Снежная слезам не верит

      Одетта смотрит на него с немым укором и устало качает головой. В руках у неё излюбленный кинжал, подаренный когда-то матерью, и девушка подкидывает его в воздухе, выглядя при этом как-то угрожающе. Алёша шомполом прочищает канал ствола, аккуратно убирая весь образовавшийся внутри налёт и не особо обращает внимание на хмурую девушку. Балетная пачка в свежей крови, и Одетте следовало бы почистить её, но она продолжает стоять над его душой, будто надеясь, что это как-то изменит его решение.       — Алексей, — строго говорит она. — это глупо. То, что ты собираешься сделать — это самая глупая твоя выдумка. — она с размаху вкалывает ледяную сталь в столешницу и отводит взгляд к окну. Там — буран и мгла, и балерина честно не может сдержать себя от цитирования великих классиков. — "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя..." — она на секунду застывает на одном месте, незримо глядя в одну точку. — Ничего не напоминает, Алексей? — Алёша на мгновение отвлекается от чистки винтовки и легко пожимает плечами. Не он здесь деятель искусства, не ему тут и трепаться о стихах. Он охотник, а не рифмоплёт. — Необразованный ты, Алексей, ужас. Мало того, что глупый, так ещё и дурак.       — Ты это говоришь за сегодня уже... — он считает про себя, загибая пальцы. — десятый раз, Оди. Тебе не кажется, что многовато?       — Покуда ты творишь нечто подобное, я буду это говорить столько, сколько пожелаю. Ну в самом деле, какой кретин пойдёт на встречу с собственным врагом? Тем более с офицером Фатуи. Дурак ты, Алексей.       — Я сейчас сижу рядом с будущей Предвестницей, глупая, — Снежок рядом с Алёшей тихо поскуливает, тоже отговаривая его от этой затеи. Парень задвигает ствол, убирает шомпол на стол, наклоняется и гладит пса по макушке. Тот смотрит как-то уж слишком печально, словно они больше не увидятся, и у Алёши от этого взгляда друга внутри всё сжимается в маленький комочек.       — Хоть бы к Снежку прислушался, он явно дело говорит.       — Не беспокойся, Оди, — тихо говорит парень, вставая на ноги и отряхивая колени от оружейной грязи. Винтовка привычно ложится в руки, и Алёша напоследок щёлкает Одетту по лбу, вызывая у неё, обычно холодной, сдавленный писк, и идёт к выходу из избы. — Когда уходить будешь, только оденься. Там в комоде есть парочку тёплых вещей, и не дай Царица, если я по возвращению увижу их на том же месте. Заболеешь, и я точно запрещу Водянице таскаться к тебе, — говорит он и отпирает дверь навстречу пронзающему холоду Снежной.       Снега стоит по колени, крупные хлопья продолжают падать на лицо парня, сразу тая на коже. Алёша в валенках пробирается сквозь густую чащу, стараясь держать винтовку как можно выше. Другие бы не справились с таким лютым морозом, от которого зубы стучат, да кожа краснеет от температуры, но Алёша, с самого детства живший в своём Стретоморозске, или, как любит шутить Водяница: "На окраине цивилизации", привыкший. Да и как бы он охотился, коли его такой холодок смог подкосить? Не даром же деревенские говорят, что он будто из Оружейного Двора вышел. Хотя ему туда путь заказан: первым же и застрелят, коль припрётся.       Всё-таки революционная деятельность добром не заканчивается — это уж Алёша знает не понаслышке. Но охотник слишком погряз в этом болоте, чтобы так просто отступить.       Что предвещает встреча с офицером Фатуи? Ничего хорошего — в этом он уверен как никогда, но почему-то всё равно принял это самоуверенное предложение от Валерия. Как и во все прошлые разы, которые заканчивались абсолютно одинаково. А тот и так прекрасно знал, что ему не откажут, говорил нарочито вежливо, но в глазах виднелся живой огонь, строптивый, необузданный. Алёше часто говорят, что у него такой же видят. Они будто были двумя дикими хищниками, бегающими вокруг друг друга, пока время в песочных часах не истечёт, а пещинки не превратятся в прах из их обугленных костей.       Валерий был мужчиной неглупым — Алёша это знал, сколько операций он им посрывал. И этот человек точно знал, чем чревата такая встреча. Так зачем? Ответ он мог получить только из чужих уст.       Вскоре он прошёл по ледяному мосту, ведущему к Снежнограду, и двинулся прямо по улице, в сторону места встречи.

***

      — Интересное ты место выбрал, ничего не скажешь, — ворчит Алёша, приставляя винтовку к спинке кресла. Театр в Снежнограде великолепен — величественное здание, прекрасная акустика, огромная сцена, что вмещает в себя столько талантов, невероятно удобная мебель. Сплошные удобства. Смотреть на Одетту под светом софитов одно удовольствие. Но глядеть на мрачного офицера — не самое приятное в его жизни. Хочется себя по лбу стукнуть, да велеть домой идти, чтоб не стоять здесь несмышлённым глупцом, да смотреть на мужчину, ухмыляющегося так нахально, что зубы сводит.       — Алексей, — вежливо кивает Валерий, вставая с места. Красная сидушка быстро поднимается, когда Валерий рывком притягивает Алёшу к себе. Вжимается в него, носом вбирает морозный запах чужой кожи, мнёт руками талию, да проходится вдоль позвоночника грубыми пальцами. Алёша вздыхает, обречённо так, устало, зарывается в непослушные волосы, упирается пальцами в плечи, заставляя мужчину обратно сесть на кресло. То задорно скрепит, прогибаясь под чужим весом, но послушно опускается. Валерий не отпускает Алёшу, заставляя того упасть к нему на колени, спиной к накаченному торсу, утыкается лбом в плечо.       — Неужто так соскучился, окаянный? — усмехается Алёша, рукой поглаживая тёмную шевелюру. Не зря собакой его называет, этот мужчина ничем не лучше Снежка: также льнёт к телу, тычется в ладошку, желая продолжения глажки, и щекой трётся о шею. Алёша в чужих руках чувствует себя неожиданно спокойно и особо не упирается, как в прошлые разы, от ласк и столь необходимого тепла. Впрочем, охотник и так знал, чем всё закончится, будто раньше как-то иначе было. Давно уже смириться пора, что этот волк не убить его пытается, как добропорядочный офицер всякого революционера, а любви требует.       — Скучал, — бурчит он, сильнее сжимая талию своими руками. В ягодицы упирается кое-что внушительное, и Алёша честно не хочет знать, что с ним сделают Одетта и Водяница, если они посмеют осквернить священные стены театра.       — А ты другого места найти не мог для игр своих? Хыть бы отель какой захудалый подобрал, бес, — немного раздражённо говорит парень, давая мужчине быстрый щелбан.       — Решил пригласить тебя в место, где мы впервые встретились.       — Да вы, я гляжу, романтик, Валерий Николаевич? — беззлобно смеётся он, ощущая у себя на коже тёплые руки, бережно оглаживающие бока. — Но правда, меня ж убьют, ежели узнают, дуралей.       — Можем тогда пойти в отель. Или куда захочешь — я не против. Только скажи, — прикусив кожу на загривке, Валерий зализывает укус.       Алёша не особо думает над ответом, он и без того очевиден. Вставая с чужих коленей, парень берёт офицера за руку и тащит в сторону выхода, туда, где Одетта точно не сможет убить его за осквернение святой святых — в сторону ближайшего отеля. Благо, тот был недалеко, чтобы Алёше не пришлось заворачиваться в десять слоёв одежды, дабы кожа окончательно не обмёрзла. Платит, естественно, Валерий, кто ж ещё. До номера добираются быстро — тот на втором этаже, и офицеру даже не приходится долго терпеть. Тот просто прижимает парня к только-только закрывшейся двери и целует до головокружения. Наверняка только этого и ждал, паршивец. Алёша от злости прикусывает несчастному язык, всё-таки отвечая на редкую ласку. Подставляется под губы на своей шее, спокойно принимает холодные пальцы под одеждой. Валера и вправду как пёс. Зависимый от любимого хозяина пёс. И отвергать его страшно — ещё и в апатию впадёт, бедный. Да и не хочется отвергать его, завидный же мужчина.       Валерий хочет забраться Алёше под кожу и не отпускать никогда из своих рук. Он обнимает парня так нежно, держит бережно, словно боясь уронить хрустального, хотя Алёша таковым и не является, прикусывает кожу на ладони, сразу же зализывая нанесённую ранку. Валера был мужчиной, перед которым невозможно устоять — и Алёша не устоял. Поддался на явную провокацию, да впустил этого ирода в собственное сердце, позволяя тому занять почти всё место в нём. Дурак Алёша, настоящий дурак. Права была Одетта в его характеристике, только дурак будет спать с врагом, понимая, что завтра либо он, либо его. Такая связь беспечна и эгоистична, глупа и безнадёжна, и Алёшу этим осознанием побивает, как током. Ужас, а не ситуация.       Но он поддаётся. Каждый раз поддаётся этим очаровательным глазам, пожирающим его постоянно, падает в их омут с головой, да всплыть не желает.       И сейчас поддаётся чужим ласкам, тёплым рукам, снимающим с него одежду, играющим с набухшими сосками, да бегающим по его телу, как настоящий следопыт. Боже, ну и что у него за ассоциации?       — Ты бы хыть на кровать меня отнёс, бес, — Валерий глядит на него внимательно, изучающе, кивает чему-то своему и берёт парня на руки, быстро добираясь до кровати и аккуратно сбрасывая на неё, пристраиваясь сверху. Торс давно свободен, и Валерий этим с удовольствием пользуется: кусает, лижет, мнёт, касается. Позволяет себе всё, что может, и Алёша от этого сходит с ума.       Валерий и штаны с него снимает так, будто от одного движения Алёша разобьётся. Глупость, да и только, но не объяснишь столь обходительному мужчине, что половой акт не всегда сопровождается нежностью. Что можно и грубее, можно срывать с него эти чёртовы тряпки клочьями, рвать несчастную ткань, можно оставлять настоящие засосы, а не их глупую имитацию, но разве ж Валерию это будет понятно? Ему всё равно, кто перед ним — враг или друг, мужчина или женщина, на ложе для него все равны, и к каждому он будет относиться одинаково трепетно и мягко. От такой сладости даже зубы сводит, но Алёше ли жаловаться на нежность своего любовника?       Валерий тянется к резинке трусов, натягивает её, просовывая руку, оглаживает тазобедренную кость и идёт ниже, к самому интересному. Член уже давно колом стоит от стольких ласк, что у Алёши, что у Валерия. Оглаживаемая плоть отзывается в руке пульсацией, и на лице мужчины появляется мягкая ухмылка. Алёша на это лишь цыкает, чувствуя прикосновения к своему члену. Их становится больше — Валерий упрямо продолжает водить рукой вверх-вниз, пальцем слегка оглаживая головку. Ранее заглушаемые стоны вырываются наружу, и Алёша уже не сдерживается. Валерий только этого и ждал.       Продолжая скользить по члену, мужчина вынимает из кармана штанов небольшой флакончик. Пиро масло. Одной рукой трудно, конечно, работать с этим, но возможно. Валерий быстро смазывает пальцы вместе с анальным отверстием Алёши, закрывает флакон и убирает обратно. Хотелось уже поскорее войти, почувствовать чужое нутро своим телом, но безопасность партнёра важнее всего. Мужчина проталкивает один палец, слыша под собой негромкое шипение Алёши, убирает руку с члена парня и мягко оглаживает бедро, спускаясь к нему для поцелуя.       Парень отвечает, хватая мужчину за плечи и царапая кожу короткими ногтями, хмурится от до сих пор непривычных ощущений, несмотря на то, что это был их третий раз подобного времяпрепровождения. Валерий шикает, тихо и спокойно, безмолвно обещая последующие лёгкость и наслаждение, и Алёша прикусывает губу. Добавляется второй палец. Становится легче и даже приятнее. Поцелуи покрывают его грудь и живот, укусы остаются едва заметными следами на бёдрах, особенно почему-то Валерию нравится кусать его за выпирающую бедренную косточку, словно к ней магнитом тянет. Ведёт себя и впрямь как собака, ей богу. Алёше даже смешно становится на секунду, до тех пор, пока пальцев не становится три, и они не начинают шевелиться, проталкиваясь глубже. Алёша честно готов вспоминать все маты, выученные у деревенских мужиков, потому что ощущения вновь становятся какими-то неоднозначными: между болевыми и приятными один шаг, и этот шаг Валерий почему-то делать не спешит. То ли из вредности, то ли от того, что сам без понятия, что так можно.       Алёша помнит их первый раз: разгорячённые после тяжёлой драки они заваливаются в ближайший отель, как сегодня, и, продолжая препираться, начинают срывать друг с друга одежду. Однако даже тогда, злой и уставший, Валерий всё равно был невероятно мягок, не пытался ворваться сразу и во всю длину, одарил должными ласками и лишь после, дразня красивыми пальцами, выводя ими различные узоры на красивой коже, вошёл, заставив Алёшу тогда выгнуться и громко застонать. Обычно парня трудно пробить на такие эмоции, но Валерий мог сделать это по щелчку пальца, особо не затрудняясь. И тогда они впервые стёрли эту грань вражды, пресекли её и остались где-то между любовниками и возлюбленными. И чёрт знает, что Алёша предпочёл бы больше — вероятнее всего тёплую постель и хороший сон, да мирное небо над головой, но такого варианта не было, приходилось выбирать из того, что было. И вот тут уже были свои трудности.       Алёша резко чувствует внутри себя пустоту и шумно вздыхает. Мужчина показательно смазывает свой член, приставляет головку к анальному кольцу, немного проникает, дразня, и вынимает, и так ещё пару раз, со временем входя всё глубже. Алёша закусывает губу, чувствует давно забытые ощущения и сквозь губы постанывает, давая Валерию понять, что уже пора перестать дурью маяться и надо бы удовлетворить пожелания собственного любовника, как мужчина резко толкается ещё глубже, до середины длины.       — Скотина, — тихо проговаривает Алёша, цепляясь за спину, пока Валерий хватает его под коленками и поднимает ноги на своё плечо. Внутри становится уже, и парень своим нутром чувствует, как сжимает член стенками. Крупная дрожь уже хочет пробежать по телу, как Алёша старается успокоиться, чтобы не кончить от одного толчка. Мужчина поддерживает медленный темп, и Алёша честно уже не может сдерживать рвущиеся стоны, едва не крича от удовольствия. — Сука... — ругается он, и Валерий на это лишь хмыкает, не собираясь ускоряться, чем весьма раздражает парня. — Да быстрее, чего ты со мной, как с барышней кисейной?! Я тебе не солдатик оловянный, не сломаюсь от одного касания!       — Ты действительно этого хочешь? — участливо спрашивает Валерий. Алёша нетерпеливо кивает. Мужчина кивает и толкается на всю длину, заставляя Алёшу ахнуть от такого. Толчки становятся быстрее. Валерий перекидывает одну ногу на второе плечо и спокойно продолжает вбиваться в чужое тело.       Алёша кончает быстро, пусть и старается продержаться дольше. Дрожь бьёт всё его тело, и сладкая истома делает его чувствительнее к ощущениям внутри. Валерий прикусывает губу, толкается ещё пару раз, перед тем как выйти из податливого тела, сомкнуть чужие бёдра перед собой и вставляя член уже между ними, скользя вперёд-назад, пока сам не кончает, пачкая спермой живот Алёши.       Парень дышит тяжело и, если честно, совершенно не хочет вставать. Валерий же напротив: спокойно одевается, застёгивая пуговицы на своей идеально выглаженной рубашке, склоняется для последнего поцелуя в висок и выходит из комнаты. Алёша знает, что этот мужчина в неё не вернётся. Знает, что в следующий раз всё будет также. Ничего не изменится. Валерий так и продолжит петь ему про любовь, а Алёша продолжит вестись, глупо соглашаясь на каждое предложение офицера.       Была права Одетта: он действительно как та буря из стихотворения. "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, То как зверь она завоет, То заплачет, как дитя".       И пусть слёз он пускать не собирается, но поселить в груди обиду — да. Как и завыть на чёртового офицера при следующей встречи. Возможно, даже прострелить ему плечо. Кто знает.