Когда ты вернешься

Когда ты вернешься

Все будет иначе, и нам бы узнать друг друга

Зоя Ященко — Белая гвардия

Поначалу Олег его не узнал. Девять лет назад из рук графа Разумовского он получал наградную саблю. Бальная зала тонула в золоте, а за роялем сидел прямой, как стрела, и бледный, как мел, юноша. Он играл вальс, и в такт ему подрагивали огоньки свечей в серебряных подсвечниках, расставленных по периметру залы, кружилась молодежь, качали головами старики. Олег тогда думал только о том, что электрического света вполне достаточно, чтобы нежный шелк платьев и грубое сукно мундиров не поблекли в темноте. А потом граф подошел к юноше, сжал его плечи, и тот, не отрывая пальцы от клавиш, оглянулся к гостям, будто искал спасения. Олег запомнил его глаза — голубые, прозрачные. Они выдавали его с головой, невыплаканную тоску, невысказанную боль. Теперь же граф Разумовский — сын, а не отец — стоял посреди залы. На нем был элегантный костюм, сшитый по последней английской моде, вот только цвета не имели ничего общего со скромностью. Вместо темного сукна — ярко-фиолетовое. Кроме белых перчаток — белая лента в длинных рыжих волосах. Он поблагодарил собравшихся за щедрые пожертвования в адрес семей погибших и тяжелораненых солдат, принял поздравления — благотворительным вечером он отмечал свой день рождения. А Олег все пытался вспомнить, сколько ему было, когда они впервые увиделись. Когда Олег его увидел. Тринадцать? Может быть, четырнадцать? Олег выпил несколько бокалов шампанского и разговаривал с сослуживцами. Вадим рассуждал, что мобилизованые суть пушечное мясо, и войной должны заниматься профессионалы. Олег отшучивался, что в кадетском его научили только без запинки цитировать устав, чистить сапоги и спать стоя. Часть офицеров вальсировала с дамами, часть обхаживала пожилого господина в старомодном фраке, друга Разумовского-старшего. Одни получали повышения благодаря связям, другие — за службу Отечеству. Олег относился к последним, и ему было противно от того, что, стараясь держаться подальше от высшего света, он все равно знал нужные лица и фамилии. От музыки болела голова. — Схожу проветриться, — сообщил он Вадиму. — Как в тот раз? Когда тебя по всему Питеру искали? — Так нашли же. Вадим посмотрел на него с притворной строгостью. В тот раз, сбежав с приема в особняке Гречкиных, Олег долго бродил вдоль берега Мойки. Пил коньяк из подаренной отцом фляги, тосковал по полевой работе. Представлял, как враг пробирается в город, и мостовые, блестящие в фонарном свете, окрашиваются кровью. Ругал себя за то, что допускает саму мысль об охваченной войной столице. Этот город — единственная постоянная в жизни Олега. Единственный ориентир. Олег вышел на балкон, ноздрями втянул осенний воздух. Луна скрылась за тучами, и в струящемся из залы свете Олег не сразу заметил человека, прислонившегося к поросшей плющом стене. А потом человек оттолкнулся от нее и направился к Олегу. — Кажется, нас не представили друг другу. — Капитан Волков. Олег Давидович, — произнес Олег прежде, чем человек вышел из тени. Прежде, чем оказалось, что перед ним — граф Сергей Викторович Разумовский. — Сергей Разумовский, очень приятно. Олег склонил голову. — Мой отец, насколько мне известно, высоко вас ценил. Полагаю, не за красноречие. — Солдат редко ценят за красноречие. — Можно мне составить вам компанию? — Почту за честь, — сказал Олег, хотя компании не искал и не хотел. Сергей сделал несколько шагов назад, затворил дверь в бальный зал. Музыка стихла, остались только плеск Невы о гранит и заунывная песня пьяного прохожего, еще не наткнувшегося на городового. Вместо того, чтобы повернуться к молодому графу, Олег глядел на огни, мерцающие на другом берегу реки. Сергей с разговором не торопился, а Олег и не знал, как его начать: — Никудышный из меня собеседник. — Хорошие собеседники остались там, — Сергей кивнул в сторону зала. — Боюсь, мне надоели пустые рассуждения о войне. — Тоже думаете, что она кончится к Рождеству? — Тоже? Вы не похожи на человека, который… — Я имел в виду их, — теперь и Олег повернулся к балконной двери. — Слава богу. Думаю, мало кто здесь может рассуждать о войне. Мы обо всем узнаем из газет. — Поверьте, Сергей Викторович, война не стоит того, чтобы увидеть ее собственными глазами. — Зовите меня Сергей, прошу, — он сказал это тише, и его голос показался Олегу неуверенным, будто из-под ног пропала опора. — Хорошо, Сергей, — ответил он так же мягко. — Кстати, я так и не поздравил вас. — Что ж, тогда можете начинать, — краешек губ Сергея пополз вверх, и его выражение стало лукавым. Улыбка собрала лучики в уголках его глаз. — Вам ведь двадцать один? — попробовал угадать Олег. — Прекрасный возраст. — Двадцать два, — поправил его Сергей. — Немного просчитался, — Олег развел руками. — Выходит, вы остались сиротой во сколько, в четырнадцать? — Давайте не будем говорить о моем отце. Пожалуйста. — Простите. — Он не стоит того, чтобы говорить о нем. Вот и все. Олег вспомнил тот взгляд. Голубые глаза, обращенные в зал. Рыжие волосы, неровно, неумело обрезанные. Серый фрак, так отличавшийся от того, в каком Сергей предстал перед гостями сейчас. — И я все еще жду моего поздравления. — Желаю вам никогда не сбиваться с пути. И отличать свой путь от того, который навязывают вам другие. Сергей улыбнулся. — А говорили, что красноречие — не ваша сильная сторона, — сказал он, а потом опустил глаза и неожиданно спросил: — Вам нравятся мои волосы? Этим вопросом он будто бы разрешил рассматривать себя. Олег не стал задерживаться на костюме, который разглядел еще на балу, вместо этого взглянул на лицо. В свете, доносившейся из залы, оно казалось угловатым — острый подбородок и четко очерченные скулы, изогнутая линия губ, медные пряди волос, выбившиеся из собранного лентой хвоста. Олег подумал, что граф — Сергей — очень красив, а потом понял, что это интересует его меньше всего. Было что-то в том, как Сергей говорил, как молчал, как двигался. — Очень нравятся, — сказал он. — Тогда вы должны знать, что в четырнадцать лет мой отец собственноручно обрезал их, и я целый год жил в страхе, что это повторится. — Мне кажется, я знал это с самого начала, — сказал Олег. — Понял по глазам. Рука Олега лежала на балюстраде, и Сергей накрыл ее своей. Олег почувствовал прикосновение шелковой перчатки, взглянул на Сергея — тот стоял рядом с ним, вглядываясь в черное водяное зеркало. — Я часто выхожу сюда подышать. Смотрю на тот берег, стараюсь представить, что происходит в домах напротив, но чаще всего думаю о том, что все вокруг кажется вечным. Огромным. — И вы понимаете, насколько тщетны ваши попытки изменить что-то. И это освобождает. — Нет, это… огорчает, — Сергей вскинул голову, посмотрел на Олега внимательно. — Мой отец казался всем глыбой, несгибаемым деревом. Что же теперь? Он в могиле! Наша победа в Японской войне казалась неизбежной. И что же? Огромные потери… Вы сами знаете лучше меня. Мы живем в эпоху, когда все меняется, и мало что кажется вечным. Иногда мне снится, что город охвачен огнем такой силы, что камни мостовой плавятся под ногами. И стоит мне проснуться, я думаю… — он провел рукой по волосам. —...я думаю, что если это пламя очистит город от таких, как мой отец, то так тому и быть. Ладонь Сергея по-прежнему лежала на руке Олега. Олег накрыл ее своей и слегка сжал. — Почему вы рассказываете об этом мне? — Можете считать, что я слишком много выпил. — Но это не так. — Не вполне. — Значит, я получу пощечину, если приглашу вас на танец? Сергей вспыхнул и отвел глаза — ослепительно красивый, упрямый. Румянец расползался по его щекам, видный даже в осенних сумерках, и Олегу захотелось дотронуться до лица Сергея. Ощутить под пальцами горячую кожу. — Повезло, что не придется танцевать мазурку, — наконец проговорил Сергей. Из бальной залы доносились звуки вальса. Олег протянул Сергею руку, и тот доверчиво вложил свою ладонь в его, приблизился так, чтобы второй рукой Олег обхватил его за тонкую талию, на несколько долгих секунд прижал к себе и потом отпустил, давая Сергею пространство. Они начали вальсировать, сначала медленно, потом быстрее, подхватывая ритм танца. Сергей был прекрасным танцором, двигался плавно, не считал про себя такты, и неотрывно смотрел на Олега. Под этим взглядом Олег чувствовал себя неуютно, будто голубые, слишком пронзительные глаза видят его насквозь. Ему показалось, что танец кончился слишком быстро, и рука Сергея чересчур поспешно выскользнула из его ладони. Они отошли друг от друга, не прерывая зрительный контакт. — Вы хорошо танцуете, — прошептал Сергей. Олег не нашел, что ответить. После того, как Сергей сжал его руку на балюстраде балкона, он чувствовал себя так, будто опьянение после пары бокалов шампанского нагнало его. Воздух вокруг казался густым, как патока, и только с Невы тянуло осенней прохладой. — Не хотите прогуляться? — спросил Сергей. Олег кивнул. — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. — И я. Хотя, признаться, час назад я только и думал о том, чтобы подняться в свои покои. Терпеть не могу приемы, но иногда нужно выходить в свет. — Я тоже не люблю приемы. — Тогда прошу прощения, что пригласил вас. Офицеры украшают балы, особенно благотворительные. — Если бы я знал, что мне посчастливится танцевать с вами, я бы шел на этот бал с легким сердцем. — Не смущайте меня, — ответил Сергей. Его губы изогнулись в хитрой улыбке. — Видели мой автомобиль возле дома? Через двадцать минут подходите туда. Буду вас ждать. Он распахнул балконную дверь, гомон голосов и музыка вырвались на свободу, и Олег пошел им навстречу. Вадим поймал его на выходе из зала. — Уже уходишь? Олег кивнул: — Завтра смотр. Хочу пораньше лечь. — Брось, не стоит оно того. Отдохнул бы здесь, послезавтра уже далеко будем. — Вот именно. Вадим расстроенно хмыкнул. Это было своеобразной игрой — он вытаскивал Олега на балы и званые ужины, Олег составлял ему компанию, но надолго не задерживался. Оба знали, что другого не переделать. Олег спустился по парадной лестнице, вышел в небольшой, освещенный лишь льющимся из окон светом сад и свернул вправо — к дорожке, выложенной крупными плитами. Автомобиль выехал Олегу навстречу. Крыши у него не было. Сидевший за рулем Сергей переоделся и предстал перед Олегом в темно-зеленом костюме. Перчаток не было вовсе, осталась только белая лента в волосах. — Надеюсь, вы не из тех, кто предпочитает лошадей. — Боюсь, у меня редко бывает выбор. До этого я ездил на автомобиле лишь раз. Они медленно поехали вперед и только на улице, преодолев тяжелые ворота, разогнались. Автомобиль, казавшийся шумным и неповоротливым, ехал плавно, и за рокотом мотора можно было различить шум волн. Они обгоняли конные экипажи, и Олегу понравилось рассматривать людей, которых они проезжали. Такое расстояние казалось ему безопасным, не нужно было вступать в диалог и подбирать выражения, достаточно было окинуть человека взглядом и тут же оставить его позади. Они свернули в один из переулков, людей здесь было значительно меньше, стены домов обшарпаны, окна — забиты досками. И все же, несмотря на темноту, Олег поймал себя на мысли, что здесь чувствует себя комфортнее, чем на ярко освещенных, полных праздных прохожих улицах. Теперь, когда вокруг только и говорили что о войне, серые обшарпанные стены, наскоро заколоченные оконные рамы и неровная брусчатка под колесами казались ему более честными. Город представал в одном из своих обличий. Девять лет назад, едва вернувшись с фронта, Олег видел его абсолютно таким же, и сейчас, уезжая на новую войну, был рад возвращению старого знакомого. А потом они выехали на набережную Фонтанки, и все вокруг снова засияло, задвигалось. На миг Сергей оглянулся к Олегу, улыбнулся краешком губ, будто спрашивал — ну что, нравится? — Покажу вам свое любимое место, — сказал он, притормаживая возле невзрачного сквера, разбитого перед зданием с массивной колоннадой. Олег так и не смог вспомнить, что расположено здесь, поэтому прошел за Сергеем — вдоль ограды по заваленному листьями тротуару, на другую сторону улицы и затем к гранитной лестнице, спускавшейся к воде. Ветер погнал волны вперед, и они с тихим шелестом навалились на каменный берег. На другой стороне канала горели фонари, откуда-то доносилась музыка. Город отказывался жить по военному времени, и Олег перестал чувствовать единение с ним. Жизнь на той стороне казалось далекой, почти нереальной, и Олег почувствовал облегчение, что Сергей с ним. Подошел к нему ближе, почти касаясь плечом. — Здесь тихо, — сказал Сергей, а потом добавил, — мне кажется, вы чувствуете себя не на своем месте. Я могу отвезти вас домой. Где вы живете? — Дело не в вас. — В чем же тогда? — Я… как бы объяснить. Не чувствую себя на своем месте, вы правы. Но это неважно, послезавтра меня здесь уже не будет. — Вы уезжаете? — встревоженно спросил Сергей. — На фронт. — Восточная Пруссия, я мог бы догадаться, — Сергей повернулся к нему. Плечи его были опущены, и в глазах — голубых, прозрачных — застыло отчаянное выражение. Он сделал шаг к Олегу, еще один, пока они не оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Еще один маленький шаг, и он прижался губами к губам Олега. Поцелуй был сухой, быстрый, и после него Сергей сразу же отстранился, вглядываясь в его лицо и отчаянно пытаясь в нем что-то отыскать. Олег не знал, сможет ли Сергей найти то, что искал, но шагнул вперед и поцеловал Сергея сам. Он поднял руку к его щеке, как и хотел, провел подушечкой пальца по нежной коже. Сергей наклонил голову к его ладони. Они простояли так несколько минут, а потом Сергей отстранился, жадно вдохнул воздух, согретый их дыханием. Отвернулся, и тогда Олег взял его руку в свою. Сергей разглядывал что-то на другой стороне, а Олег смотрел только на него, сжимал его тонкие пальцы и не хотел отпускать. — Вернемся домой, — сказал Сергей наконец. — Здесь слишком темно, а я хочу видеть, как вы краснеете, — Олег поднес его руку к губам, поцеловал костяшки пальцев. Он готов был поклясться, что Сергей вспыхнул и, стараясь скрыть это, быстрым шагом пошел к автомобилю. В особняк они возвращались в тишине. Сергей поставил машину, а потом предложил подняться по лестнице с черного хода, чтобы не встретиться ни с кем из покидающих особняк гостей. Он отослал камердинера, и они остались наедине. Сергей включил ночники, расположенные по обеим сторонам кровати. — Так ты сможешь меня видеть, — сказал он и принялся методично раздеваться. Скинул фрак, положил на тумбочку часы. Цепочка начала соскальзывать с гладкой поверхности, но Олег успел подхватить часы прежде, чем они оказались на полу. Он переложил из подальше от края, а потом обернулся к Сергею, снимавшему жилет. — Позвольте мне, — попросил Олег, и мягко отвел его руки в стороны. Он снял с Сергея жилетку, аккуратно опустил ее рядом с фраком, принялся развязывать галстук-бабочку и, справившись с узлом, поддел верхнюю пуговицу накрахмаленного воротника рубашки. Белая кожа под воротом обнажилась, и Олег прильнул к ней, выцеловывая линию челюсти. Сергей приподнял голову так, чтобы было удобнее, и задышал мелко и часто, будто его легкие отказывались набирать достаточно воздуха. Разглядывая его вблизи, кроме красноты, залившей скулы и шею, Олег видел маленькие веснушки, разбежавшиеся по его лицу. Он дотронулся до волос Сергея, заправил за ухо вьющуюся прядь и вдруг обнаружил, что веснушки были и на его ушах. Он уже не мог сдерживаться и целовал Сергея со все большей жадностью. Избавил от рубашки и нежно гладил по спине, целовал ключицы, забирал в рот мочки ушей. Сергей дышал тяжело, и с каждым вздохом издавал тихий, едва слышный звук, едва оформленный стон. Поднявшись с кровати, Олег поспешно скинул мундир, остался в нижней рубашке. Он оглядел Сергея с головы до ног. Полуобнаженный, он сидел на кровати, белая лента почти сползла с его волос, пряди растрепались по плечам. В теплом свете, зацелованный, смотревший на Олега открыто и доверчиво, он казался младше своих лет. Олегу хотелось его защитить, заласкать, залюбить, доставить удовольствие, и он опустился перед Сергеем на колени. Заставил развести ноги и долго гладил подрагивающие от напряжения бедра, потом — стянул с него брюки, белье, взял в рот. Медленно посасывая головку, он держал Сергея за талию, легонько гладил по пояснице, точно успокаивая. Потом взял глубже, ртом насадился до самых яиц и сжимал мягкие бедра, покрытые едва заметными рыжими волосами. И вот тогда Сергей стонал в полный голос. Продержись он дольше, непременно охрип бы. Олег проглотил его сперму, утер рот рукавом рубахи и, пока Сергей переводил дыхание, прильнул к его ноге, как собака. Сергей смотрел на Олега сверху вниз, подушечками пальцев надавливал на его губы, гладил лицо. — Прогоните? — спросил Олег. — Говори мне «ты», — прошептал Сергей. Он сдвинулся на середину кровати, освобождая место для Олега. — Я хочу, чтобы ты взял меня, — проговорил Сергей еще тише и затем едва слышно добавил, — В мой первый раз. Хочу, чтобы это был ты. На нем остались лишь высокие белые носки, кожаные подвязки на его полупрозрачной коже казались грубыми, и Олег не мог решить, снять их или оставить. Сергей слегка расставил бедра, поднял глаза на Олега — удостоверился, что он смотрит. От оставшейся одежды Олег избавился быстро, опустился в объятия Сергея, снова стал целовать. В руках Олега он дрожал, словно смелость в нем кончилась, когда он предложил ему свое тело. Олег гладил его по спине, по впалому животу и груди и, когда Сергей задышал спокойнее, стал готовить его к члену. Олег подумал, что его руки слишком нескладные и столь же грубые, сколь и подвязки, но Сергей сжимал его пальцы внутри и умолял о большем. Он и потом умолял, когда Олег был внутри и шептал ему на ухо: — Сережа, Сереженька. И целовал в висок. И поддерживал ноги, сомкнувшиеся на его талии. И сжимал в объятиях, когда все закончилось, и Сережа предложил ему остаться. — И все же. Почему ты заговорил со мной? Твой отец вручал мне награду. Разве я не должен быть противен тебе? — Я понял все по глазам, — ответил Сережа. Он приподнялся на подушке, стянул белую ленту со своих волос и взял Олега за запястье. Обвязав ленту вокруг, Сережа прижался к ней губами и едва слышно сказал: — Теперь ты навсегда мой. Олег закрыл глаза, прислушался к стуку своего сердца, а потом приложил ладонь к Сережиному. Они стучали в такт — мерно, неумолимо. Совсем так же, как несколько дней спустя стучали колеса поезда, увозившего Олега на запад. И где бы он ни был, в дороге ли, в окопе или штабе, на его запястье красовалась белая лента. Знак любви. Знак принадлежности чему-то большему, чем он сам.