"Время собирать слова"

Саундтрек к главе: David Fesliyan — Not Much to Say Однажды в детстве, сидя в лондонской библиотеке вместе с родителями, Гермиона задалась вопросом: сколько слов содержит английский язык? Никто не смог ей ответить. Даже родители — бывшие филологи — только пожимали плечами в догадках. Пятьсот тысяч? Шестьсот? Может быть, миллион? Казалось бы, простой вопрос о количестве слов в языке стал приглашением в их семейную философскую дискуссию на несколько часов вперёд. Моника отказалась в ней участвовать, сказав, что пытаться оценить размеры языка — всё равно что пытаться взвесить облако: сама постановка вопроса не учитывает природу предмета. Отец, напротив, отнёсся к вопросу дочери с большим профессиональным интересом, подводя дочь к разным критериям для оценки. Словоформы, например: считать ли «run», «runs», «ran», «running» одним словом или несколькими? А производные слова — как быть с ними? «Happy», «happiness», «unhappy» — три отдельных слова или одно с разными приставками и суффиксами, надетыми поверх одного и того же корня, как разные пальто на одно и то же тело? И стоит ли вообще включать в подсчёт архаизмы — слова, которые почти не встречаются в современной речи, но формально всё ещё существуют где-то на дальних полках словарей? Гермиона тогда слушала отца с горящими глазами, конечно же думая, что непременно, совершенно точно хочет знать все слова, каким бы необъятным ни оказался язык, который их вмещает. Это было за три года до письма из Хогвартса. Тогда она ещё не знала, что где-то существует мир, в котором слова срываются с губ и становятся магией не только на метафоре. Гермиона любила слова. Коллекционировала, как другие дети коллекционируют фантики или камешки. Выписывала в блокнот аккуратным, детским почерком: «амбивалентность», «палимпсест», «эфемерный». Произносила вслух, пробовала на вкус, запоминала не только значение, но и вес — какой-то звук ощущался тяжёлым, тёплым, какой-то — острым и холодным. А потом пришло письмо. И оказалось, что в том, другом мире слова не просто объясняют — они действуют. «Люмос» — и темнота отступает. «Экспекто Патронум» — и свет разгоняет чудовищ. Она влюбилась в этот мир сразу и навсегда: в его язык, в его точность, в его бесконечные возможности. Годами она наращивала словарный запас на двух языках, в двух мирах, всегда готовая поддержать разговор, возразить, доказать, защитить. Слова были её оружием. Её домом. И вот она сидела перед листом пергамента — та самая девушка, способная заговорить кого угодно до смерти и обратно в двух своих мирах, — и теперь не могла написать ни строчки. Чистый лист. Чернильница. Перо. За окном медленно догорал закат — розовый, с золотой каймой по краю облаков. Начало сентября. «У тебя нет монополии на траур». Слова отца преследовали её вот уже несколько дней. Тихо, на самой периферии сознания, но всплывали в самые неожиданные моменты. В языке — несчётное количество слов, а что написать на этом листе бумаги, она не знала. Она смотрела на пергамент уже целый час, а смогла вывести только одно: «Чжоу» Имя без предиката. Подлежащее без сказуемого. Незаконченное предложение, зависшее в воздухе. Она выводила букву «Ч» — и перо дрожало. Дописывала «у» — и останавливалась. В детстве Гермиона думала, что вопрос о количестве слов имеет ответ — конкретное число, которое можно найти, если поискать в достаточно толстой книге. Отец тогда мягко объяснил ей, что дело не в незнании, а в самой природе вопроса: невозможно сосчитать то, что постоянно меняет форму быстрее, чем ты успеваешь его пересчитать. Сейчас, двадцать лет спустя, глядя на застрявшее имя на белом листе, Гермиона впервые в жизни по-настоящему поняла, что он имел в виду. Слова были её профессией. Она зарабатывала на жизнь тем, что редактировала чужие слова, придавала им форму, находила для чужой боли самую точную огранку — ту единственную комбинацию звуков и смыслов, что превращает сырое чувство в нечто, способное дойти до другого человека, не разбившись по дороге. Она сделала это для десятков авторов и для Андромеды. Помогла найти слова для немыслимого — для пыток, для смерти, для молчания. Она знала, как работают слова. Знала их анатомию, их слабые места, их скрытые швы. И вот теперь она не могла написать и трех слов человеку, потерявшему того же самого человека, что и она сама. Проблема была не в отсутствии слов. Слов было слишком много, вот в чём дело, — они толпились где-то за грудиной, наскакивая друг на друга, каждое вроде бы верное и одновременно фатально неполное. «Прости, что не писала» — слишком просто, будто извинение способно закрыть два месяца молчания одним росчерком пера. «Я не знала, что сказать»? Слишком честно — и от этой честности самой было тошно. «Мы почти не общались, когда Тео был жив, а теперь — что?» Слишком зло. Слишком правдиво. Слова не шли. Застряли где-то в рёбрах и отказывались подниматься выше. Гермиона смотрела на пустой пергамент и чувствовала, как в горле растёт ком. Вины. Стыда. Понимания, что она месяцы пряталась в своей боли и ни разу не подумала: а как там Чжоу? Она вспомнила слова отца о словоформах. Одно слово или четыре? Один корень, расщеплённый временем и обстоятельствами на множество лиц, каждое из которых по-своему правдиво, но ни одно не является полной правдой само по себе. Может быть, горе работало так же, подумала она вдруг, отставив перо ещё дальше от себя, будто расстояние могло помочь мыслям выстроиться в порядок. Может быть, «горе» — это не одно слово, а целая парадигма спряжений: горе, горюю, горевала, буду горевать. Горе Чжоу и горе Гермионы были не двумя разными существительными — они были формами одного и того же корня, склонёнными по разным падежам утраты. Её собственное горе спрягалось через десять лет дружбы, через дурацкие шутки, через братско-сестринскую любовь, через сообщения в их дневнике. Горе Чжоу спрягалось через несостоявшуюся свадьбу, через романтические чувства, через будущее, которое было оборвано ещё до того, как успело начаться. Ни одна форма не была более законной, чем другая. Просто разные падежи одного и того же горя. Она отложила перо. За окном стемнело. Может быть, дело было не в том, чтобы найти правильное слово? Может быть, правильных слов не существовало вовсе — только приблизительные, только черновые, только те, что подходят чуть лучше остальных, не претендуя на окончательность? Она снова взялась за перо, обмакнула его в чернила и написала, наконец, второе слово рядом с первым. «Чжоу», — а потом, помедлив, — «встретимся?» Не идеально. Не полно. Не то единственное слово, которое вместило бы в себя всё, что она хотела сказать. Но это было честно. И этого — пока — было достаточно.

***

Гермиона стояла перед камином в своём доме и смотрела на чашу с летучим порохом уже несколько минут, не в силах заставить себя взять щепотку. Первый выход из дома за долгое время. Первый человек, с которым она заговорит за его пределами. Первый взгляд на мир, в котором Тео больше нет, — и у неё нет права отвести глаза. Она взяла щепотку пороха. Шагнула в зелёное пламя. Квартира Чжоу встретила её запахом лёгких цветочных духов, смешанным с чем-то ещё — свежесваренным чаем, кажется. Гермиона вышла из камина, машинально отряхнула рукав — и застыла. Гостиная была небольшой, но уютной. Книжные полки до потолка — Гермиона невольно бросила профессиональный, оценивающий взгляд издателя: история, романы, целительские справочники, юридические кодексы, полное собрание чего-то на французском. На журнальном столике — статуэтка гиппогрифа с отбитым крылом. На подоконнике — свеча, прогоревшая до самого основания, оплывший воск застыл неровными потёками. В углу, на спинке кресла, — его свитер. Она узнала его сразу, будто узнавание было рефлексом, минующим сознание. В горле пересохло. И фотографии. Десятки фотографий. Тео на фоне Эйфелевой башни — волосы растрёпаны ветром, рука обнимает Чжоу за плечи, оба смеются чему-то, оставшемуся за кадром. Тео на пляже с доской для сёрфинга, в Австралии, узнаваемый прищур, узнаваемая самодовольная ухмылка человека, только что упавшего в седьмой раз и гордого этим фактом. Тео и Чжоу где-то в горах, укутанные в одинаковые нелепые шапки. Тео и Чжоу на вечеринке, оба чуть пьяные, чуть счастливые. Тео и Чжоу дома, на этом самом диване, в обычный вечер — не позируют, просто смотрят в камеру, и по их лицам видно: они по-настоящему, буднично, без всякой торжественности счастливы. Три года. Они были вместе три года. Год назад съехались. Жили здесь, в ее квартире. Собирались покупать дом после свадьбы. У них были планы. У них была целая жизнь, размеченная наперёд, — и всё это уместилось теперь в стопке фотографий на полке, в непрочитанной книге на тумбочке, в тапочках у камина, которые больше некому надевать. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сжимается в тугой, почти физический ком. Не слёзы. Хуже. Понимание — чёткое, холодное, неумолимое, — что перед ней не просто женщина, потерявшая жениха. Перед ней целая вселенная, которая рухнула. — Привет, Гермиона. Она обернулась. В дверях гостиной стояла Чжоу. Босиком, в простом домашнем халате поверх старой футболки и пижамных брюк. Волосы собраны в небрежный хвост — несколько прядей выбились и свисали вдоль лица. Никакой косметики. Под глазами — тени, глубокие, почти лиловые. Она похудела: скулы заострились, запястья, обхватившие рукав халата, стали тоньше, — и в её движениях появилась та осторожная, чуть замедленная плавность, какая бывает у людей, долго болевших и только-только начавших вставать с постели. — Привет, — ответила Гермиона, чувствуя, как собственный голос звучит чужим, будто она давно не пользовалась им для чего-то. Пауза. Они стояли друг напротив друга — две женщины, которых связывал только один человек, — и обе не знали, куда девать руки. — Чаю? — спросила Чжоу, первой нарушив молчание. — Да. Спасибо. Чжоу ушла на кухню — Гермиона слышала звон посуды, шум закипающего чайника, — а сама осталась стоять в гостиной наедине с фотографиями. Она не отводила взгляд. Заставляла себя смотреть. Каждую рамку. Каждую улыбку. Это было мучительно — и необходимо, будто она обязана была заплатить эту конкретную цену вниманием, чтобы иметь право находиться здесь вообще спустя месяцы эгоистичного молчания. Чжоу вернулась с двумя чашками. Протянула одну Гермионе — пальцы дрожали, чашка звякнула о блюдце. Они сели по разные стороны дивана. Между ними — пустое пространство, в котором мог бы поместиться третий. Мог бы. Наступила тишина, за окном шел дождь. Обе то и дело бросали взгляды на пустое место между ними. И только треск камина в этой комнате не испытывал неловкость. — Я ждала твоего письма, — сказала наконец Чжоу. Голос тихий, уставший, но без жалобы. Гермиона подняла глаза. Чжоу смотрела не на неё — в окно, на серое небо, затянутое низкими облаками. — Я не… — Гермиона запнулась. — Я не знала, с чего начать. — Странно, но я тебя понимаю. — Сказала она с короткой, невесёлой усмешкой. — Хотя я раньше думала, ты умеешь находить слова для чего угодно.. — Не для этого, — сказала Гермиона тихо. Чжоу кивнула, будто это было ожидаемым ответом, и замолчала на несколько секунд, вертя чашку в руках. — Три месяца, — сказала она наконец. — Я почти ничего не помню с того дня. Родители хотели забрать меня к себе. Я отказалась. Не знаю почему, если честно. Наверное, потому что здесь его вещи. Она бросила короткий взгляд на комнату. Гермиона проследила за ним — свитер на спинке кресла, кружка на полке, тапочки у камина. — Я до сих пор не верю, что его нет, — сказала Гермиона. — Я тоже. — Чжоу вдруг усмехнулась — коротко, без веселья. — Иногда я разговариваю с ним вслух. Дома. Как идиотка. Рассказываю ему, как прошёл день. А потом ловлю себя на тишине в ответ и становится невыносимо. Гермиона не нашлась с ответом. Молчание снова стало неловким, но по-другому — не отстранённым, а каким-то более плотным. — Знаешь, что самое ужасное? — сказала Чжоу вдруг, поставив чашку резче, чем собиралась. — Мне не с кем о нём говорить. Она замолчала, будто сама удивилась тому, что сказала это вслух. — Все вокруг говорят «время лечит». Или «ты справишься». А я не хочу справляться, я хочу... — Она замолчала снова, будто потеряла нить, потом махнула рукой. — Не знаю, чего я хочу. Просто говорить о нём с кем-то, кто не будет смотреть на меня так, будто я вот-вот развалюсь. — Я тоже так не умею, — призналась Гермиона. — Со всеми молчу. Или вру, что всё в порядке. — Да? — Чжоу посмотрела на неё с лёгким удивлением, будто не ожидала, что великая Гермиона Грейнджер тоже способна на банальную ложь из вежливости. — Да. Пауза. Чжоу отвела взгляд. — Я много думала о тебе эти месяцы, — сказала она, уже тише. — Не знаю зачем. Просто... думала. — А я... Я тонула в своём горе, позабыв, что ты тоже тонешь в нём… Гермиона сама не ожидала этих слов. Они вырвались раньше, чем она успела их обдумать, — но, кажется, к лучшему: обдумай она их заранее, наверное, так и не произнесла бы. Чжоу молчала, смотрела в окно. — Мы никогда толком не разговаривали, — продолжила Гермиона. — Даже когда были вынуждены сидеть за одним столом. Я всегда была... — она поискала слово, — Я всегда пыталась заполнить эти неловкие паузы в наших разговорах. Я думала, я тебе не нравлюсь. И я слишком… не знаю… старалась это изменить разговорами? Чжоу издала короткий, сдавленный смешок. — Ты мне не не нравилась. Я тебя боялась. — Она сказала это резко, будто вырывая слово силой. — Не в переносном смысле. Реально боялась. Ты открывала рот — и говорила что-то умное, а я стояла и понимала, что мне нечего добавить, кроме «ага» и «угу». Гермиона хотела возразить, но Чжоу не дала ей. — Тео это бесило. Он говорил: «Она нормальная, Чжоу, просто заговори с ней». А я не могла. Просто не могла себя заставить. Она замолчала, отпила чай, снова замолчала — дольше, чем требовалось. — Мы из-за этого ссорились, — сказала она наконец. — Довольно часто, на самом деле. — Из-за меня? — Не совсем из-за тебя. — Чжоу поморщилась, будто фраза далась ей физически неприятно. — Из-за того, что я не могла... не знаю. Расслабиться с тобой? Тео хотел, чтобы мы ладили. А я всё время чувствовала себя рядом с тобой как на экзамене, который заведомо провалю. Гермиона молчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то смешанное — не только вина, которую она ожидала, но и что-то более неприятное, менее благородное: лёгкое, царапающее раздражение. На саму себя, на ситуацию, на то, что оказывается, всё это время она невольно была источником чужого страха. — Ты не единственная, кто говорит мне об этом, но единственная, кто говорит это так прямо. — Честно ответила Гермиона, сжав пальцы на чашке. Чжоу посмотрела на неё долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то вроде уважения — будто она не ожидала, что Гермиона позволит себе подобные откровения. — Знаешь, в этом нет ни твоей, ни моей вины — Сказала Чжоу. — Но теперь это и… не знаю.. не важно…? — Чжоу пусто посмотрела куда то в окно. — Ведь единственный человек, который хотел, чтобы мы поладили, — мёртв, — сказала она наконец. Гермиона сглотнула, подавляя порыв разлиться слезами вместо дождя за окном. Усилием воли она наконец собрала себя. — Как ты справляешься? — спросила Гермиона. — Никак. — Чжоу невесело усмехнулась. — Живу от вторника до вторника. По вторникам выходной в клинике. Я хожу к нему. На кладбище. Гермиона застыла. — Я не была там ни разу с того дня. — Знаю. — Чжоу посмотрела на неё с интересом, не с осуждением. — Я бы узнала твои цветы на надгробии. Кстати, спасибо за жёлтые розы в день похорон. Я тогда была не в себе, чтобы вообще что-то говорить. — Жёлтые розы сделала не я. Чжоу подняла бровь. — А дождь? Гермиона промолчала. Кривая улыбка была единственным ответом, на который у неё хватило духа. — Мне кажется, я никогда не смогу туда вернуться, — сказала она. — Мне тоже так казалось. Первый месяц. — Чжоу пожала плечами. — А потом стало больнее не приходить, чем приходить. Не знаю, как объяснить. Просто так вышло. Гермиона не нашлась, что на это сказать. Она чувствовала себя странно неполноценной рядом с этой откровенностью — будто Чжоу за три месяца прошла куда более длинный путь, а она сама всё ещё топталась у самого начала. — Я вернулась на работу две недели назад, — сказала Чжоу. — В Мунго. — Помогло? — Немного. Когда у тебя пациент, который истекает кровью, ты не думаешь о себе. — Она пожала плечами. — А как справляешься ты? — Я ещё не нашла ответа на этот вопрос, — сказала Гермиона со слабой, кривой улыбкой. — Оказывается, о таком не пишут в книгах… Чжоу коротко фыркнула — почти смех — и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, тем самым, каким смотрят люди, взвешивающие, стоит ли наконец сказать правду, которую держали при себе слишком долго. — Ты найдёшь. — Голос Чжоу был спокойным, но твёрдым. — Но не в книгах. Гермиона закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Потом открыла. — Тео сейчас бы пищал от радости, как детеныш мандрагоры, знай он, что мы сказали друг другу за один этот разговор больше, чем за всё время нашего знакомства. — Да, но знаешь, что смешно? — сказала вдруг Чжоу. — Тео как-то сказал мне, что мы с тобой похожи. Я тогда обиделась, если честно. — Почему? — Не знаю. Показалось, что он сравнивает не в мою пользу. — Она слабо улыбнулась. — Может, он просто имел в виду, что мы обе не умеем никого делить. Ни его, ни, видимо, самих себя. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не напряжённой, а задумчивой. Дождь за окном стихал. Камин потрескивал. — Кстати, — сказала Чжоу, меняя тему с той резкостью, с какой снимают повязку, — я ждала встречи с тобой ещё и для того, чтобы передать тебе кое-что. От... Тео. Гермиона застыла. Чжоу поднялась с дивана — движения всё ещё осторожные, но чуть увереннее, чем в начале разговора, — и потянулась к коробке на книжном стеллаже позади себя. Протянула ей небольшую, узкую коробку. Руки Гермионы затряслись. Она взяла ее, медлила, не решаясь открыть. Пальцы гладили картон — она узнала бы этот почерк из тысячи: «Для Ягодки». — Сова прилетела через пару дней после... его смерти. Видимо, задержалась в пути — Тео, после неудачной попытки с портключом, отправил свои вещи отдельно, помнишь эту историю. Это принадлежит тебе. Его сувенир из Франции. Гермиона не ответила. Не могла. Смотрела на коробку не в силах открыть ее. — Я, конечно, уже открыла её и посмотрела, что там. Прости. — Тебе не за что извиняться. Ты имела полное право. — Сказала Гермиона не поднимая на Чжоу глаз. «Для Ягодки» Медленно, очень медленно, будто каждое движение требовало усилия, она наконец сняла крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали наручные часы. «Тающие часы». Вдох застрял где-то в горле. Она попыталась выдохнуть — получился только всхлип. — Тающие часы, — сказала она вслух, и голос дрогнул. Она смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Циферблат был неровным по краям — словно кусок серебряного сливочного масла, стекающий по столу. Пальцы задрожали. Она попыталась взять часы — не получилось с первой попытки. Слёзы потекли прежде, чем она успела их остановить. Тёплые. Медленные. Будто время тоже растаяло, а потом застыло, позволяя ей просто чувствовать, не сопротивляясь. Чжоу молчала. Не пыталась утешать словами. Просто сидела рядом. Гермиона взяла часы и надела их на руку, почти невесомо касаясь их пальцами. — Тео писал, что был в музее и нашёл картину с тающими часами, — сказала Гермиона наконец, — и что она напомнила ему обо мне — потому что у меня вечно не хватает ни на что времени, и что, по его словам, у меня горят не только глаза, но и... — она осеклась, но слово всё равно выскочило само, — жопа. Гермиона подняла глаза на Чжоу. Повисла неловкая пауза. А потом Чжоу рассмеялась — коротко, судорожно, будто смех вырвался помимо её воли. Секунда. Две. А потом рассмеялась и Гермиона — сквозь слёзы, всё ещё катившиеся по щекам, всё ещё солёные на губах. Это было странное, нескладное сочетание — смех и слёзы одновременно, — но оно было настоящим, и впервые за долгое время Гермиона не пыталась это как-то контролировать. — Он бы обрадовался, — сказала Чжоу, вытирая глаза, — узнав, что довёл нас обеих до слёз одной шуткой про жопу. — Он бы гордился собой, — согласилась Гермиона. Когда последний смешок растаял на их губах, Гермиона сказала — это вышло само собой, естественно и честно: — Сходим как-нибудь на кофе? — Да, — сказала Чжоу. — Хотя я, наверное, снова буду сидеть и молчать первые полчаса. Ну… или болтать без остановки как сегодня. — Я тоже не идеальный собеседник. Чжоу слабо улыбнулась, но не стала спорить и не стала уверять, что всё теперь будет иначе, — и Гермиона мысленно оценила эту честность выше, чем любые обнадёживающие слова. Она встала, поставила чашку на столик и подошла к камину, прежде чем шагнуть в него, она обернулась. Чжоу всё ещё сидела на диване и смотрела на неё. — Спасибо, — сказала Гермиона. — И тебе, — ответила Чжоу.

***

Может быть, подумала Гермиона, стоя в камине уже собственного дома, именно так и работает язык на самом деле — не через совершенные, законченные формулы, а через приближения, через попытки, через бесконечное спряжение одного и того же корня во всех временах, какие только можно вообразить. Пятьсот тысяч слов, или шестьсот, или миллион — отец так и не смог дать ей точного числа тогда, в детстве. Но, может быть, дело было не в количестве. Может быть, дело было в том, что ни одного числа никогда не будет достаточно, чтобы вместить всё, что человек однажды захочет сказать другому, — и иногда приходится начинать с двух слов. На запястье у неё тихо тикали «Тающие часы». Тео продолжал говорить с ней даже сейчас, просто другим голосом, минуя слова. А она все эти три месяца не смогла найти для него ни одного. Гермиона смотрела на стрелки — и, будто увидев, что опаздывает, поспешила в свой кабинет. Там, не включая света, она выдвинула ящик стола и достала их с Тео зачарованный дневник. Она открыла его на чистой странице и сделала там первую запись. «Часы идут» С этих двух слов, оказывается, вполне можно было начать.