тоже. Вокруг все еще оставались другие повара, поэтому мальчик в основном шинковал овощи и поддерживал огонь. Но всего за пару шичэней он улестил остальных изменить блюда для вечерней трапезы, и ходили слухи, что дядя Янь, главный повар, захотел нанять его на постоянную работу. Что ж, удачи ему в этом! Паршивцу все еще нужно было бежать обратно в свою школу. — Хмм. — Нефритовые браслеты мадам Чунь позвякивают, когда она аккуратно опускает монеты в ладонь Шэнь Цзю. — Передай тогда мальчику мою благодарность. — Да, мадам, — Шэнь Цзю кланяется, после чего направляется к двери. Позади него она внезапно окликает: — А-Цзю. Ты все еще не хочешь звать меня А-нян? Шэнь Цзю с трудом удерживает лицо от судороги, и это при том, что он уже стоит к ней спиной. — Нет, мадам, — произносит он настолько мягким голосом, на какой только способен. — Мне все еще нужно помнить о своей матери на небесах. Простите меня. — Конечно, — соглашается мадам Чунь и отпускает его. Шэнь Цзю спускается по задней лестнице, все это время закусывая зубами внутреннюю сторону щеки. Да, для шлюх в борделе часто считается этикетом звать владельца матерью или отцом, но какая мать не только позволяет трахать своего ребенка за деньги каждую ночь, но и ищет других детей для той же цели? Шэнь Цзю могли бы продать в гораздо более ужасное место, если бы мадам Чунь не приглянулся вид его нефритово-зеленых глаз, пусть даже он и был наполовину трупом, и он никогда этого не забудет. Она всегда была добра к нему, возможно, потому что с самого начала знала, что ему больше некуда идти. И, возможно, доля этой доброты была даже бескорыстной. Но все это не имеет значения, потому что в конце концов она все еще владелица Шэнь Цзю, точно так же, как Цю Цзяньло и работорговцы до него. И какими бы мягкими ни были его одежды и какими бы вкусными ни были его ежедневные трапезы, он никогда не позволит себе забыть: он здесь по-прежнему раб.

***

— Спасибо за помощь сегодня. Если от Шэнь Цзю и пахнет османтусовым вином, а его прическа растрепана после того, как они расстались всего несколько шичэней назад, Бинхэ, к счастью, ничего не говорит. Хотя его щеки слегка порозовели, и вовсе не обязательно от жара кухонной плиты. «Вот так, малыш, — думает Шэнь Цзю. — Не забывай, кто я такой. А то еще загордишься». Он отдает ему плату от мадам Чунь, а затем добавляет от себя для ровного счета. Черные глаза Бинхэ округляются от шока, когда он понимает, сколько именно монет получает за день простой работы. — Погоди, гэгэ, я не могу это принять, — говорит он, держа в руках и связку медных вэней, и увесистый серебряный таэль. — Я всего лишь несколько шичэней резал овощи, я ни за что не заслужил так много! — Заткнись, — отрезает Шэнь Цзю. — В прошлый раз я велел тебе больше не приходить, а сегодня сам притащил тебя сюда, и ты без единой жалобы делал все, что я говорил. Так что спасибо. — Он потирает глаза, измотанный собственной высасывающей силы вечерней работой. Попойки не самое его любимое занятие, особенно когда он знает, что его не выберут для постели на ночь. Не всем нравятся мужчины, это нормально, но почему бы тогда не избавить его от лишних хлопот и не отпустить отдыхать пораньше? Он фыркает, тыча пальцем в худую грудь мальчика: — Я зарабатываю достаточно денег, так что не смей думать, будто я не могу себе этого позволить. — Конечно можешь, — более мягким голосом говорит Бинхэ. — Я вовсе не хотел пренебречь добротой гэгэ. Просто… ты выглядишь немного уставшим. — Так и есть, — соглашается Шэнь Цзю. — Я так понимаю, сегодня у тебя был выходной? Твоя школа вообще впустит тебя обратно в такой час? Мальчик кривится: — Мой, ну… учитель почти не вмешивается. Ему особо нет дела… и его не заботит… куда мы ходим, лишь бы в конце дня мы могли драться. Шэнь Цзю презрительно усмехается этой мысли. Тоже мне заклинатель, тоже мне великий учитель! Будь он на его месте, - будь он на его месте… Его мысли разлетаются, оставляя его в растерянности. Он так давно не думал о самосовершенствовании, о том, кем когда-то мог бы стать… — Спасибо, гэгэ, — говорит Бинхэ. Теперь он улыбается и смотрит на Шэнь Цзю своими большими, длинноресничными глазами, как ягненок. — Я, пожалуй, пойду обратно. — Подъем будет долгим. — Десять тысяч ступеней Цанцюн пользуются дурной славой. Шэнь Цзю никогда сам не пытался по ним подняться, да и когда бы у него нашлось время? но ходят слухи, что смертных туда даже не пускают, если только заклинатель лично не сопровождает тебя внутрь. Представь, как ты идешь вверх и вверх по этим ступеням, всегда по прямой, но так никогда и не доходишь до места, затерявшись на всю жизнь среди облаков… какая ужасная мысль. — Оставайся здесь, — решает Шэнь Цзю. — Есть пустые койки. Переночуешь со слугами. — О. — Почему-то Бинхэ не выглядит слишком уж переполненным благодарностью от этого внезапного проявления гостеприимства. — Я не могу, ну… снова поспать в спальне гэгэ? Шэнь Цзю фыркает от такой наглости: — Ты за кого себя принимаешь? В прошлый раз твой шисюн заплатил за то, чтобы ты всю ночь спал как младенец на моих руках. — Что… вовсе я не спал как младенец! — Пока ты не наскребешь денег на такую же сделку, ты не будешь спать со мной ни в моей спальне, ни где-либо еще в будущем. Я шлюха, глупый ты дурачок. Во мне нет ничего бесплатного. Мальчик на мгновение затихает. Он не смотрит ему в глаза, и Шэнь Цзю понимает, что все испортил. Ах. Сболтнул лишнего и слишком рано. Есть причина, по которой он никогда не мог удержать покровителя достаточно долго, чтобы тот выкупил его насовсем; в конце концов его настоящий характер всегда вылезал наружу, и это неизменно отталкивало людей. А-Цзю, Цзю-эр, гэгэ - как бы люди ни решали его называть, ни один из них на самом деле не является Шэнь Цзю. Это лишь хрупкие слои пудры, которые он стирает перед сном, и все, что остается, это бледное изможденное лицо и светло-зеленые глаза, которые до сих пор выглядят такими же пустыми, как и в тот первый раз, когда его продали клиенту и лишили невинности через шичэнь. — Это неправда, — говорит Бинхэ, когда наконец приходит в себя. — Гэгэ никогда не требовал с меня платы за то, чтобы провести с ним время. О боги. Шэнь Цзю и представить не мог, что сам когда-то был настолько нежным и наивным в таком юном возрасте. Сколько, говоришь, этому паршивцу четырнадцать, пятнадцать? В пятнадцать он уже учился танцевать и играть на гуцине, ведь чем более образованным он был и чем лучше мог поддерживать беседу с клиентами, тем больше за него платили. Шэнь Цзю месяцами ходил с пальцами в окровавленных бинтах и все ради шанса не быть просто еще одним дешевым телом в простынях. (И большую часть времени это даже работало.) — Глупый мальчишка, — произносит Шэнь Цзю и поднимает руку, чтобы потрепать мальчика по копне пушистых черных волос. Бинхэ краснеет под его пальцами, глядя на него из-под челки. — Ложись спать здесь, а утром беги в свою школу. Это приказ. — Да, гэгэ, — снова послушно отзывается Бинхэ. И если после всего этого он улыбается, что ж, Шэнь Цзю слишком пьян, чтобы разобрать наверняка.

***

Удивительно ли, что после всего этого мальчик возвращается в Павильон снова и снова? Иногда чтобы снова помочь с готовкой, иногда чтобы выполнить поручения девушек. В одно из послеполуденных окон Шэнь Цзю даже отправляет его в книжную лавку на соседней улице, и тот возвращается с целой охапкой весенних книг, к вящему уничтожению самого мальчика и к последующему удовольствию Шэнь Цзю. (А что! Иногда ему тоже хочется почитать.) Остальные тоже это замечают. — Вам не кажется, что А-Цзю в последнее время стал оживленнее? — говорит Мэй как-то раз в начале дня, подрисовывая брови. Все они сидят в одних лишь исподних одеждах, включая Шэнь Цзю. — Я такой же, как всегда, — фыркает он. — Неправда! — вставляет Линь-эр. — Раньше ты из спальни не выходил, если только к тебе не приходили клиенты. Кто знает, чем ты там вообще занимался. — Ее голос опускается до заговорщического шепота: — Это наверняка все из-за маленького гунцзы… — Какого гунцзы? — спрашивает Жуйджи, перебирая струны пипы в углу. — Ой, да ты наверняка видела, как он тут бегает! Юный заклинатель. — Линь-эр игриво играет бровями. — Интересно, что об этом думают бессмертные мастера? — Чем меньше те, кто наверху, знают о нас, тех, кто внизу, тем лучше, — огрызается Шэнь Цзю. — Держите языки за зубами. — Ну конечно! А-Цзю, я же просто пошутила… Мальчик приходит не каждый день. Что вполне естественно, хотя Шэнь Цзю и находит дни без него более унылыми. Тот все еще учится на заклинателя, и в один прекрасный день ему может стукнуть сотня лет, а он все еще будет выглядеть как юнец, в то время как Шэнь Цзю повезет, если в сорок он сохранит свой нынешний вид. (О будущем ему вообще думать не хотелось.) Но после нескольких недель тишины Бинхэ все же возвращается в Павильон, сообразив воспользоваться задней дверью, как это делают слуги. Шэнь Цзю узнает об этом только тогда, когда ранним утром в дверь раздается короткий стук и тихое: «Завтрак подан». — Войди, — ворчит он, в третий раз выпутывая волосы деревянным гребнем. Некоторые из его клиентов обожают портить ему прическу, но после этого у Шэнь Цзю всегда болит голова и остается бесконечное количество колтунов, которые приходится распутывать. — Гэгэ, это я… ох! Шэнь Цзю отрывается от недовольного созерцания своего отражения в туалетном столике и видит Бинхэ, который держит поднос точнее, чуть не роняет поднос с большой миской лапши при виде него. Фарфоровая ложка и палочки для еды летят прямо на ковер. Миска, к счастью, удерживается на подносе, хотя немного супа все же выплескивается через край. Очень тихим голосом Шэнь Цзю произносит: — Если бы ты пролил эту миску на мой ковер, я бы всыпал тебе сотню плетей за такую дерзость. Понял? Мальчик бледнеет от этой угрозы. — Да, гэгэ, — шепчет он, опускаясь на колени и ставя еду. — Рад снова тебя видеть. — Заткнись. Кто вообще хотел тебя видеть. — Шэнь Цзю фыркает, делая вид, что не замечает, как Бинхэ поднимает приборы (и вытирает их о собственные рукава, боже правый). — Думал, ты взялся за ум и понял, что слишком хорош, чтобы бегать на побегушках у таких, как мы. — Вовсе нет! — протестует мальчик. — Просто вернулся мой шидзунь, и я пытался учиться у него, пока он был на месте. Это, э-э, прошло не очень хорошо. — Он вздыхает, зажав язык между зубами. — Гэгэ, смотри. Я приготовил твою любимую лапшу с мясным фаршем и ферментированными побегами бамбука. — Хмф. — Шэнь Цзю бросает на еду властный взгляд, прежде чем неохотно решить, что распутывание волос может подождать. — Давай сюда. Бинхэ накрывает для него на стол и ждет, сложив руки на коленях, пока Шэнь Цзю ест. Даже несмотря на оплошность, лапша оказывается восхитительной. Бульон горячий и насыщенный, лапша плотная и упругая, а свиной фарш сочный, пикантный и безумно аппетитный. Побеги бамбука приятно хрустят во рту, и не успевает пройти много времени, как Шэнь Цзю уничтожает все целиком, включая бульон. Мальчик действительно потрясающий повар. Шэнь Цзю не знает, у кого тот учился, но если в школе у него ничего не выгорит, он без всякого стыда попытается нанять его шеф-поваром Павильона, и плевать на дядю Яня. — Так, — говорит Шэнь Цзю, когда в его животе разливается приятное тепло. — Расскажи мне поподробнее. Твой учитель вернулся? Бинхэ охотно кивает. Он принадлежит пику Байчжань, и его наставник легендарный Лю Цингэ, Бог Войны. Конечно, Шэнь Цзю слышал о нем: о том, как он сразил двухголового тигра-таотэ в семнадцать лет и изгнал свирепых призраков из целой деревни одним лишь взмахом своего меча Чэнлуань за день до того, как взошел на пост лорда пика. Он звучит в точности как тот заклинатель, каким Сяо Цзю когда-то представлял себя рядом с Ци-гэ: тот, кто разит невиданных магических тварей и летает на мече, вечно ища приключений. Как заклинатель, лорд пика Лю не имеет себе равных. Но как учитель, ну… Судя по тому, что Бинхэ рассказывал о Байчжань, Шэнь Цзю ничуть не удивлялся, почему мальчик проводит столько свободного времени вне пика, бегая на побегушках у стайки проституток. Здесь они хотя бы составляли ему сносную компанию. На Байчжань же, где сила всегда права, а от учеников ожидают, что они всему будут учиться сами, в управлении делами, похоже, не было ни здравого смысла, ни структуры. И, конечно, когда учителя нет дома, ученики пускаются во все тяжкие… (Судя по всему, многие ученики Байчжань тратили свободное время на засады против адептов с других пиков, чтобы проверить свою доблесть, порой разрушая в процессе целые здания. И Ци-гэ… судя по всему, позволял это? Что за бандитской школой он вообще руководит!) — Шидзунь побудет какое-то время, так как скоро должен уйти в уединенную медитацию, — говорит Бинхэ. — Я думал, что смогу чему-то научиться. Если не у него самого, то хотя бы наблюдая за его тренировками во время утренних обходов. Он такой быстрый. Но… Он звучит расстроенно. Шэнь Цзю снова пристально смотрит на него и замечает тени под глазами мальчика. Ох, бедный простофиля. Он вообще спал в последнее время? — И как долго это продолжается? — сухо спрашивает Шэнь Цзю. Неудивительно, что он не спускался с горы, если это стало его самопровозглашенной ежедневной задачей. — Пару недель. — Бинхэ потирает глаза. — Гэгэ, я никогда не чувствовал себя таким тупым. За эти годы мне удавалось без проблем схватывать все остальное. Но Шидзунь не из тех, кто станет объяснять. Если ты о чем-то его спросишь, он просто «продемонстрирует» тебе. — Он машет руками в воздухе. — И под этим он подразумевает, что впечатает тебя прямо в грязь, и удачи, если ты не уловил его мысль, пока пытаешься подняться, когда из тебя торчит половина костей. Боже правый, этот человек там детей убивает, что ли? — А что насчет тебя? — с неподдельным беспокойством спрашивает Шэнь Цзю. — Ты себе ничего не сломал? — Бинхэ не выглядит раненым, но мальчик прирожденный идиот, это сразу видно. Кто знает, какие травмы он может прятать под одеждой! — Раздевайся, — командует он. — Покажи мне. — Я в порядке! — пищит Бинхэ, пятясь на корточках назад, когда Шэнь Цзю бросается к его воротнику, и защитно прижимает руки к груди. — Я, э-э, возможно, вывихнул плечо неделю назад, когда Шидзунь швырнул меня в грязь. — Он сделал ЧТО?! — Я вправил его на место. Сейчас все хорошо! — И чем это, по-твоему, лучше?! — кричит Шэнь Цзю. — Я даже кость не сломал или вроде того, — говорит Бинхэ с такой искренностью, на какую способен только подобный ему дурак. — А вот некоторые мои шисюны сломали! Я потом отвел их на Цяньцао. Ты знал, что Му-шишу заставил их выпить это странное варево, которое практически мгновенно вернуло их кости в норму? Интересно, как ему это удалось… Шэнь Цзю такое чародейство совершенно не впечатляет. — Паршивая дрянь, — ворчит он, дергая мальчика за ухо. («Ай!») — И зачем тебе вообще быть заклинателем, если это звучит так, будто тебя просто пытают целыми днями… Бинхэ закрывает свое глубоко пострадавшее ухо от дальнейших атак. — Все не так уж плохо, — говорит он, надувшись. — У меня есть еда и теплое место для сна, и я действительно узнаю новые вещи, пусть это и немного грубее, чем я думал. До того как прийти в школу, я даже настоящей книги в глаза не видел. Теперь я умею читать, а на каждом пике есть своя огромная библиотека. Даже на Байчжань столько старых свитков, которые можно читать… Маленький укол ревности, старый и знакомый, пробуждается в Шэнь Цзю, и он сглатывает его целиком, чтобы не сорваться на ребенке. — Ты думаешь, школа единственное место, где тебя могут научить читать? — говорит он. — Я мог бы научить тебя всему, чему твой твердолобый шидзунь никогда не научит. Я знаю полдюжины инструментов, каллиграфию и живопись, и, в отличие от одного маленького глупца, я умею шить и штопать собственную одежду, чтобы не выглядеть бродягой каждый раз, когда выхожу наружу в мнимой маскировке. Бинхэ становится ярко-красным. — Я был бы счастлив учиться всему, чему гэгэ меня научит, — мурлычет он. — Так что… как насчет этого? — Насчет чего? — Шэнь Цзю моргает, застигнутый врасплох. — Ты всегда платишь мне за то, что я помогаю тебе и остальным, — говорит Бинхэ. — Но мне не нужны деньги, правда. Школа обеспечивает мои нужды, а дома у меня никого нет, кому я мог бы их отправлять. Так что… — Он покусывает губу. — Если гэгэ вместо этого захочет научить меня играть на инструменте или как чинить одежду, — добавляет он с кривой усмешкой, — я был бы рад это узнать. Что-то сжимает сердце Шэнь Цзю, обхватывает его кулаком и заставляет заныть от боли. Он часто обучал младших девочек своему ремеслу, но он никогда не принимал кого-то, кто хотел учиться просто ради его времени, его компании. Все, что они делают в Павильоне, делается либо ради собственного легкомысленного удовольствия, либо ради клиента. И только. Он никогда не считал себя хорошим учителем. Но правда заключалась в том, что всего за несколько месяцев компании этого мальчика он привык к его присутствию. Бинхэ не всегда будет маленьким, и однажды Шэнь Цзю придется либо прогнать его как следует, либо велеть ему заткнуться и выложить плату. Он все еще шлюха, а этот мальчик однажды превратится в мужчину, которому не пристало общаться с ним без обмена деньгами. Сейчас он еще молод, поэтому даже мадам Чунь позволяет ему бегать здесь почти без лишнего шума. Но даже она не упустила из виду, как оживился Шэнь Цзю в его присутствии и то, что Бинхэ не сможет оставаться пятнадцатилетним вечно. В конце концов... В конце концов, все дойдет до критической точки. Но не сейчас. — Как хочешь, — фыркает Шэнь Цзю. — При условии, что ты понимаешь: я не терплю посредственности от своих учеников. — Да, гэгэ, — ухмыляется Бинхэ, демонстрируя белый клык. — Я тебя не подведу.

***

Итак. У Шэнь Цзю все еще остаются клиенты, у него все еще есть ночная работа и люди, которым нужно уделять время, люди, которых нужно обслуживать. В какие-то ночи он просто пьет немного вина, обменивается шутками с клиентом и ложится с ним, сладко и легко; в другие же заползает в постель совершенно вымотанным и чувствующим себя таким же прогнившим, как в тот день, когда Ци-гэ нашел его в канаве, а потом проводит все утро и день, мучаясь от головной боли и дважды отмывая себя до скрипа. А в иные дни он собирает волосы в простой узел, отказывается от косметики, надевает лишь скромные хлопковые одежды и учит Бинхэ игре на музыкальном инструменте. Он начинает с гуциня, потому что сам в свое время учился ему первым и освоил достаточно легко. Мальчик с упоением наблюдает за движениями пальцев Шэнь Цзю, хотя, кажется, никак не может перестать болтать на протяжении всех уроков. — На пике Цинцзин тоже учат игре на гуцине, — говорит Бинхэ. — Но даже игра их лорда пика не идет ни в какое сравнение с твоей, гэгэ. — Соври об этом еще раз, и я тебя убью, — спокойно произносит Шэнь Цзю, настраивая инструмент. Лорд пика Цинцзин главный ученый Цанцюн, с чего бы это кому-то вроде него играть лучше? — Я не вру! — протестует Бинхэ. — Если бы ты слышал ее игру, ты бы согласился. Она хороша, но и наполовину не так хороша, как гэгэ. — Хмф. — Шэнь Цзю фыркает, неохотно польщенный непрекращающейся похвалой. — Проведи меня как-нибудь тайком на Цанцюн, и мы посмотрим. — Обязательно, — тут же соглашается Бинхэ. — Если гэгэ хочет увидеть всю школу, я однажды возьму тебя с собой, когда получу собственный духовный меч. Сам подниму тебя туда в полете! Шэнь Цзю отмахивается, сосредоточившись на натягивании струн. Не то чтобы он никогда раньше не хотел посетить Цанцюн, ведь Ци-гэ глава школы и хозяин Цюндин. Вот только какой у него вообще может быть повод подниматься туда? Не начнут ли барьеры разрываться от крика, едва он переступит порог? Пускают ли они туда вообще смертных, не говоря уже о таком испорченном товаре, как он? Ему нравится Бинхэ. Он не хочет ставить пацана в неловкое положение, а уж тем более стать причиной его исключения из школы за то, что тот проводит время со старой шлюхой. Как бы уютно он ни устроился в Павильоне, ему все еще не положено здесь находиться. Шэнь Цзю не знает, что стало с теми шисюнами после той первой судьбоносной ночи, поскольку Бинхэ с тех пор ни разу о них не упоминал, но он бы предпочел, чтобы они его не закладывали, если дела примут скверный оборот. Просто… Мальчик все еще смотрит на него этими большими глупыми глазами точь-в-точь как Ци-гэ, когда Сяо Цзю дулся. И поэтому Шэнь Цзю прикусывает язык и лжет: — Хорошо. Когда получишь свой меч, подними меня туда. Я хочу увидеть все. — Обещаю, — говорит Бинхэ. — Это будет чудесно, клянусь. И о, разве он не слышал подобного раньше.

***

— Шэнь Цзю. В Павильоне есть только один человек, который обращается к Шэнь Цзю по его полному имени, и эти двое редко взаимодействуют друг с другом. Его губы кривятся в усмешке. — Да, Юй-эр? — растягивая слова, отзывается он. Ань Юй, или Юй-эр, как называют её клиенты, настоящая звезда Тёплого Красного Павильона, красивая женщина с алыми губами лет двадцати пяти, которая пришла в публичный дом через несколько лет после него. Шэнь Цзю помнит её еще костлявой девчонкой: мадам Чунь вела за руку свою новую призовую свинку, когда знакомила их друг с другом. С тех пор они оба принесли хозяйке невероятные суммы денег, хотя, в отличие от Шэнь Цзю, Ань Юй зовет её А-нян. Впрочем, он сомневается, что это делает их хоть на каплю ближе. — То, что ты делаешь с этим мальчиком… — Ань Юй колеблется. — Это неразумно. Ты сам это знаешь. Шэнь Цзю стискивает зубы: — Конечно я это знаю. — Правда? — переспрашивает женщина. — Пятнадцать это уже не детский возраст. Ты же понимаешь, как он на тебя смотрит. А-нян закрывает на это глаза, потому что он делает тебя счастливым, но в конце концов… — В один прекрасный день он станет мужчиной, найдет в своей школе какую-нибудь хорошенькую девушку, влюбится, и на этом всё закончится, — холодно чеканит Шэнь Цзю. — Я не питаю иллюзий, будто такой нищий, как он, попытается выкупить мой контракт, равно как и я не горю желанием быть его маленькой женушкой в какой-нибудь лачуге посреди глуши, питаясь рисовой шелухой и капустными листьями ради выживания просто потому, что ему так хочется. Обещаю тебе, Ань Юй, я буду в порядке. Мадам Чунь не о чем беспокоиться, когда речь заходит обо мне. Челюсть женщины напрягается до предела. — Ладно, — бросает она. — Тогда живи и подыхай в одиночку. Она разворачивается и уходит, шурша подолом своего изысканного красного платья по ковру Шэнь Цзю, но перед самым уходом её нога едва заметно вздрагивает. Как и Шэнь Цзю, Ань Юй пришла из прогнившей семьи; как и его, её покупали, продавали и покупали снова. Но, в отличие от него, она совершила ошибку, однажды влюбившись, посчитав клиента своим спасителем из этой чертовой дыры, клиента, который не мог заплатить за неё и половины того, что она стоила, и с которым она тем не менее попыталась сбежать. Едва заметная, но постоянная дрожь в её ноге вечное напоминание о той глупости. И она еще думает, что может предостерегать Шэнь Цзю? После всего, через что сама прошла? Он не идиот. Он знает, что эта хрупкая связь с пацаном не продлится долго. Она и не должна; ничто хорошее долго не живет. Пока что это просто приятное разнообразие в его пресной повседневной жизни. И ничего больше.

***

— Гэгэ! Гэгэ! — Бинхэ влетает в Павильон одним ярким ранним утром и устремляется прямо в спальню Шэнь Цзю, даже не удосужившись для вида сначала принести еду. — Гэгэ, ты не поверишь, что произошло вчера! Шэнь Цзю рад, что прошлую ночь провел без клиента, потому что иначе он первым же делом придушил бы мальчишку одним из своих испорченных халатов. — В твоей школе кого-нибудь учили манерам? — рычит он, набрасывая халат на обнаженное тело, и да, он определенно оставил попытки притворяться хорошим человеком в прошлом. — Ох! Прошу прощения. — Бинхэ отводит глаза, пока Шэнь Цзю нехотя одевается, хотя парень буквально дрожит от нетерпения, сдерживая внутри всё, что хочет сказать. Откуда в нем, честное слово, столько энергии! Шэнь Цзю на мгновение делает вид, будто собирает волосы, прежде чем сдаться и махнуть паршивцу рукой, мол, продолжай. И Бинхэ тут же прорывает, словно хлынувшую из разрушенной дамбы вода. — Вчера демоны напали на школу! — Что? — переспрашивает Шэнь Цзю. — Это… часто у вас происходит? — Никогда! — уверяет Бинхэ. — Но Чжанмэнь-шибо не было, как и многих других лордов пиков. Демоны, должно быть, подумали, что смогут воспользоваться этим и унизить нас. Я был на Цюндин. В основном для того, чтобы узнать, не выйдет ли Шидзунь скоро из уединенной медитации. — Его щеки розовеют, и Шэнь Цзю закатывает глаза. — Представь мое удивление, когда внезапно появились демоны, чтобы украсть табличку Цюндин и опозорить школу! Главной у них была молодая демонесса. На ней, эм, было не так уж много одежды… — О, неужели? — Шэнь Цзю окидывает его взглядом. — И тебе понравилось? — Он ничего не знает о демонах, но его не удивляет, что их представления о скромности куда свободнее, чем у людей. — …нет, — тихо говорит Бинхэ. Шэнь Цзю фыркает. — Тебе не запрещено находить её привлекательной. Пусть даже она, будучи демонессой, жестока во всем остальном. — Кто вообще знает, что творится в голове этого дурака… — Гэгэ, это не главное! — Ладно, ладно, продолжай. — Вокруг было всего несколько учеников и старейшин залов, никого, кто мог бы по-настоящему дать отпор ей и её орде. Я думал, что мне придется рискнуть жизнью, чтобы защитить школу от неё… — Ты имеешь в виду табличку, — раздраженно перебивает Шэнь Цзю. — Это одно и то же! — настаивает Бинхэ. (Вовсе нет.) — Я собирался выйти вперед и бросить ей вызов. — Идиот. — Но тут вдруг, прямо в то же мгновение, Шидзунь вышел из уединенной медитации, просто свалился с неба и рявкнул: «Вы думаете, вам всё дозволено, демоническое отродье!» — Его щеки надуваются в том, что, как предполагает Шэнь Цзю, должно быть худшим подражанием лорду пика Лю в истории. Он даже щипает мальчика за щеку, заставляя Бинхэ рассмеяться. — Гэгэ, дай мне досказать историю! — Мм, охотно верю, — говорит он. — Всё это звучит очень убедительно и совсем не похоже на выдумку, чтобы произвести на меня впечатление. — Это правда! А потом он сотворил ручные знаки меча, вот так. — Бинхэ быстро показывает серию жестов для демонстрации. — И призвал из ниоткуда кучу духовных мечей, на месте пронзив большинство демонов. Демонесса едва успела вставить слово, как в ужасе сбежала. Это было самое потрясающее зрелище, что я когда-либо видел. — Ага, — отзывается Шэнь Цзю, не способный понять, что потрясающего в куче гниющих трупов вокруг. — И… ты совсем не пострадал? — Ни капельки, — говорит мальчик, и в его голосе звучит подозрительное разочарование. Шэнь Цзю снова щипает его, заставляя вскрикнуть. — Гэгэ, за что! — Идиот, — огрязается он. — А если бы твоего шидзуня там не оказалось, что тогда? Ты действительно дал бы покалечить себя ради дурацкой деревянной таблички? — Она не дурацкая, — возражает Бинхэ. — Я сражался за честь школы. Я заклинатель, что еще мне оставалось делать? Шэнь Цзю скрежещет зубами. — Мог бы для разнообразия побеспокоиться о себе, — бормочет он. — Я вижу, глупый мальчишка и дня не может прожить, не вляпавшись в неприятности… — Гэгэ, — мягко говорит мальчик. — Всё ведь обошлось. — Он протягивает руку и сжимает ладонь Шэнь Цзю, слегка улыбаясь. — Я мог пострадать, но Шидзунь был там, так что ничего не случилось. Он ушел сразу после этого, поэтому мне толком не удалось с ним поговорить, но выглядел он неважно. Мне придется позаботиться о нем в знак благодарности если он, конечно, позволит. — Глупый, — шепчет Шэнь Цзю. — Мне плевать на твоего дурацкого шидзуня. Что, если бы вместо него пострадал ты? Сколько времени прошло бы, прежде чем я узнал бы об этом, м? Ты бы вообще мне рассказал? — Конечно рассказал бы, — уверяет Бинхэ. — Я бы прислал весточку, обещаю, сколько бы времени это ни заняло. — Смотри у меня, — бросает Шэнь Цзю. Он думает, что иначе просто не вынесет этого.

***

Жизнь идет своим чередом. В один из дней Бинхэ как бы между прочим упоминает, что его день рождения прошел еще прошлой зимой, и Шэнь Цзю тут же охаживает его рукавом за то, что тот не соизволил сказать, что ему стукнуло шестнадцать. Паршивец и так уже на полголовы выше него! После этого Шэнь Цзю выставляет его вон и отказывается видеть целую неделю, пока наконец одним вечером, когда Бинхэ заканчивает возиться с кухонными поручениями, не сует ему в руки сверток. — А теперь проваливай, — фыркает Шэнь Цзю. — У меня клиент. — Да, гэгэ, — улыбается Бинхэ, благоговейно прижимая к себе сверток. — Тогда до завтра. — И вовсе не до завтра. На следующий день Бинхэ подает ему обед и чай, уже нарядившись в расшитые одежды, которые Шэнь Цзю сшил для него на скорую руку. Мальчишка все еще растет и становится до раздражения красивым, поэтому Шэнь Цзю оставил крой простым, пустив лишь танцующие розы по краям рукавов и подолу нового черного халата, разительный контраст с чистой белизной его ученической формы. На сей раз он выглядит опрятно и статно, и Шэнь Цзю гордится своей работой, пусть и старательно игнорирует то, как этот сопляк разглядывает узор из роз и шипов на своих рукавах с глупой улыбкой на лице, точь-в-точь как слабоумный щенок. Можно подумать, там есть на что так долго смотреть…! — Это прекрасная работа. Спасибо. — Она сносная, — прочищает горло Шэнь Цзю. — Я мог бы сделать лучше, если бы кое-кто потрудился предупредить меня заранее. — Я не думал, что тебе есть дело, — признается Бинхэ. Шэнь Цзю одаряет его свирепым взглядом. — То есть… да. Обещаю. В следующий раз обязательно скажу. — Береги его. Я мало кому шью одежду. Выдерешь хоть нитку заживо похороню. — Я знаю, — отзывается Бинхэ, и его черные глаза сияют от счастья. — Подарок гэгэ значит для меня целый мир. И если от этого сердце Шэнь Цзю сжимается с пугающей, неистовой силой… что ж, он далеко не глупец и прекрасно видит, куда все это может однажды завести, если он позволит. Но он не настолько дурак, да это и не важно. Стоит просто наслаждаться моментом, пока он длится.

***

Визиты Бинхэ в Павильон то учащаются, то сходят на нет, и на то есть веская причина, как со временем узнает Шэнь Цзю, когда слухи просачиваются за пределы Цанцюн. Оказывается, когда Бог Войны одолел демоническую орду под предводительством юной девы Ша Хуалин, он все еще находился в нестабильном состоянии после выхода из уединенной медитации. Внезапное колоссальное духовное усилие повредило его меридианы, оставив его после этого в опасно уязвимом положении. Иными словами, прежнего Бога Войны считай что больше не существовало. На данный момент лорд пика Лю был привязан к Цанцюн на правах калеки и пациента своего коллеги Му Цинфана. «От чего Шидзунь, мягко говоря, не в восторге», — рассказывает Бинхэ Шэнь Цзю одним ленивым послеполуденным днем. В этот момент они играют в вэйци, и паршивец выигрывает, к огромному раздражению Шэнь Цзю. — Ну, это более чем очевидно, — произносит он, пытаясь сохранять спокойствие, дабы в порыве досады не перевернуть доску. С каких это пор Бинхэ успел стать так хорош, если Шэнь Цзю его единственный соперник? — Судя по всему, что ты мне рассказывал, твой шидзунь был способен делать абсолютно все с тех самых пор, как начал практиковать. Разумеется, он бесится из-за того, что вынужден сидеть смирно и впервые в жизни проявлять терпение. — Он сужает глаза: — Только не говори мне, что он все еще избивает тебя ради обучения. — О, нет, — Бинхэ ухмыляется. — Му-шишу сказал, что ему это больше категорически запрещено. Напрягает мышцы. На самом деле, это даже забавно. Сейчас по Байчжань вечно шастают ученики Цяньцао, готовые заложить Шидзуня Му-шишу, если заметят, что он делает что-то безрассудное. Он так злится, но тут появляется Чжанмэнь-шибо, велит ему не упрямиться, и… Сознание Шэнь Цзю всегда словно ускользает, стоит Бинхэ упомянуть Ци-гэ. Мальчик, конечно, не знает об их связи; мысль о том, что его собственный глава школы может иметь отношение к язвительной шлюхе, которую парень держит за компанию, потрясла бы его до глубины души. Шэнь Цзю никогда ему не расскажет это ни к чему. Просто… иногда это невыносимо тяжело. Знать, что Ци-гэ всегда так близко, и все же Шэнь Цзю больше никогда его не увидит. Он и сам не знает, что сделал бы, если бы мог. У Ци-гэ сейчас все так хорошо, и все в школе его обожают. Бинхэ тоже, пусть для него он всего лишь загадочный и добрый Чжанмэнь-шибо, который заглядывает на чай, чтобы заставить ворчливого учителя вести себя прилично, хотя бы пока он не уйдет. Шэнь Цзю так, так сильно гордится Юэ Ци и тем, кем тот стал. Он просто не может выносить слишком долгих мыслей о нем, иначе начнет оплакивать то, кем мог бы стать и Сяо Цзю, будь у него тогда шанс. — Гэгэ? Он не понимает, что начал плакать, пока Бинхэ не принимается промакивать его лицо платком, глядя на него обеспокоенными глазами. — Гэгэ, я сказал что-то не то…? — Нет, — хрипит Шэнь Цзю. — Нет, все в порядке… Он так чертовски скучает по Ци-гэ, и он так благодарен Бинхэ за его компанию, и он не знает, в какой момент одно начало подменять другое в его сердце при том, что он не заслуживает ни одного из них. Ведь они оба созданы для куда большего, а он - то, что он есть. — Все хорошо, — говорит мальчик и, невероятно, притягивает Шэнь Цзю к себе и обнимает. И Шэнь Цзю следовало бы возмутиться, что мальчишка вдвое моложе него думает, будто может утешать его, вот так нянчиться с ним. Но он не может. Прошло так много времени с тех пор, как его в последний раз обнимали без желания получить что-то взамен. Он утыкается лицом в шею Бинхэ и рыдает горькими, горючими, жалкими слезами прямо в воротник мальчика, полностью промочив его. Он не знает, что говорит и говорит ли вообще хоть что-то. Он больше ничего не слышит из-за шума крови в ушах и пелены слез перед глазами. Он чувствует лишь пальцы, ласкающие его волосы, и мягкую, теплую ладонь, успокаивающе поглаживающую его по спине. У него никогда раньше не было ничего подобного, и он так сильно этого желает. Он позволяет себе принять это сейчас. Позволяет себе и помечтать о том, что однажды этот милый глупый мальчик унесет его отсюда в безопасность и на свободу, точь-в-точь как Ци-гэ когда-то обещал сделать. «Вот только, — сонно думает Шэнь Цзю, — тебе не позволено меня покидать. По крайней мере, пока мое слово еще что-то значит».

***

— Ты выглядишь уставшим, А-Цзю. — Я в порядке, — отвечает Шэнь Цзю. Ему уже тридцать один, и каждое утро, просыпаясь, он чувствует этот возраст каждой клеточкой своего тела. — Ну да, конечно, — бормочет Линь-эр, расчесывая его волосы. — Ты только посмотри на себя. — Она цыкает языком и выдергивает еще один седой волосок. — Гляди! И откуда он только взялся, а? — Я старею, — ворчит он. — Ничего не поделаешь. — Я знаю. — Она колеблется. — А-Цзю, А-нян тут думала… у тебя действительно есть покровители, которым ты нравишься, просто… Шэнь Цзю безучастно смотрит в зеркало. — Если бы кто-то хотел выкупить меня, они бы сделали это уже давно, — говорит он. — Не то чтобы я сам мечтал дожить до шестидесяти и все так же проводить жизнь на коленях. — А-Цзю! Ты же знаешь, А-нян так с тобой не поступит. Может, поступит, а может, и нет. Правда в том, что шлюхи либо умирают молодыми, либо проводят всю жизнь, привязанные к борделю, который ими владеет, если повезет, в качестве помощников мадам, а если нет, что куда более вероятно, в качестве мелких слуг, когда их внешность увянет. Кого-то выкупают, да, у кого-то, возможно, даже есть семьи, к которым можно вернуться, но каковы шансы, что хоть что-то из этого случится с Шэнь Цзю? К тому же он не думает, что у него хватит духу вникать в интриги внутренних дворов, если бы один из его покровителей все же выкупил его и привел в свой дом. — Я заработал для этой старухи столько денег за эти годы, — ловит он себя на мысли. — Неужели было бы так плохо, если бы она просто отпустила меня? — Не знаю. — Линь-эр сочувственно вздыхает. — Если бы ты мог отправиться куда угодно, куда бы ты пошел? — Я бы… — Шэнь Цзю разминает затекшие плечи, раздумывая над этим. — Просто бродил бы по свету и смотрел на разные места то тут, то там. Не то чтобы я когда-либо бывал где-то по-настоящему интересном. Все новое было бы в радость. — Хмм. И ты пошел бы пешком? — Определенно нет. Я бы взял повозку. Хотя нет, постой. У Бинхэ ведь теперь есть духовный меч, ты слышала? Чжэнъян. Этот маленький глупец может меня покатать. Уверен, так будет куда быстрее… — И ты не боишься высоты? — Нет, — отрезает Шэнь Цзю. — Я знаю, что он меня ни за что не уронит. — Ох, — вздыхает Линь-эр. — А-Цзю, ты звучишь точь-в-точь как Юй-эр, когда она влюбилась в того парня… — Знаю, — говорит он. — Знаю. Даже не продолжай. Она сжимает его плечо. — Он хороший мальчик, — мягко произносит она. — Мы все его обожаем. И если бы ты когда-нибудь попросил, я уверена, он заплатил бы, чтобы выкупить твой контракт… — И ради чего? — качает головой Шэнь Цзю. — Я знаю, что он бы это сделал; именно поэтому я не могу его заставить. Линь-эр, мальчик сирота, у него больше никого нет. Если его вышвырнут из школы из-за меня, как, черт возьми, мне потом с этим жить? Он может стать бессмертным однажды, а я умру до того, как мне стукнет сорок. Того, что у нас есть сейчас, достаточно. Я не хочу утягивать его на дно сильнее, чем уже утянул. — Хорошо, — печально соглашается его старая подруга. — Раз уж ты так говоришь. Так должно быть. Шэнь Цзю просто знает это наверняка.

***

В конце концов, все доходит до критической точки вовсе не из-за нехватки смелости у Шэнь Цзю, чтобы оборвать эту связь, и не из-за растущего желания мадам Чунь пристроить его в надежные руки теперь, когда и его красота, и характер начали увядать. В конце концов, все сводится к тому, что хваленый шидзунь Бинхэ вышибает двери Тёплого Красного Павильона и штормом взлетает по лестнице к спальне Шэнь Цзю, где застает своего блудного ученика за рисованием: тот запечатлевает на подушках Шэнь Цзю, который, к слову, оставался полностью одетым. — Ах, — ровным тоном произносит лорд пика Лю Цингэ. — Так вот чем ты занимаешься в свободное время. Бинхэ от шока роняет кисть. Он выглядит совершенно ошеломленным, видя своего учителя именно здесь, среди этого буйства роскошных красных и коричневых тонов, чистое пятно белого и серого цвета. — Шидзунь? Как ты… кто тебе сказал? — Кто мне сказал? — недоверчиво переспрашивает Лю Цингэ. — Можно подумать, половина школы не знает, что ты годами бегаешь в этот бордель и обратно. Я думал, это просто пустые сплетни. Игнорировал этот шум ради тебя. И посмотри, где ты оказался. Неудивительно, что в последнее время ты вообще не растешь над собой… — Это несправедливо, — подает голос Шэнь Цзю. Лорд пика Байчжань впервые переводит на него взгляд. Шэнь Цзю поджимает губы, понимая, что ввязывается в перепалку с человеком, который мог бы раздавить его как жука. — Что бы вы ни думали о привычках вашего ученика, — говорит он, отказываясь отводить глаза под тяжелым взглядом, который буквально прожигает в нем дыры, — он никогда, никогда, ни единого раза не бездельничал. — Он рисует. Тебя. Он должен тренироваться, — огрызается Лю Цингэ. — Это еще что, — он тычет пальцем в холст Бинхэ, — по-твоему, такое? — Разве на Цинцзин не рисуют? — рявкает в ответ Шэнь Цзю. — Вы учите его драться; или, по крайней мере, вы ломаете ему кости, а он потом сам их вправляет. Я же учу его рисовать, правильно писать и играть музыку. Как благородного мужа. Нет ничего из того, чему он научился здесь, что было бы неуместно в вашей школе. — И ради чего? Из чистой доброты твоего сердца? — Губы лорда пика кривятся в презрительной гримасе. — Я тебе не верю. — Да! — кричит Шэнь Цзю. — Он иногда помогает нам по хозяйству, а я учу его в ответ. Вот и всё. Вы боитесь, что я совратил вашего ученика, лорд пика Лю? Не стоит! Я никогда не ложился с вашим мальчиком, клянусь вам. Лю Цингэ делает шаг вперед. — Ты уже сгубил его потенциал, — говорит он. — Ученик Ло, по возвращении в школу тебя ждет наказание. Тебе еще повезет, если я не вышвырну тебя за то, что ты уже натворил… — Он ничего не сделал, — ужасается Шэнь Цзю. — Если так, то уж точно не благодаря тебе, — поджимает губы лорд пика. — Как давно ты заносил над ним свои когти? Разве у тебя мало смертных мужчин, на которых можно охотиться? Тебе крупно повезет, если я не доложу о тебе властям за совращение доверенного мне мальчика. Бинхэ вскакивает на ноги. — Шидзунь, это моя вина, — говорит он, бледный как лист рисовой бумаги сюань. — Пожалуйста, я приму любое наказание. Только оставь гэгэ в покое… — Он тебе не гэгэ, — отрезает Лю Цингэ. — Он для тебя больше никто, если в тебе осталась хоть капля разума. Ты вернешься на Байчжань и примешь наказание, которое я сочту нужным. Ты не покинешь пик, пока я не позволю. И ты больше никогда не вернешься в этот притон. — Но… — Бинхэ бросает отчаянный взгляд на Шэнь Цзю. — Шидзунь, мы не сделали ничего плохого, мы даже за руки ни разу не держались, — умоляет он. — Пожалуйста, пожалуйста, поверь мне, гэгэ хороший человек… Ох. Этот маленький глупец действительно готов пойти на это, верно? Он собирается разрушить свое будущее, позволить вышвырнуть себя из единственного места, которое у него осталось в мире, лишь бы вымолить пощаду для Шэнь Цзю. И ради чего? Стоило бы оно того в один прекрасный день, когда Бинхэ станет старым, озлобленным и возненавидит Шэнь Цзю за то, что тот лишил его единственного шанса на бессмертие, на лучшую жизнь, чем та, в которой он родился? Сможет ли он вообще прокормить его, не говоря уже о том, чтобы удержать его внимание, когда сам Шэнь Цзю станет старым, уродливым и седым? Нет, нет, нет. Он не сможет жить с этим и дюжину жизней, если все сведется к чему-то столь мелкому, глупому и ничтожному. Он не стоил такой борьбы. Ни в прошлой жизни, ни сейчас. — Хватит, — хрипит Шэнь Цзю. — Бинхэ, не надо. Просто возвращайся домой. — Гэгэ? — Бинхэ в замешательстве смотрит на него. — Что ты такое говоришь? Ноги Шэнь Цзю подкашиваются, когда он опускается на колени. Он не помнит, чтобы когда-либо опускался так низко, но все равно ловит себя на том, что припадает к земле все ниже и ниже, пока его ладони не упираются в ковер, а лоб не касается пола. — Этот… этот ничтожный раб умоляет бессмертного мастера о прощении, — шепчет он. — Ваш ученик не сделал ничего дурного; этот грех лежит исключительно на мне. Пожалуйста, умоляю, отпустите его. — Он зажмуривает глаза. Он ненавидит это всей душой. — Этот раб примет любое наказание вместо него. Пожалуйста… — Гэгэ, перестань! — Голос Бинхэ срывается от ужаса. — Поднимись, ты ведь ничего не сделал… — Достаточно! — рявкает его шидзунь. — Разве ты и так мало опозорился? Ты слышал его: он примет наказание вместо тебя. Ты немедленно возвращаешься в школу. Ты. Меня. Понял? На мгновение в воздухе повисает удушающая тишина острая и жалкая, словно нож, жаждущий нанести смертельный удар. Шэнь Цзю уже разрушил собственную жизнь; он не может позволить себе разрушить чужую. Прежде чем успевает произойти что-то еще, он всхлипывает: — Бинхэ, просто уходи, — и слышит, как мальчик судорожно выдыхает, словно нити, удерживавшие его в вертикальном положении, только что с треском лопнули и оборвались. — Здесь нечем гордиться, — роняет напоследок Лю Цингэ. — Однажды ты это поймешь. Шэнь Цзю слышит, как его маленький глупец издает душераздирающий плач, когда его утаскивают из комнаты, а его учитель, подобно надвигающейся тени, с грохотом захлопывает за ними дверь. Только когда он понимает, что они оба ушли, он позволяет себе окончательно рухнуть на пол бесформенной кучей, рыдая до тех пор, пока грудь не начинает вздыматься в агонии, а легкие не заныли так, словно готовы вот-вот отказать. У него ничего не осталось, действительно, ничего, потому что в то время как Ци-гэ обещал вернуться за ним, Ци-гэ, черт бы его побрал, ушел и зажил своей жизнью. А Бинхэ… о, этот глупый, наивный мальчишка, он теперь всегда будет знать, что Шэнь Цзю любит его. И ради чего? Ради чего? Ради того, что вообще не заслуживает любви. В какую же отвратительную грязь Шэнь Цзю превращает всё вокруг, снова и снова.

***

К вечеру уже весь город гудит о том, как лорд пика Лю в праведном гневе спустился с хребта Цанцюн к Тёплому Красному Павильону и вышел оттуда, намертво перехватив за руку мальчишку-подростка, чтобы утащить его обратно в школу. Ученика, которого совратил мужчина из публичного дома вдвое старше него! и сколько лет, оказывается, они уже были знакомы? Это скандально; это отвратительно; это сущая грязь. Для городского магистрата, чье благополучие и репутация напрямую зависят от мощи Цанцюн и её вклада в местную экономику, подобные слухи звучат как чистейший яд. Из всех многочисленных грехов Шэнь Цзю в этой жизни он никогда не думал, что угроза общественной морали окажется одним из них. Но когда он ловит себя на том, что вновь стоит на коленях, теперь уже перед магистратом и мрачным, застывшим лицом мадам Чунь у него за спиной, он понимает, что зашел слишком далеко. Туда, где он уже бессилен себя защитить. «Если бы я только знал, — думает он. — Клянусь, я бы даже не пытался». Единственное хорошее, что он может сказать о том, что последовало дальше, порка была не публичной. Ничего другого из того дня он уже не помнит.

***

Следующие несколько недель проходят для Шэнь Цзю в мутном, полузабытом бреду. Он мало что способен осознать, кроме одного: он снова оказался в одной из тесных, душных каморок в глубине первого этажа Павильона. Только на сей раз он целыми днями лежит в постели на животе, а не на спине. Все его тело ломит, его тошнит, он чувствует себя раздавленным и глубоко несчастным. Большую часть времени он проводит, содрогаясь над зловонным ведром, и тщетно пытается удержать в желудке хотя бы кусочки черствого маньтоу. Никакого белого риса и тушеной курицы на ужин для Шэнь Цзю больше не будет. Никогда. «Мне повезет, если я протяну хотя бы год, — думает он в редкие моменты прояснения сознания. — И повезет еще больше, если мадам Чунь не продаст мои кости мяснику на корм свиньям, когда я сдохну». Он умрет здесь. Все его многолетние, упорные попытки шаг за шагом вытащить себя из первоначальной ямы пошли прахом, потому что мадам Чунь наверняка выложила целое состояние на взятки магистрату, чтобы Павильон вообще не закрыли. Шэнь Цзю мог пойти на дно; она нет. Он никогда в жизни не был ни на что годен. С чего бы, черт возьми, этому духовному благородству просыпаться в нем именно сейчас.

***

Он видит сны. Ему снится, что ему снова девять лет, а Ци-гэ припрятал в их тайнике достаточно денег, чтобы купить Сяо Цзю подарок на день рождения. Хотя, по правде говоря, ни один из них понятия не имеет, когда они появились на свет! Но Сяо Цзю это Цзю, девятый, а потому они оба соглашаются, что его днем рождения станет Праздник двойной девятки, Чунъян, точно так же, как Праздник Циси по праву принадлежит Ци-гэ. Только представьте! У большинства глупых детей есть всего лишь один скучный день для себя, а Сяо Цзю получает целый фестиваль! Вот же везунчик. Ничто из того, что им удается купить друг другу, не может быть слишком хорошим, иначе другие дети заметят и тут же заложат их работорговцам за утаивание денег. Так что они могут покупать только то, что можно легко спрятать, или еду, которую можно съесть прямо на месте. Чаще всего они покупают именно еду. А в день Праздника Чунъян просто необходимо съесть праздничный пирог, поэтому Ци-гэ покупает Сяо Цзю огромный белый ломоть пирога Чунъян, пышный рисовый кекс, тяжелый от обилия унаби, липких сладких каштанов и миндаля. Сяо Цзю никогда в жизни не пробовал ничего столь чудесного, и весь этот кусок принадлежит ему одному! Ци-гэ ведь даже не голоден, он сам так сказал. А Сяо Цзю верит, что Ци-гэ всегда говорит только правду. Верит ему преданно, слепо, всем сердцем. Даже тогда, когда верить не стоит.

***

Руки на его обнаженной спине бледные, приносящие онемение и прохладу. Шэнь Цзю стонет в пропитанную слюной подушку, но впервые за долгое время не чувствует боли. Если бы не эти мягкие ладони, втирающие мазь в его иссеченную кожу, он бы вообще засомневался, что у него все еще есть тело. — Ох, А-Цзю, — шепчет кто-то над самым ухом. — Мне так жаль. Скоро все заживет, я обещаю… Зная этот голос и то, кому он принадлежит, Шэнь Цзю почти готов поверить. Он пытается что-то сказать, но вместо этого лишь давится собственным сухим языком. — Тихо, тихо. Тш-ш-ш. — Пальцы ласково гладят его по лицу, бережно поворачивают его голову набок. — Вот так, вот так. Засыпай обратно. Обещаю, все будет хорошо… «Ладно, — в полузабытьи думает Шэнь Цзю. — Я поверю тебе».

***

Постепенно боль утихает, но оставляет после себя лишь тупое, онемевшее бесчувствие. Шэнь Цзю кажется, что спина больше никогда ничего не почувствует, словно из нее выбили саму способность ощущать жизнь. И все же через какое-то время он обнаруживает, что может поднимать голову и даже сидеть по несколько кэ кряду, не задыхаясь от непосильного напряжения. Он жив. По какой-то неведомой причине он все еще жив. Каким-то чудом у него даже осталась его прежняя спальня, хотя сама мысль о необходимости подниматься по лестнице теперь внушает ему первобытный ужас. Проходит еще две недели, прежде чем он решается на этот путь между этажами Павильона без того, чтобы судорожно цепляться за перила со слезами на глазах. Неужели теперь так будет всегда? Принимать клиентов он сейчас не может, оставаясь местным позором и полупокалеченной развалиной. Будь у мадам Чунь хоть капля деловой хватки, она бы немедленно продала его с молотка, чтобы умыть руки. Вместо этого она находит применение его неглупому уму и сажает его в своей комнате пересчитывать монеты и заносить дневную выручку в расходную книгу. Шэнь Цзю поражается, что она до сих пор доверяет ему и не боится, что он прикарманит часть денег, учитывая его нынешнее состояние, но, видимо, старуха просто не хочет лишний раз ворошить это болото. Да и куда ему, в конце концов, идти? (И к кому ему теперь обращаться.) Сгорбившись за маленьким столом, с единственным чайником дешевого чая, призванным скрасить долгие часы одиночества, Шэнь Цзю невидящим взглядом скользит по огромным суммам в гроссбухе: сколько приносит каждая девушка за ночь и сколько уходит на ее содержание, ежемесячный доход Павильона в сравнении с расходами на еду и дрова, необходимые для обогрева и пропитания этой оравы. Не стоит забывать и про наряды, у каждой девицы свой гардероб из изысканных шелков, украшений и белил, и все это высчитывается из их заработка. Иногда они меняются платьями друг с другом, чтобы хоть как-то сбить цену. Подарки от клиентов, разумеется, тоже идут в ход. Для гостя в Тёплом Красном Павильоне всё стоит денег. Так с какой стати для шлюхи всё должно быть иначе? Это скучная, выматывающая работа, которая становится еще невыносимее, когда его пальцы сводит судорогой. Тогда он просто ложится на живот прямо на роскошный ковер мадам Чунь и часами лежит так, желая оказаться где угодно, только не здесь, и отчаянно пытаясь не думать о Бинхэ. О том, что он больше никогда его не увидит точно так же, как и Ци-гэ. Слезы теперь даются Шэнь Цзю слишком легко. Плотная броня, которой он годами окружал свое сердце для защиты, была сорвана подчистую вместе с исчезновением мальчика. Он так невыносимо, так отчаянно скучает по своему маленькому глупцу. Но с этим ничего нельзя поделать. Бинхэ не вернется, если в нем осталась хоть капля благоразумия, а Шэнь Цзю продолжит влачить свое существование, как делал это всегда. Как ему всегда приходилось делать.

***

Наступает день, когда одну из их девушек выкупают: один из покровителей Жуйджи решил забрать её и ввести в свой дом. Она всё ещё свежа лицом, мила и, что самое главное, молода. У неё есть все шансы в мире, чтобы начать жизнь с чистого листа. Выкуп это потаённая мечта каждой шлюхи, хотя большинство из них прекрасно понимают, что новая жизнь окажется далеко не такой радужной, как описывают в любовных романах. Покровителю Жуйджи уже за сорок, у него несколько жён и взрослые дети; он покупает её просто потому, что ему нравится её компания, и потому, что он может себе это позволить. (Судя по всему, он собирается содержать её в отдельном маленьком домике, так что, по крайней мере, ей не придётся проходить через ежедневные муки утреннего приветствия законной супруги и гадать, не подсыплют ли ей в еду киноварь. Если бы всем так везло.) Выкупная цена Жуйджи составляет шесть тысяч таэлей, поистине колоссальная сумма за молодую девушку, которая умеет лишь перебирать струны пипы да немного шить. Шэнь Цзю думает, что за него сейчас никто не предложил бы и половины этой суммы. (Впрочем, он и не хочет, чтобы его выкупали. Больше не хочет.) У девочки не осталось семьи, поэтому все женщины собираются вместе, чтобы собрать для неё небольшое приданое, дабы у неё было хоть что-то своё, когда она покинет их. Даже Шэнь Цзю перебирает свои пожитки и отдаёт ей несколько шпилек и колец, которые ему разонравились, а затем мысленно ругает себя за эгоизм и для верности добавляет ещё несколько дорогих украшений. Покровитель Жуйджи, возможно, однажды подарит ей сына, который позаботится о ней, но на всякий случай ей понадобятся собственные деньги, покупать рис и соль, а также давать взятки нерадивым слугам, которые иначе могут отнестись к ней с пренебрежением. Золото, серебро, агат, нефрит, пригодится абсолютно всё. По правде говоря, отныне ей придётся полагаться только на саму себя. Шэнь Цзю молится, чтобы у неё всё получилось. Он не знает, справился бы он сам на её месте.

***

Жизнь идет своим чередом. Шэнь Цзю работает от рассвета до заката в комнате мадам Чунь, ест простую, но сытную пищу, бурый рис и остатки овощного супа, и пьет чай до тех пор, пока не начинает чувствовать горький осадок на задней стенке горла. Шэнь Цзю не знает, сможет ли он вообще когда-нибудь вернуться к обслуживанию гостей. Линь-эр продолжает выдергивать седые волоски из его макушки и твердить, чтобы он улыбался. Он хочет. Он правда хочет вернуться в то «прежде», когда мог беспечно болтать со своими клиентами, совершенно не заботясь о том, к кому они возвращаются домой. О том, что денег, которые они спускали на кувшин вина ради того, чтобы произвести на него впечатление, с лихвой хватило бы, чтобы выкупить его и унести в любой уголок этого мира. Он хочет снова покупать бульварные книжонки, сладости и нитки жемчуга ради собственного минутного развлечения. Хочет обучать маленьких девочек, которых покупает мадам Чунь, не думая о том, что он просто облегчает ей задачу, помогая подороже продать их какому-нибудь богатому старику впоследствии. Он хочет… Иногда он хочет просто лечь и сдохнуть. Но он не уверен, что ему позволено даже это. Не заплатив сначала за свой проход в преисподнюю.

***

Иногда, когда из-за скованности в спине не спалось, а вся работа была уже сделана, Шэнь Цзю подолгу сидел на кухне Павильона, задолго после того, как тот закрывался на ночь. Здесь, как ни в одном другом месте Павильона, были владения этого маленького глупца; дядя Янь практически позволял ему заправлять тут всем, когда тот приходил. Бинхэ, с его кудрявыми волосами, собранными в пучок, и засученными рукавами, готовил всё, что девицы ни просили по своей прихоти. Даже императорские наложницы в Заднем дворце не были так избалованы. Маленький глупец обожал готовать, обожал кормить людей. Особенно он любил смотреть, как ест Шэнь Цзю. Тот и не знал, кормит ли парень своих шисюнов там, на Байчжань, и знают ли они вообще, что такое соль и специи… Внезапно в заднюю дверь негромко постучали. А затем раздалось приглушенное: — Гэгэ? Это ты? Шэнь Цзю вскочил на ноги, действуя быстрее, чем успел подумать. Не может быть… Сердце бешено колотилось, пока он отодвигал засов, даже не размышляя о том, что делает. И там, на пороге черного хода, ведущего на кухню и к мойкам Павильона, стоял его маленький глупец, на несколько месяцев старше, на пару дюймов выше, одетый в то самое черное одеяние с розами, которое Шэнь Цзю вышил ему на день рождения. — Гэгэ, — с облегчением выдохнул он. — Слава богу, это ты… Шэнь Цзю обвил руками шею Бинхэ, отчего мальчик от неожиданности покачнулся на пятках, прежде чем пара сильных, крепких рук обхватила его спину. — Идиот, — выдохнул он в шею Бинхэ. — Я думал, твой шидзунь запер тебя в какой-нибудь пещере и забыл о тебе. — Мм. — Мальчик уткнулся лицом в его волосы. — Я какое-то время пробыл в одиночном заключении, пока Шидзунь не вытащил меня оттуда и не велел заняться делом. С тех пор он следит за мной как ястреб. Шэнь Цзю вздрогнул. — Как ты вообще здесь оказался? — спросил он, отстраняясь, чтобы посмотреть снизу вверх — вверх! — на Бинхэ. — Разве ты не боишься, что он снова тебя накажет? — Может быть, — ответил Бинхэ без капли страха. — Сейчас он довольно сильно занят подготовкой. Гэгэ, послушай… Бинхэ рассказал ему об Собрании Союза Бессмертных, состязании между подающими надежды учениками разных школ, где они сражаются с монстрами и соревнуются друг с другом, чтобы получить признание как лучшие среди равных. Победитель этого Собрания неизбежно становится невероятно востребованным, обретает новый социальный вес и повод для гордости. — И там на кону стоят деньги, — добавил Бинхэ. — Гэгэ, я собираюсь выиграть это состязание. Сердце Шэнь Цзю затрепетало от гордости. — Я знаю, что ты сможешь, — сказал он, хотя ни разу в жизни не видел, как Бинхэ использует заклинательство. Он справится. Он просто почему-то знал, что тот справится. — И тогда, — продолжил мальчик, — я выкуплю твою свободу. — Что? — Его кровь отхлынула от лица, и он попытался отстраниться, но Бинхэ наотрез отказался его отпускать, настойчиво удерживая ладони на пояснице Шэнь Цзю. — Гэгэ, послушай меня. Я узнал, что произошло. Магистрат приказал высечь тебя… — Мне плевать, — прошептал Шэнь Цзю и понял, что ему действительно все равно. — Всё уже в прошлом, так что забудь об этом. Но это? Ты не можете пойти на такое, только не сейчас. Твой шидзунь тебе голову за это оторвет. — Пускай, — отрезал Бинхэ. — Тогда я уйду из школы. Мне она все равно не так уж нужна. — Он рассмеялся, увидев потрясенное лицо Шэнь Цзю, и добавил: — Я теперь умею заклинать, могу обходиться без пищи и владеть мечом… но, гэгэ, я также хочу проводить время, готовя для тебя, разговаривая с тобой и заставляя тебя улыбаться. Мне плевать, если я никогда не стану бессмертным, но я больше не могу оставить тебя здесь. Не после того, как ты пострадал, защищая меня. — Я… — Шэнь Цзю знал, что должен отказать ему, велеть уходить, вернуться в свою школу и найти себе какую-нибудь девушку. Но не мог. Что бы ни случилось дальше, он просто не мог оттолкнуть единственного человека в мире, который любил его достаточно сильно, чтобы бороться за него, чтобы быть с ним. (Чтобы вернуться за ним.) — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — прошептал он, и слезы обожгли глаза. Бинхэ привлек его к себе в объятия, бережно придерживая затылок большой, любящей ладонью. — Я думал о гэгэ, — признался он, — каждый день и каждую ночь, пока мы были порознь. Гэгэ, ты мне так нравишься… Шэнь Цзю хотелось рассмеяться, хотя, сделай он это, он мог бы разрыдаться в ответ. — Ты вообще хоть знаешь, что означает это слово? — У этого мальчишки еще ни волоска на подбородке не выросло, а он уже рассуждает о чувствах! — Знаю, — настоял Бинхэ. — Я хочу заботиться о гэгэ всю жизнь. Мне плевать, если ты не чувствуешь того же, если всегда будешь видеть во мне лишь своего маленького глупца и ничего больше. Пожалуйста, просто позволь мне забрать тебя отсюда. — Хорошо, — выдохнул Шэнь Цзю, словно не в первый раз слышал нечто подобное, словно когда-то давным-давно другой мальчик не говорил ему точно таких же слов с таким же обожанием в глазах. Ци-гэ и Бинхэ, вероятно, поладили бы, если бы узнали друг друга, ведь их единственным грехом была связь с ним. — Хорошо. Забери меня отсюда. — Обещаю, — сказал Бинхэ, и поскольку Шэнь Цзю больше не мог сдерживать легкое головокружение, грозившее разорвать грудную клетку, он приподнялся на цыпочки и поцеловал паршивца в лоб. — Вот, — произнес он. — Это всё, что ты получишь, пока не вернешься ко мне. — А, ладно. — В темноте было видно, как Бинхэ залился ярко-розовым румянцем. А затем мальчик протянул ему залог, чтобы тот хранил его, пока они в разлуке, — нефритовую подвеску на потрепанном красном шнурке с вырезанным изображением богини Гуаньинь. — Он, ну, сделан не из самого лучшего нефрита, — замялся он, пока Шэнь Цзю разглядывал безделушку. — Но его купила мне мама. Это всё, что у меня от неё осталось, а во время Собрания он может повредиться, поэтому я хочу… хочу, чтобы гэгэ пока подержал его у себя. Шэнь Цзю за свою жизнь видел и держал в руках нефрит куда более высокого качества, но Гуаньинь на его ладони стоила для него больше всего золота в мире. — Я сохраню его, — сказал он. — Но только до твоего возвращения. — Да, да, конечно, — с готовностью отозвался Бинхэ. — В руках гэгэ он будет в полной безопасности, я просто знаю это. Шэнь Цзю в ответ вручил ему собственный памятный подарок, вышитый фиолетовый мешочек с горстью сушеных цветов жасмина, его любимых. Раньше он дарил такие мешочки определенным клиентам, когда хотел завязать с ними более глубокие отношения, но не пользовался ими уже несколько месяцев, храня один в рукаве просто по старой привычке. Теперь он был лишь благодарен за то, что тот оказался под рукой. — Это запах гэгэ, — пробормотал Бинхэ, поднося мешочек к носу, чтобы вдохнуть аромат. — Вот именно. — Шэнь Цзю вспыхнул. — Теперь ты знаешь. — Он прокашлялся. — Возвращайся, пока никто не прознал. — Хорошо, — сказал Бинхэ, но продолжал медлить, просто глядя на Шэнь Цзю и прижимая мешочек к груди, пока тот практически силой не выставил его из кухни и снова не запер заднюю дверь. Но даже тогда… — Уходи, — прошипел Шэнь Цзю, видя сквозь щели в двери, как тот топчется на месте. — Чем скорее ты уйдешь, тем скорее сможешь вернуться ко мне! Понял? — Понял, — отозвался Бинхэ. — Но гэгэ… — Уходи! — чуть не крикнул он и сбежал обратно в свою спальню, пока не потерял рассудок и не пошел вслед за мальчиком наружу. В ту ночь Шэнь Цзю не сомкнул глаз, часами напролет прижимая к сердцу дешевую Гуаньинь Бинхэ. Прошли годы, но он наконец-то, наконец-то сможет покинуть Павильон. В конце концов, мальчик ему пообещал.

***

Главы пиков и ученики Цанцюн отправляются в путь солнечным утром, держа курс на Собрание Союза Бессмертных; их процессия движется по городским улицам так, словно они возвещают о начале праздника. Юэ Цинъюань шествует впереди в своих величественных черных одеждах, безмятежно улыбаясь толпе, которая приветствует его на пути. В кои-то веки Шэнь Цзю, глядя вниз из своего оконного проема на то, как тот проходит мимо, не желает, чтобы Ци-гэ оглянулся. Его взгляд скользит мимо остальных глав пиков и особенно мимо изнуренного Лю Цингэ, к облаченному в белое отряду Байчжань на лошадях, представляющему собой красивый и упорядоченный строй. Однако Шэнь Цзю нет дела ни до кого из них. Только… А. Вот и он. Бинхэ едет среди своих сверстников на изящной белой лошади, его черные волосы собраны в высокий хвост, а челка обрамляет худощавое лицо. Он уже совсем близко к тому, чтобы стать мужчиной, понимает Шэнь Цзю. Всего через пару лет тот глупый, нерешительный дурак, которого он знает, может исчезнуть насовсем… Ну, нет. Он не думает, что эта сторона Бинхэ когда-нибудь исчезнет. Но однажды… Его мысли рассеиваются, когда мальчик поднимает голову и ловит его взгляд. Всё его лицо озаряется, и он одаряет Шэнь Цзю блестящей улыбкой. Он не машет рукой, чтобы не выдать себя, не тогда, когда за ним и его сверстниками наблюдает половина города. Но он смотрит на Шэнь Цзю с этой нежной улыбкой на лице, и Шэнь Цзю улыбается ему в ответ.