Фокус с монеткой

— Ну фкажжжи как ты это делаешь? У Наоечки снова выпал зуб, поэтому папочка ночью незаметно поменял его на монетку. Пьяная зубная фея. Малыш кладет ее в большую ладонь брата и ждёт с нетерпением. Пятьсот йен исчезают в кулаке, а потом Джиничи бьет им о другой кулак и открывает ладонь. Выходит так, что монетка волшебным образом перемещается из одной в другую. Этот простой фокус он показывает третий раз, а Наоя все не понимает принцип. — Ну каааак? — Возмущается ребенок, разжимая первый кулак (хочет убедиться, что у Джиничи не было второй монетки - её нет), оборачивается надувшись, — Фкажи ему! Тоджи курит, лежа в высокой траве под деревом. Лето выдалось удушливо-жарким: старики плавятся в личных покоях, обмахиваясь веерами, пока слуги, обливаясь потом, заняты домашними делами, в поле тарахтит техника, а утонув в густой растительности у ручья, срывая тоненький голосок, кричит служанка. Тоджи передает сигарету брату. Цикады оглушающе-громко стрекочут вокруг, но белый шум, вопреки всему, умиротворяет. Джиничи затягивается, укладываясь рядом и дым тяжело поднимается к листьям, медленно растворяясь в горячем воздухе. Тоджи облюбовал это местечко под холмом, окрывающее вид на панораму долины, и, вместе с тем сокрытое от посторонних глаз метёлками обана. Сюда, в тень криптомерии он убегал от суеты поместья, сюда позволил проникнуть этим двоим - Джиничи, полному трепета перед старшим братом и Наое, что увязался за ними по пятам. Крик служанки звучит тише, эхом разливаясь по лесистым окрестностям. Укороченная сигарета возвращается обратно. — Малявка, — зевает старший, от жары в сон так и клонит, к тому же едва ли их с Джиничи хватятся до ужина, — не тебя там ищут? Наоя вскакивает. Спотыкаясь, он обегает дерево, и, шурша сухой травой поднимается на пригорок, где прячется в траве среди кузнечиков, словно разведчик. Через пару минут он, убедившись, что нянечка удалилась, возвращается. — А где черфячок? — он кривляется у ствола, ковыряя кору ноготками. Тоджи прикладывает указательный палец к губам, а затем указывает на брата. К тому моменту Джиничи жара окончательно сморила - он сопит, повернушись на бок. Наоя скидывает сандалии, и, перешагивая кузена, глухо падает маленькой тушкой на грудь. Тоджи тушит сигарету, скидывая Наою под бок. — Так где он? — Шепчет Наоя. — Я его съел, — отрезает Тоджи и большего потрясения в детских глазах еще не наблюдалось. Мелкий устраивается удобнее на плече. Он по-детски быстро переключается между бодрствованием и сном, так что готов уже и сам отправиться к Морфею. Закрывая глазки он спрашивает. — Поиграешь потом в прятки? — Играй с Джиничи, — сон приятно окутывает тело, дыхание становится мирным, спокойным, Тоджи прижимает мелкого к себе, чтобы не потерялся и закрывает глаза. — Тебя тяжело найти. // Следом за отцом, из жизни ушла мать. Во главе клана, минуя примогенитуру Оги, встал Наобито, дерзко назначивший талантливого сына наследником. Эти события внесли раздор в вековые устои семьи, но жизнь как-то продолжалась: особняк разросся, голодных ртов стало больше и лес в долине срубили, разровняли сопки, а поля подготовили для выращивания сельскохозяйственных культур и выпаса поголовья скота. Джиничи продолжил дело отца — воспитывать новое поколение магов, а Тоджи получил долгожданную свободу. При власти Наобито многое изменилось в лучшую сторону. Вот только на свою беду старик на многие вещи закрывал глаза, в том числе и на поведение собственного сына, в котором души не чаял. // С плеча едва спал отёк, он пополз по коже темным, багровым, растянулся. Но боль на совсем не ушла, оставшись горьким напоминанием. — Вот говнюк! — Единожды возмущается Ранта - наверное самый добрый из них, но даже его доброта имеет лимит. — Не выражайся, — поправляет его Джиничи, хотя, вообщем-то согласен - его миленький кузен испортился с возрастом, и теперь, наверное, на километры не сыскать человека мерзотнее. — Извините! — Младший кланяется на все девяносто градусов, — Лишнего говорю, всё мой поганный язык! Ранта удаляется, а Джиничи какое-то время смотрит вперед, в розарий, на лавочку, где крашенное недоразумение липнет к кузинам со своей болтовней. Бедняжки жмутся друг к другу, а потом одна - более бойкая, загораживает собой трусливую младшенькую. Джиничи, отбросив малодушие, собирается вмешаться, но тяжелая рука ложится на здоровое плечо, усаживая на место. — Забей, ничего он не сделает, — Тоджи садится на скамейку рядом, — лает, да не кусает, — и Джиничи не может не заметить рассекающий губу, едва затянувшийся, шрам, который не комментирует. Брата давно не было дома и он, наверное, не слышал жалоб сестрёнок о домогательствах. Ветер затягивает небо тучами, поднимает в полёт мелкий мусор, а троица всё ругается в цветнике. — Злобный паршивец, — бурчит Джиничи. Пожалуй ни с кем, кроме брата он не может быть столь откровенен. — Ты и такие слова знаешь? — Подшучивает старший и Джиничи виновато отводит взгляд. На сцене кузина переходит в наступление, её робкая копия цепляется испуганно за форму, отговаривая. Близняшки, вероятно, собирались пообедать наедине, но были застигнуты навязчивым поведением родственничка. Слово за слово - конфликт готов. Проходящие мимо слуги спешат откланяться. — Взял себе в служанки женщину, — хрипло начинает Джиничи, — и заставляет ползать перед собой на коленях, а ее мужа, — откашливается, — издевается над ней прямо на его глазах. — Я его позже отшлёпаю, — усмехается Тоджи. Джиничи вопросительно поднимает бровь, юмор у брата чудаковатый, — или прямо сейчас. Ветер усиливается, гудит далеко в горах и обрушивается на сад. Маки получает по лицу, она падает на мощённую дорожку. — Что случилось, цветочек? — Тоджи перехватывает, вновь заведенную для удара, руку, — не поделили косметику, девочки? Май поднимает слетевшие с сестры очки. — Мерзавки, — ругается Наоя, — никакого уважения к старшим! — он брезгливо мажет взглядом по лицу кузена, — господи, я и твою морду вынужден терпеть?! Джиничи-кун, даже не сомневайся, в следующий раз я сломаю! Сверкает вспышкой, в черной-черной высоте гремит оглушительно. Тоджи жестом прогоняет девочек. — Вас всех давно пора наказать! — Кричит младший, он дергает рукой, но освободиться не выходит, а взгляд то и дело липнет к свежему шраму. Тоджи показательно закатывает глаза. С неба срываются первые капли дождя. // Невинное желание обладать вниманием старшего брата со временем превратилось в нечто грязное, липкое, неправильное. Джиничи видел, как брат потакает ему, но не мог доказать. — Выглядишь даже хуже обычного, — Наоя ровняется с Джиничи в корридоре, вновь ищет повод довести его до белого каления, — ну и как глупо ты получил этот шрам? Боже! Претензий к шраму Тоджи у него не было. — Не ваше дело. — Джиничи старается блюсти этикет. — Даже тупые проклятия становятся сильнее, в отличие от тебя, Джиничи-кун, — язвительно произносит кузен, он важно вздергивает подбородок, — может зря тебя возвели в первый уровень? —Наоя на полторы головы ниже, мельче, гораздо стройнее, но не упускает шанса нахохлился как индюк, — всяким слабакам не место в моём отряде, или может мне снова проверить тебя на компетентность? Тоджи неожиданно материализуется за спиной. — В такую рань разорался, тебя одного и слышно, — кузен зевает, по-хозяйски закидывает руку на плечи, отчего Наоя горбится, — привет, — адресует брату. — Доброе утро, — Джиничи отвечает легким наклоном головы. Едва появившееся на горизонте солнце заблестело в личном прудике с карпами, осветило шёлковое панно кинусайга, дополненное кружевом и бусинами, расписные сёдзи из полупрозрачной желтой бумаги, заправленную еще со вчерашнего утра постель. То же солнце осветило поросшую сорняком тропу к самому дальнему строению, куда казалось бы редко кто-то делал визит, проникло жаркими лучами сквозь задернутые наглухо шторы в плохо обставленную комнатку и разбудило Наою. — Че шумим? — Тоджи полусонно разглядывает кузена. — Джиничи-кун выглядит сегодня хуже обычного, — оправдывается Наоя, — я хотел поинтересоваться хорошо ли он спит, а то ведь и заболеть недолго. Тоджи хмыкает, наклоняется к ушку и произносит так, чтобы родной брат тоже слышал. — А ты подозрительно хорош для того, кто не сомкнул глаз, — он оттягивает кимоно и в разрезе между острым подбородком и классическим воротником-стойкой алеет маленький засос, о котором Наоя, вероятно, не догадывается, — придешь сегодня ко мне. Это не вопрос. — У тебя какие-то важные вопросы касаемо политики клана? — О да, — ехидно улыбается старший, переводит взгляд на Джиничи. — Мне не интересны всякие глупости, — отмахивается младший, — у будущего главы клана много работы! — Не сомневаюсь, — Тоджи отпускает, и Наоя, смерив обоих враждебным взглядом, исчезает в корридорах. — Разве правильно это? — Скромно интересуется Джиничи. — Ты слишком добрый, — Тоджи хлопает его по плечу, — он понимает только грубое обращение. // У наследника действительно «много» дел, поэтому незадолго до обеда он заявляется на полупустой полигон. — Тебя называют сильнейшим в моём отряде и если это так, — Наоя развеивает технику, когда Джиничи падает на колени, поединок окончен, — я очень разочарован, Джиничи-кун, — он встает позади, хватая за предплечье, — Ты оглох, неудачник? — Сустав опасно загибается под неестественным углом, — Я обещал, что сломаю! — Слышь, золотко, — подал голос Тоджи, следивший за ходом поединка с самого начала, — давай со мной? — С тобой? — Наоя поднимает взгляд. Кузен неторопливо спускается по лестнице, приближаясь лениво к кольцу единоборств. Джиничи спасает свою руку. Вокруг, надрываясь, стрекочут цикады а птицы летают низко. — Не хочешь? — Кузен входит в круг безоружным, встает напротив так, что Наоя вынужден запрокинуть голову, — тогда ты слушай, — Джиничи внимательно слушает, — его техника как у отца, делит секунду на двадцать четыре спланированных движения в секунду, постарайся разглядеть и будь внимателен. Наоя цокает злобно, отдаляется к краю круга. — Моя техника проекции делит одну секунду на двадцать четыре кадра, я заранее планирую очередность движений, которые вкладываю в эту самую секунду, при этом пока техника активна, все чего я касаюсь.. — Боишься? — Перебивает Тоджи. (да) — Все чего я касаюсь вынужденно двигаться в моём темпе, или застыть на месте. Кроме того, нарушив предстоящую очередность кадров я сам.., — Наоя совсем не чувствует силу воплощения, но продолжает, — я сам застыну на секунду. Джиничи впервые слышит, чтобы Наоя кому-то раскрывал суть своей техники. Тоджи делает выпад и оба исчезают. Старший брат ошибается - увидеть даже элементы сражения тяжело, повсюду фонит проклятая энергия кузена, поднимается песок, ухудшая видимость и движений не разобрать. В пыли звенит стекло, будто что-то упало - или Наоя коснулся Тоджи, или сам превратился в стекло. Тоджи смеется. — Иди сюда! Тоджи блокирует удар клинка, хватает кузена, но тот выскальзывает из рук и держится на расстоянии. Понимает, что бить его не собираются - его ловят. Бой продолжается минуту, вскоре песок оседает и Джиничи видит картину целиком: запыхавшийся кузен лежит на животе и безуспешно пытается скинуть сидящего на его заднице Тоджи. Тот легко задирает рубашку до лопаток. На всю площадку разносится смех. — Тоджи-кун! — Смех перемешивается с отчаянными криками, Наоя бьется в руках, — Ну не надо! — в глазах появляются слезы. Тоджи щекочет, пока Наоя, плача, не падает щекой на землю. — Ммм, я не могу.. — Ты у меня опасный мальчик, — Тоджи лезает под кимоно и вытягивает из ножен танто, — детка, давай по хорошему, говори, где еще, — кузен щупает бедра снаружи и внутри, отчего Наоя моментально краснеет, случайно встречаясь взгядом с Джиничи. Тоджи разворачивает тушу. Брюки хакама задраны, обнажая нежную кожу бедер. Второй клинок привязан ремешками под коленом. Наоя беспомощно следит за его полетом. — Ты доволен? — Хмурится он, — Вот только твой тупой братец ничего не понял, а ты вообще не маг! Ты бы не изгнал меня, будь я проклятьем, так что все это, как и проклятие небес - бессмыслено! Взгляд Тоджи тяжелеет и Наоя со страхом осознает, что ляпнул лишнего. К тому моменту солнце скрывается за тяжелой черной тучей, отбрасывающей тень на долину. По арене раздается звонкий шлепок. Наоя хватается за обожженную щеку. — Готовься. // Полигон кукуру соседствует с хозяйственными угодьями: загонами для скота, парой амбаров, сарайчиками для различных целей. В середине дня слуги ватагой отправились на обед и теперь только звуки животных разбавляют неутомимый стрекот цикад. Наою заталкивают на сеновал. Щека все ещё горит красным и кимоно болтается на плече. Над головой загорается одинокая лампочка, слабо освещающая интерьер помещения, состоящий из кучи сена и необходимого инструмента. Пахнет свежескошенной травой, сухой соломой и травами. — Раздевайся, — Тоджи грубо толкает в плечо и Наоя падает в полуразобранный стог. Соломинки путаются в светлых волосах, липнут к шёлку одежд. — Что ты такое несешь?! — за спиной кузена Джиничи запирает дверь, — ты вообще знаешь, с кем имеешь дело? — выпаливает он, непонятно в чей адрес, а потом вскакивает на ноги, — Уходи отсюда, урод! — Командует Наоя, а в голосе проскальзывают истерические нотки. — Место! — Кричит кузен и даже Джиничи вздрагивает. Этот тон не терпит возражений. Наою прошибает холодный пот и он медленно опускается на колени. — Тоджи-кун, — он выставляет руки в оборонительном жесте, — я так больше не скажу! Тоджи садится сверху, придавливая всем своим весом. — Ну прости, пожалуйста, Тоджи-кун! Джиничи наблюдает, как методично ломается чужое сопротивление. Пуговицы разлетаются в стороны, но кузен не унимается, бьется в руках, будто пойманный в капкан кролик, пока Тоджи не отвешивает вторую пощечину. Наоя испуганно замирает. — Тихо. Становится проще: рубашка соскальзывает с плеч, обнажая красивую грудь и плоский животик. Тоджи коротко оглаживает свои владения, заглядывает в дрожащий янтарь, и, заметно смягчившись, мурлыкает. — Хороший мальчик. Он жестом подманивает Джиничи присоединится. Изображавший до того монумент, он движется в сторону ближайших родственников и по указке опускается рядом. — Хочешь узнать его маленький секрет? — Тоджи забирается на соломенный холмик, укладывает притихшего кузена на колючую солому, удерживает чужие запястья над головой, — раздень его. — Коснешься меня и я тебя убью! — шипит Наоя. Джиничи нерешительно тянет краешек химо, ослабленный узел расходится, ткань сползает с бедер. Младшенький лягается пару раз и приходится приложить усилия, чтобы раздвинуть стройные ноги. — Прикольно, да? Старший брат смеется, пока Джиничи ошарашено глядит на гладкую, женскую киску. — На ком женат папочка? На сестре? На кузине? — Наоя смущается в ответ, — Ты поэтому такой злой? Хочется трахаться, но лечь под мужика ссышь? Джиничи и сам смущен до предела. Перед ним аккуратные женские прелести, лобок с едва-едва пробивающейся мягкой щетинкой, длинные, белые ноги раскинуты в стороны, впалый живот с маленьким, милым, пупком. Что дальше? — Приласкай его, — подсказывает Тоджи, — ты ведь злишься? Давай, возьми власть в свои руки. Первое теплое прикосновение кажется иррациональным. Джиничи гладит ногу от узкой ступни к худым коленкам и нежным ляшкам. Достаточно невинно, для того, чтобы отпрянуть прямо сейчас и забыть о случившемся навсегда. Сквозь захлопнутые деревянные ставни сверкает молния, означая неизбежность грозы. — Как вывих, Джиничи-кун? — Наоя зыркает злобной кошкой, — теперь я сломаю тебе обе. — Много ругаешься, — комментирует наблюдатель, переключаясь между действующими лицами импровизированного спектакля, — делай, что хочешь. — Не лапай меня! — Под ладонями упругое мясо нанизанное на крепкие кости и тренированные мышцы. Кровь стучит в висках, скручивает в животе узел. Нао вырос красивым, зараза. — Здесь всё общее, — брат подталкивает к преступлению, ведь Наоя не даёт согласия. Даже напротив. Он пинается в последний раз, но не успешно. Джиничи устраивается между ног, удерживая от атаки. Огрубевшие пальцы скользят по гладким складочкам. Ладонь проделывает путь от срединного шва, минуя едва влажный вход, к головке клитора, где задерживается, массируя. Реакция не заставляет себя ждать: Наоя ахает, сводит ноги, но внизу - пустыня. Пара пощечин - не лучший возбудитель. Наоя ошалело наблюдает, как Джиничи слюнявит пальцы, медленно погружая их в рот. — Ненавижу! — Цедит кузен, и вслед за тем, выгибаясь навстречу задушенно стонет. Джиничи решает отпустить себя хотя бы раз в жизни. Он стягивает футболку, нависает над кузеном, целуя в открытую шейку, меняет расположение пальцев, оставляя большой разминать клитор, пока средний и безымянный растирают едва выступившую смазку, плавно скользя у дырочки. Наоя опрометчиво стонет рядом с ухом, будоража отцветшие давно и очень личные чувственные ассоциации. Возбуждение разгорается моментально, ладонь ведет по изгибу поясницы, сминает упругую задницу. Поцелуи становятся откровеннее, Джиничи, не прекращая ласк, опускается к пупку, в который ныряет языком, создавая слишком интенсивное давление. Наоя гортанно стонет, изгибаясь на соломенном настиле. — Больно! Помещение озаряет вторая вспышка. Единственная лампочка моргает пару раз, рискуя угаснуть, но стоически терпит, продолжая работу. По крыше бьют первые капли дождя. В киске узко и мокренько - одна мысль об этом ускоряет сердцебиение, разливает тепло по телу и пульсирует, увеличиваясь, в штанах. Интересно, Тоджи позволит ему..? Они с младшеньким играют в гляделки, смотрят друг на друга, один - дрожа от смеси стыда и возбуждения, другой - с интересом курируя ход эксперимента. Перед Джиничи же полигон в виде красивого, готового для удовольствий тела, в которое он ныряет с головой. Тоджи присвистывает. Он отпускает кузена - едва ли тот будет сопротивляться на этом этапе. Наоя сдавливает ляшками чужую голову, впиваясь пальчиками в непослушные кудри. Сарай до краев наполняют сладкие звуки. Тоджи возвращает себе его внимание: целует, едва прикасаясь, дразняще медленно проникает языком внутрь, поглощая очередной качественный стон. Наоя тянется за поцелуем в ответ, но от него игриво отстраняются. На этом пытка не заканчивается. Тоджи раздевает его языком - слой за слоем. Губы на плече мягко чмокают, но для Наои это хуже пули. Такая прелюдия ему никогда не перепадала, впрочем, кроме самого Наои, все понимают, зачем нежат его тактильно, к чему готовят. Наоя не замечает, что его трахают пальцами, он течет уже безостановочно, готовый финишировать в любой момент. Тоджи, улыбаясь, сжимает шею, не позволяя опустить взгляд. Гроза усиливается, дождь барабанит по крыше. На пике удовольствия Джиничи вдруг останавливается. Они наблюдают, как Наоя всхлипывает, отчаянно корчась в ногах. Разрушенный оргазм бьет по всему телу волной отвратительного неудовлетворения, коликой, спазмом, искрящее возбуждение вмиг замещается полным разочарованием. — А ты оказывается жестокий. Кузен мучается, собираясь выплюнуть очередное ругательство. — Еще рано, — Джиничи подминает тушу под себя, надеясь в глубине души, что Тоджи остановит, но тот устраивается удобнее, готовый лицезреть акт его морального падения. Крупная ладонь обнимает за талию, ближе друг к другу, теснее, пока другая аккуратно вставляет член. Тоджи закуривает, откидываясь на скирду. Обдумывает дальнейший сценарий, наверное. — Отвали от меня! Наоя болезненно морщится, не дает себя поцеловать, ладошками упираясь в крепкую грудь. Толчки ритмичные, глубокие. Наоя дергается несколько раз от слишком грубокого проникновения. Ладошкой находит ладонь кузена, зовет беззвучно. Тоджи тщательно тушит сигарету. — Хочешь меня? А дальше начинается сущий хаос. Они меняют положение: Наою поднимают, отряхивают от соломы, передают из рук в руки, Тоджи заставляет его буквально залезть на брата сверху, сам прижимается к горячей спине. — Дай пять минут, — предупреждает Тоджи, и Джиничи ловит ладошку Наои, сжимает ее своем на члене, выдавливая удовольствие по капле. Тоджи не распыляется на нежность, вставляет сразу два. Он вводит по костяшки, насильно раздвигая тугие стенки. Наоя дышит часто-часто и Джиничи чувствует ладонью как движется под кожей грудная клетка - Наоя такой хрупкий без одежды, собственная рука на его ребрах выглядит неуклюжей, громоздкой. По приказу Наоя опускается на член, Джиничи не торопит, в отличие от брата привыкший нежничать в постели. — Расслабься, — шепчет Тоджи в затылок, нежно гладит клитор, даёт небольшую поблажку - расслабляет перед новым опытом. Короткие приятные ощущения прекращаются. Наоя вскрикивает от боли. Его зажимают с двух сторон двумя мощными телами. Одним слитным движением Тоджи вгоняет член до основания и глушит чужой крик поцелуем. Джиничи обвивает руками талию, насаживая кузена на свою плоть. Давление с обоих сторон невыносимо. Под очередной всхлип Тоджи заламывает руки, глядит из-за спины в место соединения тел родственников. — Втяни животик, — обжигает дыханием ушко. Наоя опять не слушает, но звонкий шлепок по заднице сразу приводит в чувства. Выдохнув, Наоя выполняет команду. Зрелище чистый восторг. Джиничи гладит плоский живот, сквозь который едва, но виднеется очертание собственного члена. Тоджи давит сзади, запуская и настраивая механику движений. Джиничи поддает снизу, намекая быть активнее и сверху раздается низкий гортанный стон. — Тише-тише, — кусает в загривок Тоджи, — попрыгай немного. Наоя заливается слезами, скользя по двум членам. Растяжение невыносимо, но он помнит, что Тоджи наказывает за халатность. Джиничи не помнит, сколько это длилось: они целовались с мелким по-очереди, уступая его друг другу. Наоя плакал и долго, а потом, поймав какое-никакое удовольствие стонал. Джиничи разок даже помог ему рукой. Он крутит кузена, берёт со спины. Наоя бодает старшего в плечо от резкой фрикции, тут же виновато опускает голову, намереваясь взять в рот. — Этого не надо, — Тоджи гладит за ушком, совсем как пса, — как оказалось, мой брат любит целоваться. Джиничи вытаскивает незадолго до развязки, прижимается к зацелованным, опухшим, губам и спускает на спинку. — Одолжи его мне? Нехотя он сходит с дистанции, бессильно заваливаясь на спину. Пот струится по еще не остывшему телу, воздух перенасыщен влагой, пахнет землей, свежестью. Дождь постепенно стихает - не барабанит уже по крыше, а умиротворяюще постукивает. Громовой раскат раздается где-то очень далеко. Тоджи, словно издеваясь, кончает только в киску, только загнав под корень - и никак иначе. Сил сопротивляться этому уже нет. Между делом Наоя кончил еще два раза, вагина - не член, четыре-шесть оргазмов за раз - почти пустяк. Он слушает как успокаивается чужое сердце, почти задыхаясь под тяжелым телом. Финальным штрихом устроенного беспорядка звучит шлепок по ягодице. // Джиничи одалживает сигарету. — Отряхнется и пойдет дальше, — успокаивает брат, он натягивает брюки, глядя на кузена сверху вниз. Наоя, дрожа поднимается на четвереньки, хватаясь за поясницу - боль стреляет в спину, пульсирует в синячках от грубых пальцев на ляшках и губы распухли. В смущающей тишине он чувствует, как прохлада обнимает плечи. — Как дела? — Ехидничает кузен. — Хватит! — Рявкает младший. Он стряхивает с головы солому, поднимается, игнорируя ноющие мышцы и подтекающие белесые разводы, кое-как одевается. — Далеко собрался? — Братья наблюдают за этими жалкими попытками привести себя в порядок. — Вы меня достали, но инцидент исчерпан, так что - всё! — Он дергает ручку двери. Комнату озаряет мягкий солнечный свет. — Нао-о-я, — подзывает Тоджи, — ко мне! Опустив голову кузен закрывает дверь и возвращается. — Место, — Тоджи смеется, указывая на место подле себя и Наоя опускается на колени, тычась лбом в бедро, — не бойся, — подытоживает Тоджи, взъерошивая светлые волосы, — он не кусается.