Маска Узумаки

В четыре года он уже понимал, что мир состоит из двух слоёв. Верхний — яркий, солнечный, полный улыбок и запаха цветущих сакур — существовал для других. Для тех детей, кого по вечерам звали домой, кому взрослые трепали волосы и давали конфеты из карманов. Нижний слой принадлежал ему. Там, в густой тени равнодушия, крики «отойди, не прикасайся» звучали привычнее собственного имени. Он не помнил, когда впервые осознал: он — иной. Слово «сирота» поселилось в голове рано, но оказалось неточным. Сирот в приюте было много. Им сочувствовали, сердобольные старушки приносили поношенную одежду и рисовые колобки. Когда же взгляды скользили к нему — круглолицему, с золотистыми вихрами и тремя нелепыми полосками на щеках, — воздух менялся. В нём проступало что-то вязкое, похожее на страх. Взрослые отворачивались слишком резко. Продавцы в лавках не называли цену, а просто захлопывали ставни. Сверстники, даже те, что младше, вдруг начинали бросаться камнями, подзуживаемые родителями. Никто не объяснял причин — но Наруто догадался. Дети вообще чувствуют фальшь острее; он же чувствовал её, казалось, кожей. В пять лет к нему пришёл первый урок. Или, вернее, ему влепили его кулаком. Был душный летний полдень. Пыльная улочка окраины, где он прятался от косых взглядов, вывела его к небольшой детской площадке — ржавые качели, песочница, три мальчика лет семи. Они возились с ветхим мячом. Наруто замер поодаль, вжимая голову в плечи, но улыбка сама собой вылезла на лицо — глупая, просительная. Он так хотел хотя бы раз поймать мяч, стать частью игры, услышать: «Эй, ты! Давай к нам». Они обернулись. Самый высокий, с вечно обветренными губами, сощурился, точно разглядел ядовитую змею. — Смотрите, это тот самый, — бросил он негромко, но слова упали свинцовыми шариками. Наруто сделал шаг вперёд. Улыбка не гасла, хотя в животе свернулся холодный узел. — Я могу играть? — голос прозвучал тонко, почти невесомо. — Я быстро бегаю. Молчание длилось пару секунд. Потом один мальчик подобрал камешек. — Мама говорит, с тобой нельзя. Ты порченый. У тебя внутри демон. Он размахнулся, и камешек ударил Наруто в лоб — не сильно, но обидно. Следом полетели плевки, горсть песка, обрывки ругательств. Он не побежал. Отчего-то ноги приросли к земле, а разум лихорадочно искал выход. Можно было зареветь, упасть, притвориться слабым — но он уже инстинктивно чуял: это лишь раззадорит. Можно было кинуться в драку, но силы были неравны. И тогда, в первый раз, он сделал нечто иное: развернулся и пошёл прочь, сохраняя на лице ту самую дурацкую улыбку, будто ничего не случилось. Внутри же что-то оборвалось и упало в глубину, туда, где ворочался неясный звериный жар. Той же ночью сон превратился в кошмар. Такой бывал у него и раньше — сплошная чернота, запах сырой клетки и гулкое, давящее присутствие. Но теперь в темноте проступили очертания гигантской клетки, и за прутьями вспыхнули два багряных глаза. Что-то огромное, рыжее, с чудовищной шерстью пришло в движение, и на мальчика обрушилась волна ярости, смешанной со смрадом лисьей пасти. Огромная лапа, увенчанная когтями, способными пронзить скалу, ударила сквозь прутья. Наруто не успел закричать — мир вывернуло болью, переломало, перекрутило, и он проснулся в собственной постели, мокрый от пота, с колотящимся сердцем. Он зажал рот ладонью, чтобы не разбудить соседей по спальне приюта — хотя те всё равно спали, отвернувшись, подальше от его угла. Он хотел заплакать, но заплакать значило бы признать, что чудовище в животе уже победило. И он снова улыбнулся — в темноте, сам для себя. Так началась долгая война, о которой никто не узнает. Война за право остаться собой.