Beloved neighbor

Кита уже, наверное, в двадцатый раз перечитывала одно и то же чёртово предложение. «Правовой обычай как источник права представляет собой санкционированное государством правило поведения, сложившееся в результате его длительного и единообразного применения». Буквы расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленную серую кашу, а мозг, казалось, превратился в вязкий кисель, неспособный удержать ни крупицы информации. Она с силой потёрла воспалённые от недосыпа веки, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы — то ли от выпитого час назад крепкого растворимого кофе, то ли от нарастающего, звенящего в ушах раздражения. Виной всему был не её провальный тайм-менеджмент и даже не зубодробительная скука предмета. Причина грохотала, улюлюкала и взрывалась громогласным речитативом прямо за тонкой, как гипсокартонная декорация, стеной. Общежитие корейского университета, их скромная обитель знаний, сейчас больше напоминала филиал ада с плохой шумоизоляцией. С каждым новым басовым битом, который вибрацией отдавался в её позвоночнике, и каждым новым взрывом мужского хохота, надежда вызубрить злосчастные сорок пять билетов таяла, как прошлогодний снег. Где-то на задворках гремящего хаоса знакомый голос, перекрикивая Eminem, затянул «Lose Yourself» с таким надрывом, словно от этого зависела судьба вселенной. Этот голос она узнала бы из тысячи. Чон Хосок, её сосед, её вечная головная боль и её… нет, даже думать об этом не смей. Его заразительный смех пулемётной очередью прошил картонную стену, и по телу Киты, против её воли, пробежала предательская дрожь, мгновенно осевшая горячей тяжестью где-то внизу живота. Она ненавидела его. Ненавидела его дурацкую белозубую улыбку, его манеру врываться в её личное пространство и эту его непробиваемую, обезоруживающую лёгкость, с которой он нарушал её планы и её спокойствие. — Да мать твою! — вскрикнула Кита, и звук собственного, сорванного на высокой ноте голоса, словно разбил невидимый стеклянный купол. В исступлении она отшвырнула от себя блокнот. Тот, кувыркаясь в воздухе, шлёпнулся на пол, выронив пару исписанных листов. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Слава всем богам, в этом муравейнике были хотя бы одноместные комнатушки — её соседки, случись они рядом, точно подпрыгнули бы от такого шума, приняв его за начало светопреставления. Но сейчас её война была направлена на один-единственный эпицентр веселья. Кита вылетела в коридор, даже не подумав накинуть халат. Прохладный сквозняк, гуляющий по общежитским катакомбам, моментально укутал её, проходясь ледяными мурашками по открытым плечам. Тонкие бретельки её пижамной майки, казалось, вот-вот соскользнут, а короткие шёлковые шорты едва прикрывали верхнюю треть бёдер. Ей было плевать. Босая, если не считать мягких домашних тапочек с кошачьими ушками, она прошагала эти несколько метров, отделявших её дверь от логова врага. Каждый шаг отдавался шаркающим звуком, как отсчёт до взрыва. За дверью громоподобный речитатив Slim Shady сменился чьим-то гнусавым подпеванием, и новый взрыв хохота сотряс хлипкую дверь. Кита сжала руку в кулак, чувствуя, как короткие, но острые ноготки впиваются в ладонь. Раз, два — она громко, требовательно забарабанила по деревянной поверхности. Шум за дверью, словно по команде, стих до приглушённого бормотания. Замок щёлкнул с тихим, едва уловимым скрежетом. Дверь распахнулась, но на пороге, загородив собой проход и скрестив руки на груди, стоял вовсе не хозяин комнаты. — О! Кита! — лучезарная улыбка Чимина могла бы осветить весь тёмный коридор. Его хитрые глаза, эти вечные полумесяцы, жадно скользнули по её фигуре. — Милая пижамка. Вышла нас проводить? Кита проигнорировала его тон, сфокусировав взгляд на беснующихся за его спиной. В сигаретном дыму, смешанном с запахом разлитого пива и дешёвых снеков, она различила всех шестерых. Намджун, о чём-то глубокомысленно вещающий над пустой бутылкой. Чонгук, с азартом мешающий колоду карт. Юнги, равнодушно ковыряющий струны гитары и недовольно морщащийся от шума. Шуга в другой день. Тэхен сидел на подоконнике и рисовал пальцем узоры на запотевшем стекле, а Чимин, судя по всему, был главным парламентёром и заводилой этого балагана. — Позови Чона, — процедила Кита, нахмурив брови так, что между ними пролегла жёсткая складка. Её голос был тихим, но ледяным. — Старшего. — Чего такая злая, а? — Чимин картинно надул губы и отступил на полшага, пропуская в комнату ещё больше хаоса. Взгляд Киты метнулся к центру комнаты, где на полу, скрестив ноги, сидел её сосед и заливисто смеялся над какой-то картой, брошенной Чонгуком. — Заходи к нам, у нас пиво, карты… и Намджун рассказывает, как энтропия погубит вселенную. Весело же! — Киса! — этот возглас прозвучал, как взрыв. Хосок, в мгновение ока сорвавшись с места, буквально оттолкнул плечом всё ещё улыбающегося Чимина и заполнил собой весь дверной проём. Его светлые, чуть влажные после душа волосы были взъерошены, на щеках играл лёгкий румянец, а в глазах плясали чёртики. От него пахло цитрусовым гелем для душа, хмелем и чем-то пряным, до боли знакомым. — К нам в гости решила заглянуть? Решила всё-таки повеселиться с нами? Кита скрестила руки под грудью, неосознанно подчёркивая её под тонкой тканью майки. Хосок проследил за этим движением, его взгляд на секунду задержался на её ключицах, и улыбка стала чуть шире. — Хосок, у меня завтра зачёт, — она говорила медленно, чеканя каждое слово, как будто объясняла прописную истину неразумному ребёнку. Она устало потёрла переносицу, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — На часах, чёрт бы тебя побрал, пол двенадцатого ночи. Выгоняй своих… оболтусов, Хосок. Прошу по-хорошему. Он вздохнул, как вздыхает взрослый, столкнувшись с капризной девочкой. Склонив голову набок, он протянул руку и легонько, едва касаясь, заправил выбившуюся прядь её пепельно-розовых волос ей за ухо. От этого мимолётного прикосновения по её коже пробежал электрический разряд. — Кис, ну ты чего, в самом деле? — он закатил глаза с наигранным простодушием. — Ну сдашь ты всё это, ты же у нас отличница. Ещё и выспаться успеешь. У нас тут весело, видишь, даже Юнги ожил, на гитаре бренчит. А с тобой будет ещё веселее. Оставайся, а? Посиди с нами часик, выпьешь пивка, расслабишься. — Чон, я серьёзно говорю, какого хрена! — её голос зазвенел, переходя на повышенный тон. Ярость, смешанная с усталостью и этим чёртовым, неуместным влечением, вскипела в крови. Она понимала, что он непробиваем, что её слова для него — просто забавный лепет. — Я сейчас же пожалуюсь коменданту! Пусть господин Пак сам с вами разбирается. Ты этого добиваешься? — Ну не нуди, Киса-а, — протянул он, чуть наклоняясь к ней ближе, так что она смогла разглядеть тёмные крапинки в его радужке и почувствовать его дыхание на своей щеке. — Мы же просто немного шумим. Это стало последней каплей. Снисходительное «не нуди», этот собственнический, бесцеремонный взгляд. — Я тебе серьёзно говорю! — Кита ткнула его указательным пальцем в твёрдое плечо, ощутив под тонкой белой футболкой рельеф разогретой мышцы. — Если через пять минут это не прекратится, ты об этом пожалеешь. Резко развернувшись на пятках, не дожидаясь ответа и не слушая его дурацких примирительных возгласов в спину, она прошла обратно в свою комнату и с такой силой хлопнула дверью, что со стены слетел плакат с изображением звезды телескопа «Хаббл». Тишина, наступившая на пару минут, была обманчивой и хрупкой. Она села на кровать, прижав ладони к горящим щекам и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Но не прошло и пяти минут, как бас с новой силой ударил по стене, заставив стакан с карандашами на её столе жалобно задребезжать. За ним последовал пьяный хохот Тэхена и голос Хосока, затянувшего уже новую песню. Всё. Это был акт объявления войны. Дрожащими от гнева пальцами она нашарила на тумбочке телефон, нашла в списке контактов «Господин Пак» и нажала кнопку вызова. Она объяснила ситуацию сдавленным, полным праведного гнева голосом, красочно описав невозможность подготовки к экзамену и игнорирование её просьб. Положив трубку, она сидела в темноте и гипнотизировала стену. Спустя десять томительных минут за стеной послышались тяжёлые шаги коменданта, его строгий металлический голос, а затем — возня, прощания и недовольное ворчание удаляющихся голосов. Хосок что-то громко доказывал, но слов было не разобрать. Когда в коридоре окончательно стихли шаги коменданта, в её тишине, ставшей вдруг оглушительной, коротко пиликнул телефон. Экран загорелся, высвечивая одно непрочитанное сообщение от контакта «Чон Хосок (Придурок)». «вот же ябеда :(» И всё. Ни злости, ни ругани. Только это дурацкое слово и смайлик. Кита смотрела на экран, и уголки её губ непроизвольно поползли вверх, сменяя гнев на какое-то тёплое, смущающее чувство. Эта война между ними была далека от завершения, и она знала, что завтра, после её зачёта, он придёт требовать компенсации. И от мысли, в чём именно может выражаться эта компенсация, по её телу разлилась волна жара, которую она поспешила задавить в зародыше.

***

Первый месяц их первого курса выдался удушающе жарким, словно само лето решило напоследок выжечь из вчерашних школьников всю детскую наивность. Посвящение в студенты организовали в полуподвальном клубе неподалёку от кампуса — душное помещение с низким потолком, липким от пролитого пива полом и оглушительным битом, от которого вибрировали внутренности. Кита пришла сюда только ради Хёнджин — своей новоиспечённой подруги, которая схватила её за руку сразу после церемонии и с горящими глазами заявила, что пропустить такую тусовку — преступление перед студенчеством. Сама Кита чувствовала себя неуютно. Короткая клетчатая юбка, которую уговорила надеть Хёнджин, казалась ей предательски откровенной, а чёрный топ на тонких бретельках лип к влажной от духоты коже. Но спустя три стакана дешёвого пунша, щедро разбавленного водкой кем-то из старшекурсников, все эти тревоги растворились в приятном, обволакивающем тумане. — Киса! — знакомый голос выдернул её из этого тумана, когда она, чуть пошатываясь, возвращалась от бара с очередным пластиковым стаканчиком. Чон Хосок, её чёртов сосед, с которым они успели познакомиться в первый же день заселения и с тех пор обменивались лишь колкостями в коридоре, стоял перед ней. Его светлые волосы прилипли ко лбу, белая футболка обтягивала плечи и грудь, а на губах играла та самая белозубая улыбка, от которой у Киты почему-то всегда сводило живот. — Вырядилась-то как, — хмыкнул он, бесцеремонно оглядывая её с ног до головы. Его взгляд на секунду задержался на бёдрах, где заканчивался край юбки, и Кита, даже сквозь алкогольную дымку, заметила, как дёрнулся его кадык. — Не замёрзнешь? — Твоя забота греет, Чон, — фыркнула она и демонстративно отпила из стаканчика, хотя пунш уже начинал горчить. Спустя час или два — время в этом прокуренном подвале текло совершенно иначе — кто-то из старших предложил сыграть в «Семь минут рая». Идею встретили пьяным восторгом. Расселись прямо на полу, образовав неровный круг. Кита оказалась зажатой между Хёнджин, которая многозначительно ей подмигивала, и каким-то незнакомым парнем, от которого разило одеколоном. Напротив, скрестив ноги, устроился Хосок. Когда пустую бутылку из-под соджу поставили в центр круга, его глаза нашли её. Он облизал губы — медленно, даже слишком — и подмигнул. По её позвоночнику пробежала дрожь, которую она списала на сквозняк. Первые несколько кругов прошли относительно спокойно: Чимину выпало целоваться с какой-то хихикающей брюнеткой, Намджун и Юнги — два асоциальных музыканта — демонстративно отказались и просто пожали друг другу руки под недовольный гул толпы. А потом настала очередь Хосока. Он крутанул бутылку с каким-то артистичным изяществом, словно всю жизнь только этим и занимался. Зелёное стекло завертелось, ловя блики единственного тусклого прожектора, и Кита, сама не понимая почему, затаила дыхание. Бутылка замедлилась. Горлышко медленно проползло мимо Чимина, дёрнулось у Тэхена и остановилось, указывая прямо на неё. Прямо в сердце. — О-о-о! — взвыл кто-то из толпы. Хёнджин толкнула её локтем в бок, что-то радостно запищав, но Кита уже ничего не слышала. Она смотрела на Хосока, который медленно поднялся на ноги и, не отрывая от неё потемневшего взгляда, протянул ей раскрытую ладонь. Его улыбка уже не была просто весёлой — в ней появилось что-то голодное, почти хищное. — Ну что, Киса, — его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой от выпитого и выкуренных сигарет, — не струсишь? Она вложила свою ладонь в его — горячую, сухую и до странности крепкую — и позволила поднять себя с пола. Толпа улюлюкала им вслед, пока двое старшекурсников вели их через весь зал к неприметной двери в дальнем углу. Подсобка. Маленькая, пыльная, заставленная какими-то коробками и старым комодом. Пахло сыростью, моющими средствами и ещё чем-то затхлым. — Семь минут! — объявил кто-то снаружи, и дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Или как приглашение. В подсобке горела только одна тусклая лампочка под самым потолком, окрашивая всё вокруг в болезненно-жёлтый свет. Кита прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Хосок стоял напротив, всего в полушаге, засунув руки в карманы джинсов. Тишина, нарушаемая лишь приглушённым басом из основного зала, была тягучей и вязкой, как патока. — Знаешь, — заговорил он первым, делая шаг к ней, — я хотел, чтобы бутылка показала на тебя. От его признания, произнесённого шёпотом, по её телу разлился жар. Алкоголь всё ещё шумел в голове, стирая барьеры и запреты. — Много болтаешь, Чон, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул. Он усмехнулся и, больше не теряя времени на пустые разговоры, сделал ещё один шаг. Его руки легли на её талию, пальцы сжали ткань топа так, словно он боялся, что она исчезнет. Он наклонил голову и впился в её губы поцелуем — вовсе не нежным и пробующим, а голодным, требовательным, сминающим. Кита ответила мгновенно, вцепляясь пальцами в его плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы перекатываются под тонкой футболкой. Его язык скользнул ей в рот, и она застонала — тихо, приглушённо, удивляясь самой себе. — Юбка эта... — пробормотал Хосок, разрывая поцелуй и перемещаясь губами к её шее. Его дыхание обжигало кожу. — Ты специально её надела, да? Знала, что я буду смотреть? — Дурак, — только и смогла выдохнуть она, запрокидывая голову, позволяя ему покрывать её шею, ключицы, плечи быстрыми, жадными поцелуями. Его руки спустились ниже, на бёдра, и он резко, одним движением, усадил её на старый комод. Доска под ней жалобно скрипнула. Теперь они оказались почти на одном уровне, и Кита почувствовала, как его возбуждение упирается в её бедро сквозь плотную джинсовую ткань. Горячо. Твёрдо. До мурашек. — Я хочу попробовать тебя, Киса, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос, низкий и вибрирующий, отдался пульсацией где-то глубоко внутри неё. — Можно? Вместо ответа она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе. Разрешение было получено. Хосок, не теряя времени, опустился перед ней на корточки. Его ладони легли на её колени, медленно, дразняще поглаживая кожу, поднимаясь всё выше по внутренней стороне бёдер. Юбка задралась, открывая кружевной край чёрных трусиков — тех самых, которые она надела сегодня утром, даже не думая о том, что кто-то их увидит. — Чёрт, — выдохнул он, разглядывая открывшуюся картину. — Ты даже красивее, чем я себе представлял. А я, поверь, представлял. Очень много представлял, Киса. Его пальцы зацепили резинку её трусиков и потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая ему, и влажная ткань скользнула по ногам. Хосок скомкал их и, не глядя, засунул в задний карман своих джинсов. Кита хотела возмутиться, но слова застряли в горле, когда он, разведя её колени в стороны, припал губами к самой чувствительной точке. Она вскрикнула — громче, чем позволяла ситуация, — и тут же зажала себе рот ладонью, испуганно глядя на дверь. Но Хосок не остановился. Его язык двигался умело и настойчиво, то вырисовывая круги, то проникая внутрь, и мир вокруг начал сужаться до одной-единственной точки удовольствия, которая нарастала с каждой секундой. Одна его рука держала её за бедро, не давая сдвинуть ноги, другая скользнула под топ, нащупала грудь, сжала сосок сквозь тонкое кружево лифчика. — Такая сладкая, — пробормотал он, отрываясь лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и его голос, вибрирующий и хриплый, заставил её застонать снова. — Я знал, что ты будешь вкусной, но чтоб настолько... Кита извивалась на старом комоде, вцепившись одной рукой в его волосы, а другой — в край столешницы. Близость разрядки скручивалась внизу живота тугой, горячей спиралью. Но Хосок, словно почувствовав, что она на грани, вдруг остановился и поднялся на ноги. Его губы блестели в тусклом свете, глаза горели. — Нет, не так, — выдохнул он, расстёгивая ремень на джинсах. — Я хочу быть внутри тебя, когда ты кончишь. Хочу почувствовать это. Она смотрела, как он освобождается от одежды, и даже в пьяном, затуманенном сознании успела отметить, насколько он красив. Чон Хосок не был просто симпатичным парнем — он был сложен как греческий бог, и сейчас, возбуждённый, тяжело дышащий, с бешеным блеском в глазах, он выглядел так, что у Киты перехватило дыхание. — У нас мало времени, — прошептала она, и сама потянулась к нему. — Давай, Чон. Трахни меня уже. От её слов — грубых, совсем не похожих на неё саму — он на мгновение замер, а потом издал низкий, гортанный стон. Больше он не медлил. Притянув её к себе за бёдра, он одним резким движением вошёл в неё. Кита вскрикнула, зажмурившись. Было тесно, немного больно — всё-таки первый раз, пусть и смазанный алкоголем, — но эта боль лишь добавляла остроты ощущениям. Хосок замер на секунду, давая ей привыкнуть, уткнувшись лбом в её плечо и тяжело дыша. — Чёрт... Ты такая узкая, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я сейчас с ума сойду. А потом начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти до конца выходя и вновь заполняя её до предела, а потом — быстрее, жёстче, срывая с её губ стоны и всхлипы. Комод под ними раскачивался и скрипел в такт его движениям, но им было плевать. Кита обвила его ногами, прижимая ближе, глубже, царапая ногтями его спину сквозь футболку. Хосок хрипло шептал ей на ухо какую-то смесь пошлостей и бессвязных признаний: «такая мокрая для меня», «всё, что ты делаешь со мной, Киса», «хочу, чтобы ты запомнила, как я тебя трахаю». Она запоминала. Запоминала каждую секунду, каждый толчок, каждое его сорванное дыхание. Её собственный оргазм накрыл её внезапно, острой, ослепляющей волной. Она закричала, уже не заботясь о том, услышит ли кто за дверью, выгнулась дугой, и Хосок, почувствовав, как её мышцы сжимаются вокруг него, с глухим стоном излился следом, заполняя её горячей пульсацией. Несколько секунд они стояли не двигаясь, тяжело дыша, всё ещё сцепленные друг с другом. Где-то за дверью приглушённо играла музыка, и доносился смех — чужая жизнь, которая на семь минут перестала для них существовать. Хосок первым пришёл в себя. Он осторожно вышел, поправил одежду и помог Ките слезть с комода. Её ноги дрожали, юбка помялась, а трусиков не было — она вспомнила об этом, когда он достал их из своего кармана и с кривоватой, но до ужаса довольной улыбкой протянул ей. — Сувенир, — прошептал он. — На память. Она выхватила их, краснея, и кое-как натянула. За дверью уже начинали отсчитывать последние секунды. — Четыре... три... два... Хосок наклонился и, прежде чем дверь распахнулась, оставил быстрый, почти невесомый поцелуй в уголке её губ. — Это только начало, Киса, — прошептал он. — Ты ещё пожалеешь, что поселилась рядом со мной. Дверь открылась. Их встретили громогласным свистом и одобрительными криками, а Кита, всё ещё пьяная и оглушённая, с трудом понимала, где заканчиваются эти семь минут рая и начинается всё остальное. Но одно она знала точно: той неловкой войне в коридоре общежития только что пришёл конец и началось что-то совершенно иное.

***

Экзамен по истории права Кита сдала играючи. Профессор Ким, старый сморщенный консерватор, обычно третировавший студентов каверзными вопросами, сегодня был непривычно благодушен и даже пару раз кивнул с одобрением, когда она цитировала по памяти целые статьи. Выйдя из аудитории с зачёткой, украшенной жирной буквой «A+», она чувствовала себя так, словно за спиной выросли крылья. Солнце за окнами университетского коридора светило ярче обычного, а шаги её были лёгкими и пружинистыми — сказывалась эйфория от успеха и почти бессонная ночь. Первым делом она хотела позвонить Хёнджин, но палец, скользнувший по экрану телефона, сам собой нажал на другой контакт. «Чон Хосок (Придурок)». Ну уж нет. Ему она хотела сообщить новость лично. Чтобы видеть его лицо. Чтобы он признал, что она, даже несмотря на его вчерашние выходки, справилась блестяще. А заодно — почему бы и нет? — разделить с ним обед в столовой. В знак примирения. До общежития она добралась за пятнадцать минут, почти вприпрыжку взбегая по лестнице на третий этаж. У двери в его комнату она на секунду замерла, перевела дыхание и, не утруждая себя стуком — какие между ними могли быть формальности после тех чёртовых семи минут в подсобке год назад? — дёрнула ручку и вошла. В комнате было сумрачно. Плотные шторы задвинуты, и только узкая полоска дневного света пробивалась в щель между ними, рассекая пыльный воздух надвое. Пахло им — цитрусовым гелем для душа, нагретой тканью постельного белья и чем-то едва уловимым, мускусным, что всегда вызывало у Киты безотчётное смущение. Хосок лежал на кровати, закинув руки за голову и уставившись в потолок. В одной руке он рассеянно крутил телефон. На звук открывшейся двери он не обернулся. Даже бровью не повёл. — Чон, я сдала! — выпалила Кита с порога и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась в его компьютерное кресло, которое тут же развернулось вокруг своей оси. — «A+», представляешь? Твой тупой рэп мне даже помог — я со злости выучила всё до последней запятой! Тишина. Хосок продолжал смотреть в потолок, словно там разворачивался куда более увлекательный сюжет, чем её триумфальное возвращение. Его обычно такое подвижное, живое лицо сейчас было непроницаемым, как у статуи с острова Пасхи. Кита замерла на пол-обороте кресла, чувствуя, как эйфория начинает понемногу сдуваться. — Эй, ты чего? — она развернулась к нему лицом. — Я думала, ты обрадуешься. Я даже в столовку тебя сводить хотела. Угощаю! Размен на примирение. Мир? Снова тишина. Только пальцы Хосока продолжают рассеянно крутить телефон, и этот монотонный звук начинает действовать ей на нервы. — Хосок? — её голос стал тише и мягче, утратив победные нотки. И тут он наконец соизволил заговорить. Не глядя на неё, всё тем же ровным, лишённым привычного задора голосом: — Господин Пак выписал мне штраф. Пятьдесят тысяч вон. И запретил приводить парней в комнату до конца семестра. У Киты внутри всё упало. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Она ведь действительно вчера позвонила коменданту, не подумав о последствиях. Точнее, подумав только о себе, о своём зачёте, о своей бессоннице. А то, что у Хосока могут быть проблемы, даже в голову не пришло. И вот теперь он — душа компании, вечный заводила, человек, который не может и дня прожить без своих «оболтусов» — наказан из-за неё. — Чон, прости, — выдохнула она искренне. — Я правда не подумала, что так получится. Ответа не последовало. Его молчание было красноречивее любых упрёков. Оно обвиняло, давило, заставляло ёрзать на сиденье кресла. Так прошло секунд десять, показавшихся вечностью. Потом ещё десять. Кита тяжело вздохнула и закинула голову назад, глядя в потолок, пока кресло под ней медленно вращалось. — Ты долго будешь на меня обижаться? — она надула свои пухлые губы, придавая голосу самые капризные, умоляющие нотки, на которые только была способна. Кресло совершило ещё один медленный оборот. — Ну прости свою любимую соседку! И снова тишина. Но теперь она была другой. В воздухе что-то изменилось — словно напряжение сгустилось до предела, сделалось осязаемым, как статическое электричество перед грозой. Она услышала, как скрипнула кровать. А потом резкий, почти пугающий звук — его босые ступни на полу. Хосок подорвался с кровати так стремительно, что Кита едва успела ойкнуть. Два широких шага — и вот он уже нависает над ней, заслоняя собой весь мир. В сумраке его глаза блестели, а на губах заиграла та самая улыбка — не весёлая, не мальчишеская, а хищная, голодная, которую она не видела с той самой ночи в подсобке, но которую, оказывается, помнила каждой клеточкой своего тела. — Единственное извинение, которое я приму, Киса… — начал он низким, с хрипотцой голосом, и в следующий миг его руки уже сомкнулись на её талии. — Выглядит вот так. Мир перевернулся. Кита взвизгнула — по-настоящему, испуганно и одновременно возбуждённо, — когда он одним лёгким, но неумолимым движением перекинул её через плечо. Её волосы рассыпались вниз, майка задралась, обнажая полоску живота, а его плечо врезалось прямо в солнечное сплетение, выбивая из лёгких воздух. Она инстинктивно заколотила кулаками по его спине, задрыгала ногами, но его хватка была стальной. — Чон! Поставь меня! — она смеялась, захлёбываясь возмущением и чем-то ещё, чему не хотела давать имя. — Чон Хосок, я серьёзно! — Я тоже серьёзен, — бросил он через плечо и в два шага пересёк комнату обратно к кровати. Её тело мягко, но ощутимо приземлилось на матрас. Только не на спину, не на подушки — а прямиком на его колени. Он уселся на край кровати, а она оказалась перекинутой через его бёдра, словно нашкодивший ребёнок, которого сейчас будут отчитывать. Только вот его ладонь, мгновенно легшая на её ягодицу, и вторая рука, крепко фиксирующая её за талию, не оставляли сомнений в том, что «отчитывать» её будут совсем иначе. — Полгода, Киса, — его голос прозвучал глухо, пробирая её до мурашек. Ладонь на её ягодице не двигалась, просто лежала, тёплая и тяжёлая, сквозь тонкую ткань шорт. — Полгода ты динамишь меня. Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Потому что это было правдой — неудобной, стыдной, абсолютно истинной правдой. С тех самых пор, как на первом курсе они переспали в той чёртовой подсобке, их отношения превратились в странную, выматывающую обоих игру. Хосок, казалось, только и делал, что искал повод затащить её в постель. Его подкаты были то невыносимо прямолинейными, то до смешного дурацкими, то изощрённо-соблазнительными. Он флиртовал, распускал руки, отпускал пошлые комментарии, проходя мимо неё в коридоре, зажимал в углах во время редких вечеринок и даже пару раз приходил к ней ночью под дурацкими предлогами. И каждый раз она отказывала. Отшучивалась, выкручивалась, включала холодность или попросту сбегала. Не потому, что не хотела — Боже, ещё как хотела, до ломоты внизу живота, до снов, после которых просыпалась с пылающими щеками и влажными бёдрами. А потому, что хотела больше. Хотела не просто секса в подсобке на пьяную голову. Хотела, чтобы он смотрел на неё не как на доступное тело за стенкой, а как на кого-то… большего. И боялась. Боялась, что, согласившись, станет для него лишь очередной галочкой в списке побед. Боялась, что он наиграется и потеряет интерес. — Я не… — начала она, но его ладонь чуть сжалась, останавливая поток оправданий. — Ты прекрасно знаешь «не», — перебил он. — Я звал тебя. Ты отказывала. Я писал тебе. Ты игнорила. Я, чёрт побери, стихи тебе под дверь подсовывал, идиот! А ты — ничего. Ноль. Кита зажмурилась. Стихи были ужасны. Она хранила их под подушкой. Но ему она об этом, конечно, не сказала. — И теперь, — продолжал Хосок, и его ладонь наконец сдвинулась, медленно огладив её ягодицу, — ты пришла в мою комнату, такая счастливая, с «A+»… такая красивая в этих крошечных шортах… и просишь прощения? Думаешь, я просто так тебя отпущу? Она почувствовала, как его пальцы подцепили край её шорт. Одно движение — и они скользнули вниз, обнажая кружево трусиков. В комнате было прохладно, но её кожа горела. — Хосок… — выдохнула она, и это прозвучало не как протест, а как разрешение. Как то самое разрешение, которого он ждал полгода. Он уловил это мгновенно. Его вторая рука скользнула с её талии вверх, под майку, по позвоночнику, заставляя её выгнуться. Пальцы добрались до застёжки бюстгальтера и с лёгкостью, выдающей немалую практику, расстегнули его. — Полгода, — повторил он уже мягче, почти с болью в голосе. — Я думал, с ума сойду. Каждый день видел тебя — такую близкую, такую недоступную. Знал, какая ты на вкус. Помнил, какие звуки ты издаёшь, когда… Она застонала, уткнувшись лицом в его колени. Его слова действовали на неё сильнее любых прикосновений. — Ты невыносим, — прошептала она в ткань его джинсов. — Я знаю, — он легко, играючи шлёпнул её по ягодице, и она вздрогнула от неожиданности. — Но ты всё равно пришла. Пришла похвастаться. Пришла мириться. Значит, хочешь меня не меньше, чем я тебя. Он перевернул её — бережно, но властно, укладывая спиной на смятые простыни. Навис сверху, опираясь на локти, и в этом положении она наконец увидела его лицо вблизи. Никакой обиды там уже не было. Только жадное, нетерпеливое желание и что-то ещё, глубокое и почти уязвимое, что пряталось в самой глубине его тёмных глаз. — Скажи «да», Киса, — попросил он, и его голос сорвался почти до шёпота. — Скажи мне «да». Прямо сейчас. Потому что если ты снова скажешь «нет», я… я, наверное, просто сдохну. Это не шутка. Она посмотрела на него — на взмокшие волосы, прилипшие ко лбу, на припухшие от волнения губы, на вздымающуюся от тяжёлого дыхания грудь — и вдруг поняла, что всё это время боялась зря. Что он не играл. Не охотился. Он ждал. Ждал именно её, дурак, и ждал полгода, не сдаваясь. — Да, — выдохнула она. — Да, Чон. Давно пора. И он улыбнулся. Не хищно, не победно — а счастливо, так по-детски искренне, что у неё защемило сердце. А потом он поцеловал её — и больше они не разговаривали. Ну, почти. — Какая же ты мокрая, Киса, — прошептал он спустя пару минут, когда его пальцы наконец скользнули под кружево её трусиков. — Это всё для меня? Полгода копила? — Заткнись, — простонала она, выгибаясь навстречу его прикосновениям, но её тело говорило громче слов. — Нет, правда, — продолжал он, вырисовывая круги на самом чувствительном местечке, от которых у неё подрагивали колени. — Я думал, может, ты просто меня не хочешь. А ты, оказывается, вон какая… Горячая. Влажная. Отзывчивая. Айщ, Киса, ты хоть понимаешь, что со мной делала эти полгода? Она не ответила — только вцепилась пальцами в его плечи, стягивая с него футболку, оголяя рельефный торс, который снился ей ночами. Его кожа была гладкой и горячей, и она провела по ней ладонями, наслаждаясь тем, как перекатываются мышцы под её прикосновениями. — Нравится? — он ухмыльнулся, перехватывая её руку и прижимая к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Чувствуешь? Оно из-за тебя так. Всегда так, когда ты рядом. — Хосок… — Что, Киса? Что ты хочешь? Скажи. Словами. Я ждал полгода, имею право услышать. Она закусила губу, борясь со смущением, которое в такой откровенной ситуации казалось уже почти неуместным. Но он ждал. Смотрел на неё своими тёмными, ждущими глазами, и его пальцы между тем не прекращали своего дразнящего танца. — Я хочу тебя, — сдалась она. — Я хочу, чтобы ты… взял меня. Как тогда. И как не тогда. Я хочу… ох… Она не договорила, потому что его пальцы, скользнув внутрь, заставили её забыть все слова. Два пальца, длинные и умелые, и большой палец, продолжающий поглаживать клитор — он играл на ней, как на музыкальном инструменте, извлекая звуки, о которых она даже не подозревала. — Вот так? — спросил он, наклоняясь к её уху и прикусывая мочку. — Или сильнее? Или глубже? Научи меня, Киса. Расскажи, что тебе нравится. У нас теперь много времени. Штраф оплачен, парней не будет. Только ты. Только я. И эта кровать. Она всхлипнула, подаваясь бёдрами навстречу его руке, и этого ответа ему оказалось достаточно. Его пальцы двигались внутри неё, растягивая, подготавливая, а большой палец всё так же безжалостно ласкал набухший бугорок, и удовольствие накатывало волнами, затапливая сознание. — Не смей кончать, — внезапно приказал он, убирая руку, и она чуть не зарычала от разочарования. — Нет-нет. Сначала я хочу быть внутри тебя. Как тогда. Помнишь? Она помнила. Каждую секунду той ночи. Каждое его движение. Он стащил с неё трусики — на этот раз не воруя, а просто отбрасывая в сторону — и быстро избавился от собственных джинсов. Теперь между ними не осталось никаких преград. Его член, твёрдый и горячий, упирался ей в бедро, и Кита, осмелев, обхватила его ладонью, проводя по всей длине. — Вот чёрт, — выдохнул Хосок, прикрывая глаза. — Твоя рука… Знаешь, сколько раз я представлял это? Лёжа вот на этой самой кровати, зная, что ты за стенкой? — И что ты делал? — прошептала она, продолжая двигать ладонью. — Трогал себя, — признался он без тени стыда. — Думал о тебе. О твоих губах. О твоей груди. О том, как ты стонала в той подсобке. И кончал с твоим именем. Каждый. Чёртов. Раз. — Извращенец, — выдохнула она, но её голос прозвучал скорее восхищённо, чем осуждающе. — Ага, — легко согласился он и, перехватив инициативу, убрал её руку. — Но теперь ты здесь. И теперь — по-настоящему. Он вошёл в неё одним глубоким, мощным толчком, и Кита закричала — на этот раз не сдерживаясь. Заполненность была ошеломляющей, умопомрачительной. Её тело, помнившее его, приняло его с готовностью, обхватило, втянуло глубже. — Тише-тише, — засмеялся он, хотя его собственное дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Сейчас опять коменданта вызовешь. И нас обоих оштрафуют. Хотя… знаешь, — он сделал ещё один толчок, медленный и глубокий, — для тебя я готов платить любые штрафы. Хоть каждый день. Он начал двигаться — сначала размеренно, давая ей привыкнуть, а затем наращивая темп, и каждое его движение сопровождалось комментариями, от которых у неё заливались краской не только щёки, но и грудь, и шея. — Такая тугая… Расслабься, Киса. Вот так. Прими меня всего. — Ты болтаешь слишком много, — выдохнула она, но тут же вскрикнула, когда он задел какую-то особенно чувствительную точку внутри неё. — А тебе нравится, — парировал он, повторяя движение. — Видишь? Твоё тело честнее тебя. Оно говорит «да», «ещё», «глубже». А ты полгода молчала. Жестокая женщина. Она рассмеялась, и её смех перешёл в стон, когда он снова нажал на ту же точку. Их тела двигались в идеальном ритме, словно и не было этих полугода разлуки. Он знал, как её коснуться, как сжать её грудь, как поцеловать шею, чтобы она выгнулась ему навстречу. И она знала его — знала его запах, его вкус, его привычку шептать пошлые нежности в самые неподходящие моменты. — Я близко, — предупредила она, чувствуя, как знакомая спираль начинает закручиваться внизу живота. — Давай, — выдохнул он, ускоряясь. — Кончи для меня. Я хочу почувствовать это. Хочу услышать. Хочу, чтобы все в этом чёртовом общежитии знали, что ты моя. И она кончила — с громким, протяжным стоном, впиваясь ногтями в его спину, выгибаясь и дрожа всем телом. Её оргазм был долгим, волнообразным, и Хосок, почувствовав, как её мышцы ритмично сжимаются вокруг него, последовал за ней с низким, гортанным рыком, изливаясь глубоко внутрь. Несколько долгих мгновений они лежали неподвижно, сплетённые в один узел из влажных, разгорячённых тел. Его лицо было уткнуто в изгиб её шеи, её пальцы всё ещё зарывались в его волосы, перебирая спутанные пряди. — Значит, прощёна? — наконец подала голос Кита, и он, усмехнувшись, приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ей в глаза. — За штраф и за моих пацанов — да, — сказал он, и его улыбка стала той самой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Но за полгода молчанки ты мне ещё должна, Киса. Много должна. — И сколько же? — она приподняла бровь, изображая невозмутимость, хотя всё её тело всё ещё дрожало от пережитого удовольствия. — О, — он наклонился и поцеловал её в кончик носа, — я думаю, целую вечность. Как минимум. И Ките вдруг подумалось, что, возможно, это не такая уж и плохая сделка.