соски, пирсинг и цепочка.

иногда, когда хадсон открывал глаза от утреннего света, пробивающегося через щель между жёлтыми занавесками, и от ненавистного будильника, он несколько секунд просто лежал на спине и смотрел в потолок. а потом вспоминал ту ночь. не всю. и, блять, именно это сводило его с ума сильнее всего. если бы он помнил всё ясно, возможно, было бы проще. если бы в голове осталась цельная картина — коннор под ним, его тело, его стоны, его руки, его грудь, — хадсон, может быть, смог бы разложить это по полкам и перестать возвращаться к этим воспоминаниям снова и снова. но память оставила ему только куски, которые вспыхивали в самые неподходящие моменты. рука коннора у него на шее. смех, размазанный поцелуем. чужие пальцы, сжимающиеся на его футболке. дверь спальни, о которую они ударились так громко, что кто-то из соседей наверняка услышал. и металл. два маленьких кольца в сосках коннора. хадсон тогда не успел рассмотреть их толком, зато успел выцарапать в своей памяти сам факт их существования. он помнил холодный блеск в полумраке, помнил, как случайно задел сосок пальцами, и коннор вдруг перестал смеяться. резко, на полувдохе. будто из него выдернули весь воздух. хадсон помнил тот стон коннора лучше, чем собственное имя. но он не успел рассмотреть. не успел понять, чёрные это кольца или серебряные, старый пирсинг или новый, как они сидят на коже, как двигаются, когда коннор дышит. не успел взять в рот, не успел прикусить, не успел потянуть, не успел выяснить, сколько именно коннор может выдержать и какие звуки из него можно вытащить. он был пьян. слишком горячий, слишком жадный, слишком злой от того, что всё наконец случилось не так, как он представлял, а случайно, грязно, на пьяную голову, с утренним похмельем впереди. утром коннор сидел на краю его кровати в чужой футболке, пил воду из стакана и выглядел почти нормально. почти. если не считать искусанных губ, засоса на шее и того, что сама футболка принадлежала хадсону и скрывала под собой то, о чём тот уже тогда не мог перестать думать. — мы можем притвориться, что это была случайность, — сказал коннор. хадсон стоял у двери ванной, с мокрыми волосами и жуткой болью в висках. — можем, — ответил он. идиот. на редкость выдающийся идиот. потому что коннор, конечно, услышал не «давай забудем». он услышал «давай проверим мою выдержку». и начал играть. сначала почти невинно. он приходил, как раньше. садился на кухне хадсона, забирал его кофе, спорил о фильмах, закидывал ноги на диван, оставлял куртку где попало. вёл себя как обычно. как будто месяц назад не стонал ему в рот, не выгибался под ним. как будто хадсон не просыпался теперь с мыслью о двух проколотых сосках чаще, чем с мыслью о работе. только теперь коннор почему-то носил обтягивающие футболки. каждый. блядский. день. белые, чёрные, серые, тонкие, мягкие, сидящие ровно так, чтобы показывать всё. хадсон сначала пытался убедить себя, что это совпадение. что коннор и раньше так одевался, просто он не замечал. что теперь его больная голова дорисовывает металл под любой тканью. потом коннор пришёл в белой футболке, снял куртку прямо перед ним и спросил: — как думаешь, мне больше идут серебряные или чёрные украшения? хадсон чуть не подавился имбирным элем. коннор посмотрел на него и улыбнулся. — всё в порядке? — да. — ты уверен? — абсолютно. — а выглядишь так, будто нет. хадсон поставил банку на стол. — носи что хочешь. — неинтересно. я спрашиваю твоё мнение. — почему моё? коннор пожал плечами, слишком невинно для человека, который только что ударил его по самому больному месту. — у тебя хороший вкус. с того дня всё стало хуже. ссылки были хуже футболок. на футболку можно было не смотреть. от коннора можно было отвернуться, уйти в другую комнату, сделать вид, что нужно срочно ответить на сообщение, налить себе ещё кофе, хотя руки уже дрожат. но ссылка приходила ночью, когда хадсон был один, и в этом была особая подлость. коннор делал это специально. первая ссылка была без текста. просто магазин украшений. хадсон открыл её на автомате, думая, что это очередное тупое видео, которое коннор нашёл в интернете. на экране были украшения для пирсинга сосков. чёрные кольца. серебряные штанги. цепочки. тонкие подвески. маленькие зажимы, которые должны были соединять два прокола и лежать между ними, чуть натягиваясь при каждом движении. хадсон уставился в экран. закрыл вкладку. открыл снова. в голове уже не было безликой модели на белом фоне. там был коннор: на его простынях, с растрёпанными волосами, с раскрытым ртом, с грудью, которую хадсон так позорно не успел запомнить. коннор с цепочкой между сосками. коннор, который дышит слишком часто, и металл двигается вместе с ним. коннор, который смотрит снизу вверх и улыбается так пошло, будто говорит: ну давай, хадсон, ты же этого хотел. хадсон швырнул телефон на кровать экраном вниз. не помогло. тело уже сдало его раньше, чем разум успел придумать оправдание. член встал быстро, от одной картинки в голове. хадсон сел на край кровати, упёрся ладонями в колени и попытался думать о чём угодно. о том, что на работе полный пиздец. о документах, которые он должен был передать в бухгалтерию ещё неделю назад. о грязной посуде в раковине. о нестиранном костюме, который ему нужно надеть на важную встречу. о том, что друзья не должны присылать друзьям ссылки на такие украшения через месяц после пьяной ночи, о которой они договорились «притвориться, что не было». телефон завибрировал снова. хадсон не хотел смотреть. посмотрел. а следом — ещё одна ссылка. серебряная цепочка. тонкая, почти изящная. крепления по краям, лёгкий изгиб, который должен лечь на грудь. мозгу хватило секунды, чтобы надеть её на коннора, и всё. хадсон пропал. коннор с этой цепочкой. коннор на его кровати. коннор, у которого дрожит всё тело, когда хадсон тянет металл чуть сильнее. свободная рука сама скользнула под резинку трусов. — да чтоб тебя, — выдохнул хадсон в пустую комнату. это было грязно и унизительно. и до невозможности хорошо. он дрочил быстро, почти сердито, всё ещё глядя на чёртову фотографию украшения, хотя на самом деле видел не её. видел коннора, его грудь, его соски, металл, цепочку, свою руку на ней. видел то, чего не получил тогда. то, что теперь хотел так сильно, что уже не мог врать хотя бы себе. он представил, как коннор лежит под ним. как говорит: «ну? тебе нравится?» как перестаёт улыбаться, когда хадсон берёт кольцо в рот. как кончает от одного этого. хадсон кончил слишком быстро, с сорванным дыханием, с именем коннора на языке и с телефоном, всё ещё зажатым в руке. несколько секунд он сидел неподвижно, тяжело дыша, ненавидя себя, пирсинг сосков, телефон, собственное тело и особенно коннора. телефон снова завибрировал. «ты не отвечаешь. значит, понравилось?» хадсон закрыл глаза. понадобилась почти минута, чтобы написать: «нет.» коннор прочитал сразу. печатал долго. потом прислал: «врёшь». хадсон уронил телефон на постель и рассмеялся — почти безумно. да. врал. и коннор, конечно, знал. после этого он больше не останавливался. иногда присылал украшения среди дня, пока хадсон сидел на важной встрече и пытался делать вид, что ему интересно, о чём говорит руководитель. иногда ночью, когда хадсон уже почти засыпал. иногда утром, будто желая испортить ему весь день заранее. «чёрные слишком банально?» «серебро скучно?» «как думаешь, цепочка будет заметна под футболкой?» «а если такая?» хадсон отвечал всё хуже. «норм.» «не знаю.» «коннор, отъебись.» на последнее коннор прислал: «мне важно твоё мнение.» хадсон не ответил. через день коннор появился у него на кухне в чёрной майке, настолько открытой по бокам, что при каждом движении мелькал металл. сел на стул, поджал под себя одну ногу, начал есть хлопья прямо из коробки и сделал вид, что не замечает, как хадсон завис у раковины с мокрой тарелкой в руках. — ты опять не слушаешь, — сказал коннор минут через десять. — слушаю. — правда? что я сказал? хадсон промолчал. коннор усмехнулся. — вот именно. — я задумался. — о чём? ответ был простым. о твоих сосках. о том, как ты выглядел бы с той серебряной цепочкой. о том, как быстро я вчера кончил, представляя твои соски у себя во рту. о том, что я хочу сорвать с тебя эту майку и наконец перестать быть идиотом. вслух хадсон сказал: — неважно. — важно, — мягко возразил коннор. — мне интересно. — тебе не интересно. ты и так знаешь. улыбка коннора стала шире. — может быть. это было хуже всего. не сама провокация. а то, что коннор не прятался. он почти прямо признавал: да, я знаю. да, я вижу. да, я делаю это специально. и что ты мне сделаешь, хадсон? месяц. целый месяц хадсон ничего не делал. а потом наступила пятница. коннор пришёл без нормального предупреждения, как всегда. сначала сообщение «я у твоей двери», через двадцать секунд — звонок в дверь. хадсон открыл и сразу понял: сегодня либо он выставит коннора за порог, либо всё закончится очень плохо. на конноре была чёрная футболка. плотная, но обтягивающая. не прозрачная — нет, коннор был слишком умён для такой прямоты. ткань просто сидела на нём так, что воображению почти не нужно было ничего дорисовывать. под ней чётко угадывались кольца. а между ними — что-то ещё. лёгкая линия, почти незаметная, но хадсон увидел сразу. цепочка. коннор поднял брови. — привет. хадсон не ответил. коннор опустил взгляд на себя, потом снова на него. — зачем ты пришёл? — мы собирались посмотреть фильм. — ты сказал «может, зайду». — ну вот. зашёл. хадсон отошёл в сторону, хотя каждая разумная часть его тела орала закрыть дверь. коннор прошёл мимо, задевая его плечом, пахнущий холодом, сигаретой и чем-то цитрусовым. хадсон запер дверь и на секунду остался стоять к ней лицом. соберись. просто соберись, блять. когда он повернулся, коннор уже снимал куртку. медленно. так, чтобы футболка натянулась на груди, и цепочка под ней стала заметнее. хадсон закрыл глаза. — ты невозможен. — я даже ничего не сделал. — вот именно. коннор бросил куртку на стул. — у тебя сегодня ужасное настроение. — у меня месяц ужасное настроение. слова вылетели раньше, чем он успел их удержать. коннор повернулся медленно. улыбка никуда не исчезла, но стала другой. внимательной. почти дразнящей. — месяц? — забудь. — нет. — коннор. — ровно месяц? — он сделал шаг ближе. — с той ночи? хадсон сжал челюсть. — не надо. — поздно, хадсон. вот она. трещина пошла. хадсон почти услышал, как что-то внутри него ломается окончательно. месяц молчания, месяц тонких футболок, месяц ссылок, месяц ночей, в которых он позорно кончал от мысли о чужих сосках, хотя коннор был не чужой. не после того, как стонал у него в постели. не после того, как утром сказал «мы можем притвориться» так, будто на самом деле спрашивал: а ты хочешь? хадсон посмотрел ему в глаза. — ты делаешь это специально. коннор не стал врать. — да. коротко. честно. хадсон выдохнул. — зачем? коннор пожал плечом, но на этот раз жест вышел небрежным только наполовину. — хотел узнать, сколько ты выдержишь. — и? — месяц. хадсон шагнул ближе. — тебя это веселит? — не только. — а что ещё? коннор поднял подбородок. — меня заводит, когда ты смотришь. хадсон перестал дышать. — особенно когда делаешь вид, что не смотришь, — добавил коннор тише. несколько секунд они стояли друг напротив друга. потом хадсон спросил: — ты трезвый? коннор моргнул, будто вопрос на секунду выбил его из колеи. — да. — ты понимаешь, что делаешь? — да. — ты хочешь, чтобы я перестал сдерживаться? коннор сглотнул. улыбнулся. — я думал, это очевидно. хадсон схватил его за футболку и притянул к себе. поцелуй получился грубым, злым и слишком долгожданным. коннор ответил сразу, будто только этого и ждал: вцепился в плечи хадсона, шагнул назад, ударился спиной о стену и потянул его за собой. никакого удивления. никакого «что ты делаешь». только горячий рот, сбившееся дыхание и пальцы, которые держали так крепко, будто если хадсон вдруг передумает, коннор его убьёт. — ты знал, — выдохнул хадсон ему в губы. — конечно. — и всё равно продолжал. — да. — ёбаный демон. коннор рассмеялся, но хадсон снова поцеловал его. его руки сами легли на край футболки. — сними. коннор поднял руки. ткань оказалась на полу через секунду. хадсон замер. на груди коннора были чёрные кольца, а между ними — та самая серебряная цепочка. тонкая, почти изящная, такая, блять, красивая. она лежала на коже, чуть провисая в середине, и дрожала от каждого вдоха. хадсон смотрел. коннор молчал. потом тихо сказал: — пришла вчера. хадсон поднял глаза. — ты пришёл сюда в ней. — да. хадсон коротко рассмеялся. без веселья. — ты больной. — возможно. — ты хоть понимаешь, сколько раз я думал об этом? коннор смотрел прямо. — надеялся, что много. блять. хадсон шагнул ближе и коснулся цепочки пальцем. коннор дрогнул. очень слабо. почти незаметно. но хадсон увидел. — всё такой же чувствительный, — сказал он. — ты помнишь? — плохо. — хадсон провёл по серебру ещё раз, медленно. — в этом вся проблема. коннор сглотнул. — надо повторить, чтобы запомнил. это было последнее, что ему стоило говорить. хадсон замер. потом поднял взгляд. — цвет. коннор моргнул. — что? — цвет. если хочешь, чтобы я продолжил, говоришь мне сейчас. коннор несколько секунд смотрел на него мутным и злым взглядом. — зелёный. — жёлтый? — медленнее. проверить, как я. — красный? — стоп. всё прекращается. хадсон кивнул. — хороший мальчик. коннор зажмурился. вот это было новым. и прекрасным. хадсон улыбнулся. — тебе нравится, когда называют хорошим мальчиком. — заткнись. — ни за что. он опустился к его груди и поцеловал кожу рядом с цепочкой. коннор тут же замолчал. весь этот наглый, самодовольный, невыносимый коннор, который месяц пытал его ссылками и футболками, вдруг застыл у стены, будто всё, что происходило до этого, было тренировкой, а теперь началось настоящее. хадсон не коснулся сосков сразу. сначала ключицы. потом центр груди. потом рёбра. поцелуи влажные, с зубами, оставляющими следы рядом, но не там, где коннор хотел. он чувствовал, как тот становится напряжённее. как пальцы на его плечах сжимаются. как дыхание тяжелеет всё быстрее. — хадсон, — выдохнул коннор. — ммм? — ты издеваешься надо мной. — да. он наконец коснулся языком одного кольца. коннор резко вдохнул, будто его ударило током. у хадсона внутри всё провалилось. вкус металла. тепло кожи. тот самый звук, который месяц жил у него в голове, теперь настоящий, живой, прямо над ним. он обвёл кольцо языком, медленно, почти изучающе. голова коннора запрокинута к стене, губы приоткрыты, грудь поднимается быстро, цепочка дрожит. хадсон взял кольцо губами и осторожно потянул. коннор вскрикнул. — мягче? — спросил хадсон глухо. — не смей, — выдохнул коннор. — что? — не смей останавливаться. теперь хадсон уже не пытался быть терпеливым. всё ещё осторожно с проколами, но голодно, жёстче, так, как хотел целый месяц. он целовал, лизал, прикусывал кожу вокруг колец, перекатывал металл губами, пальцами трогал цепочку, натягивал совсем немного — ровно настолько, чтобы коннор дёргался всем телом и терял остатки контроля. коннор таял слишком быстро. сначала он ещё пытался держаться: пальцы на плечах хадсона, колени напряжены, рот сжат. потом хадсон провёл языком под кольцом, одновременно потянув цепочку вниз, и коннор издал такой громкий стон, что хадсон едва не кончил от одного этого. — что, уже? — спросил он, поднимая голову. — заткнись. — нет. я хочу слышать. — хадсон… — скажи цвет. коннор вцепился в него крепче. — зелёный. хадсон снова коснулся цепочки. и коннор сорвался. резко, почти позорно, как будто его тело всё это время ждало именно этого движения. он кончил у стены, от рта хадсона на груди и лёгкого натяжения серебра между сосками, вцепившись в его плечи так крепко, что наверняка оставит синяки. стоны сорванные и злые — будто он сам не верил, что это произошло так быстро. хадсон застыл. потом медленно поднял голову. коннор тяжело дышал, всё ещё дрожа, с красными щеками и цепочкой, мелко подрагивающей на груди. — боже, — прошептал хадсон. — ты кончил. — не говори ничего. — от сосков. — хадсон. — только от сосков. коннор слабо ударил его кулаком в плечо. — я сказал, не говори. хадсон поцеловал его грудь мягче. почти нежно. — ты невероятный. коннор отвернул лицо. — иди к чёрту. — мой хороший мальчик. он дрогнул опять. хадсон почувствовал это ладонью. — о. — нет. — нет? — не смотри так. — как? — как будто нашёл ещё одну кнопку. хадсон провёл большим пальцем рядом с кольцом, не касаясь самого прокола. — а разве нет? коннор хотел ответить, но хадсон поцеловал его, глубоко и медленно, всё ещё удерживая за талию. на этот раз коннор ответил не сразу. он был слишком размягчён, слишком сбит. потом всё же запустил пальцы в волосы хадсона и потянул. — спальня, — сказал хадсон. — думаешь, я дойду? — я донесу. коннор фыркнул. — какой самоуверенный. хадсон подхватил его на руки. коннор заткнулся. в спальне хадсон уложил его на кровать осторожно, и контраст был почти смешным: минуту назад он довёл его у стены до оргазма, кусал, тянул цепочку, говорил грязные вещи, а теперь поправлял подушку под его головой так, будто коннор мог сломаться. — ты в порядке? — спросил он. — да. — голова? — на месте. — я серьёзно. коннор открыл глаза и посмотрел на него так зло, как только мог в своём состоянии. — если ты сейчас остановишься, я тебя убью. хадсон усмехнулся. — цвет? — зелёный. очень зелёный. не заставляй меня повторять. — будешь повторять, когда я спрошу. коннор сглотнул. — ладно. — хороший мальчик. — блять, хадсон. — что? — это нечестно. хадсон снял рубашку. коннор смотрел на него жадно, открыто, с всё ещё сбитым дыханием. на кровати, раздетый до пояса, с расстёгнутыми джинсами, с чёрными кольцами и серебряной цепочкой на груди, он выглядел так, будто вышел прямо из самой мокрой фантазии хадсона и оказался ещё хуже. ещё красивее. ещё реальнее. — ты месяц думал об этом? — спросил коннор. хадсон остановился у края кровати. — да. — каждый день? — да. — насколько часто? хадсон наклонился над ним, упираясь ладонями по обе стороны от его головы. — хочешь услышать, как жалко это было? коннор улыбнулся. — очень. хадсон приблизился к его уху. — я дрочил на твои сообщения. улыбка дрогнула. — на ссылки. на цепочки. на мысль, что ты снова пришлёшь мне какую-нибудь хуйню и сделаешь вид, что просто советуешься. коннор сглотнул. — правда? — не притворяйся. ты знал. — надеялся. честность снова попала слишком глубоко. хадсон посмотрел на него. — ты провоцировал меня? — я хотел, чтобы ты перестал делать вид, будто между нами ничего не было. тишина в комнате изменилась. коннор, кажется, сам не ожидал, что скажет это так прямо. — я не знал, как это обсуждать, — добавил он тише. — утром ты выглядел так, будто собираешься извиниться. — я думал, ты хочешь забыть. — я сказал, что мы можем притвориться. не что я хочу. месяц. целый месяц они доводили друг друга до бешенства из-за одной фразы, сказанной с похмелья. — коннор… — нет, — тот сразу потянул его вниз, к себе. — потом. если ты сейчас начнёшь серьёзный разговор, я тебя возненавижу. — мы должны поговорить. — поговорим. потом. сейчас я в твоей кровати, в цепочке, которую купил специально для тебя, и если ты не продолжишь, я начну думать, что зря старался. хадсон смотрел на него ещё секунду. потом сдался. — руки наверх. коннор моргнул. — что? — руки. на подушку. и не опускай. коннор медленно улыбнулся. — какой властный. — ты месяц меня мучил. — справедливо. он поднял руки над головой и положил запястья на подушку. только потому, что хадсон сказал. и это ударило сильнее, чем если бы хадсон связал его: всё держалось на доверии. хадсон провёл ладонью по его рукам, плечам, груди, не касаясь украшений сразу. — цвет? — зелёный. — не опускай руки. — не опущу. — умница. коннор тихо выдохнул, глаза закрылись сами. хадсон снова занялся его грудью. первый раз был срывом. теперь можно было не спешить, запомнить всё, что не успел месяц назад: где кожа особенно чувствительна, как меняется дыхание, если коснуться кольца языком, как дрожит цепочка, если натянуть её не вниз, а в сторону, какой звук коннор издаёт от зубов рядом с проколом и какой — от похвалы. звуки были разные. от зубов он ругался. от цепочки — задыхался. от «хороший мальчик» — ломался почти мгновенно. хадсон быстро это понял. и был достаточно мерзавцем, чтобы использовать. — посмотри на себя, — сказал он, поднимая голову. коннор с трудом открыл глаза. — что? хадсон провёл пальцем по серебру между кольцами. — месяц строил из себя того, кто всё контролирует. а сейчас лежишь и дрожишь, потому что я трогаю твои соски. — потому что ты мучаешь меня. — нет. — хадсон поцеловал его под ключицей. — потому что тебе нравится. коннор открыл рот, чтобы возразить. хадсон чуть натянул цепочку. слова развалились на стон. — вот так. не спорь. просто будь хорошим мальчиком и принимай. коннор выругался так грязно, что хадсон едва не рассмеялся. второй оргазм поднялся медленнее, но хадсон почувствовал его заранее. по животу, который напрягся под его ладонью. по рукам, сжавшимся на подушке. по тому, как коннор перестал пытаться быть язвительным и начал только дышать, коротко, рвано, почти беспомощно. — хадсон… — знаю. — я не могу так быстро снова. — можешь. — я только что… — можешь, — повторил хадсон тише. — ты так хорошо справляешься. такой красивый, коннор. мой хороший мальчик. коннор застонал почти обиженно, будто похвала была запрещённым приёмом. хадсон поцеловал один сосок, потом второй, взял кольцо губами и потянул ровно настолько, чтобы цепочка дрогнула. коннор кончил снова. тише, чем первый раз, но глубже. всё тело выгнулось на кровати, руки почти сорвались вниз, но он удержал их над головой, и это почему-то добило хадсона сильнее всего. коннор послушался. даже на грани. даже когда его накрыло так сильно, что голос сорвался в хриплый, длинный стон. хадсон поднялся к его лицу и зацеловал щёки, губы, висок. — хороший. очень хороший. боже, ты даже не представляешь, как сексуально выглядишь. — заткнись, — прошептал коннор. — нет. — я тебя ненавижу. — врёшь. — да. хадсон рассмеялся ему в кожу. после второго раза он остановился на несколько минут. дал коннору опустить руки, принёс воды, заставил выпить, убрал волосы с лица. коннор сидел у изголовья, с красными щеками, распухшими губами и грудью, на которой уже цвели следы укусов хадсона. цепочка сбилась набок, кольца блестели тёмно и влажно. хадсон смотрел слишком долго. коннор заметил даже сейчас. — ещё не наигрался? — ты серьёзно спрашиваешь? — да. — я месяц думал об этом. — ты уже говорил. — месяц, коннор. — тогда, наверное, мне надо быть щедрым и дать ещё поиграться. хадсон медленно поставил стакан на тумбочку. — ты понимаешь, что говоришь? — да. — цвет? коннор посмотрел на него из-под ресниц. уставший, разгорячённый, невозможный. — зелёный. — ложись обратно. хадсон наконец позволил себе трогать всего коннора. плечи, спину, талию, живот, бёдра. снял с него оставшуюся одежду, не торопясь, хотя руки горели. возвращался к груди снова и снова, но теперь между этим были другие прикосновения: горячие, медленные, почти жадные от того, сколько всего он не разрешал себе целый месяц. коннор больше не дразнил. или почти не дразнил. он всё ещё мог бы сказать что-нибудь едкое, сломать момент, спрятаться за привычной ухмылкой. но не хотел. или не мог. лежал под хадсоном открытый, красный, уже слишком чувствительный, и сам тянул его обратно к своей груди, когда тот уходил ниже. — сильнее, — выдохнул он. хадсон остановился. — что? коннор открыл глаза и пожалел о сказанном, но не забрал назад. — просто… иногда можно сильнее. жёстче. — жёлтый, если перебор. — знаю. — скажешь сразу. — скажу. — хороший мальчик. коннор тихо застонал. после этого всё стало грязнее. не до боли, нет. хадсон был слишком внимателен для этого, слишком зациклен не только на желании, но и на самом конноре. но в его движениях больше не было попытки выглядеть прилично. он целовал его грудь так, будто хотел оставить на ней доказательства. кусал рядом с кольцами, тянул цепочку, облизывал металл, шептал похвалу вперемешку с грязными признаниями. — я думал об этом, когда ты сидел у меня на кухне. коннор дрожал. — когда присылал мне ссылки. ещё один стон. — когда надевал эти ебаные футболки и делал вид, что ничего не происходит. — ты мог сказать, — выдохнул коннор. хадсон поднял голову. — а ты мог перестать. коннор улыбнулся слабо, почти без сил. — не хотел. хадсон поцеловал его. когда хадсон наконец оказался над ним, коннор обнял его за шею и некоторое время просто смотрел. без возможности на следующее утро сказать, что это случайность. — ты всё ещё можешь остановить всё это, — сказал хадсон. коннор хрипло рассмеялся. — после всего этого? — да. — не хочу. — скажи. коннор притянул его ближе. — я хочу тебя. сейчас. и чтобы ты наконец запомнил всё нормально. у хадсона перехватило дыхание. он поцеловал его медленнее, чем раньше. почти бережно. и это почему-то оказалось ещё грязнее, потому что всё остальное — цепочка, следы укусов, красная кожа, руки коннора на его спине — никуда не делось. он действительно запоминал. как коннор сжимает пальцы на его лопатках. как его дыхание срывается каждый раз, когда их груди соприкасаются и цепочка натягивается от движения. как он ругается, когда хадсон снова находит кольцо пальцами. как становится совсем податливым, если одновременно слышит похвалу. — вот так, — шептал хадсон. — ты такой красивый. такой чувствительный. так хорошо принимаешь меня. коннор сначала пытался возмущаться. потом перестал. — мой хороший мальчик. это добивало его каждый раз. третий оргазм пришёл медленно и тяжело. хадсон не торопил, только держал, целовал, возвращался пальцами к украшениям, когда чувствовал, что коннор уже близко. похвала стала почти таким же прикосновением, как руки. — ещё немного. я держу тебя. ты можешь. ты так хорошо для меня стараешься. коннор кончил с его именем на губах. сначала почти беззвучно — рот открыт, глаза зажмурены, тело натянуто до предела. потом звук всё же прорвался: хриплый, сорванный, уязвимый настолько, что хадсон понял — это он запомнит до конца жизни. и именно это его добило. не пирсинг. не жар кожи под ладонями. даже не то, как коннор выгнулся под ним, цепляясь за него так, будто падал и доверял только ему одному. а то, как коннор, всё ещё дрожа после оргазма, вдруг потянул его ближе. — хадсон, — выдохнул он ему в ухо. хадсон едва удержался на локтях. — что? коннор повернул голову, губами почти касаясь его виска. голос у него был сорванный, ленивый, слишком мягкий после всего, что они сделали. — ты тоже хороший мальчик. у хадсона внутри что-то оборвалось. он замер на секунду, как будто не понял слов. как будто мозг отказался складывать их в смысл. а потом смысл дошёл — грязный, нежный, невозможный, сказанный именно тем голосом, которым коннор обычно издевался, только теперь без насмешки. хадсон коротко выдохнул ему в шею. — не смей. — посмею, — прошептал коннор. — ты так хорошо держался. так долго. всё это время. мой хороший мальчик. — коннор… — давай, — сказал тот почти ласково. — я хочу это почувствовать. хадсон сорвался. резко, глубоко, с таким глухим звуком, будто из него наконец выбили весь воздух, который он держал в себе целый месяц. он кончил, уткнувшись лицом в шею коннора, с пальцами, сжавшими простыню рядом с его головой, с телом, которое больше не слушалось. не было ни злости, ни попытки выглядеть сильнее, чем он есть. только коннор под ним. коннор вокруг него. коннор, который гладил его по волосам и тихо, почти довольно повторял: — вот так. хороший. очень хороший. хадсона трясло. это было унизительно. но нежно. настолько хорошо, что он на несколько секунд вообще перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается коннор. когда он наконец смог вдохнуть нормально, коннор всё ещё держал его за затылок. и от этого хадсону стало ещё хуже. — я тебя ненавижу, — выдохнул он в его плечо. коннор слабо улыбнулся. — врёшь. хадсон закрыл глаза. — да. несколько секунд они лежали так, не двигаясь. потом хадсон медленно поднялся на локте и посмотрел ему в лицо. — коннор? — м? — цвет? тот с трудом сфокусировался. — жёлтый. хадсон остановился мгновенно. — хорошо. я здесь. он убрал руки от его груди, поцеловал в щёку, в висок, в угол губ. коннор сделал рваный вдох и, кажется, только тогда понял, как далеко его унесло. — воды? — через минуту. — больно? — нет. просто… слишком хорошо. в голове пусто. хадсон выдохнул и уткнулся лбом ему в плечо. — напугал меня. — я сказал жёлтый. — да. умница. коннор слабо ударил его по спине. — не называй меня так, когда я не могу достойно ответить. — именно поэтому и называю. — мудак. — жёлтый всё ещё? коннор прислушался к себе. — хадсон. — что? коннор повернул голову. усталый, разгорячённый, с распухшими губами и грудью, покрытой следами. цепочка немного сбилась, кольца всё ещё блестели. — я не стеклянный. — знаю. — и я хотел этого. — знаю. — и хочу ещё. хадсон закрыл глаза. — коннор. — что? — в голос вернулась тень прежней наглости. слабая, но живая. — ты месяц страдал, а теперь сдаёшься после трёх раз? — я беспокоюсь о тебе. — очень романтично. хадсон рассмеялся и поднялся за водой. коннор выпил половину стакана, сидя у изголовья, пока хадсон осторожно осматривал его грудь. кожа была красной, чувствительной, местами отмеченной зубами, но ничего плохого. он поправил цепочку, чтобы она не тянула кольца, и коннор наблюдал за ним с выражением, от которого внутри у хадсона стало странно тихо. коннор протянул руку и коснулся его щеки. после всего, что они сделали, именно этот жест оказался самым интимным. — ты правда месяц думал только об этом? — спросил коннор. — не только. — а о чём ещё? хадсон сел рядом. — о том, что утром ты предложил притвориться. и я согласился слишком быстро. коннор опустил взгляд. — я испугался. — ты? — да, представь себе. я иногда умею. хадсон взял его руку и поцеловал костяшки пальцев. — я тоже. они молчали несколько секунд. потом коннор спросил: — мы всё ещё друзья? хадсон посмотрел на него. — после того, как ты месяц пытал меня своими сосками? — спорная формулировка. — точная. коннор фыркнул. — я серьёзно. хадсон переплёл их пальцы. — не знаю. коннор напрягся. — в смысле? — в смысле, я не уверен, что хочу быть только твоим другом. коннор смотрел на него так, будто ждал подвоха. будто после месяца игры и этой ночи всё ещё не верил, что хадсон скажет это прямо. — ты понимаешь, что я буду невыносимым? — наконец сказал он. хадсон посмотрел на его грудь, на цепочку, на следы собственных укусов. — уже знаю. — я всё равно буду покупать странные украшения. — переживу. — и спрашивать твоё мнение. — будешь получать честное. коннор улыбнулся. — тогда честно. цепочка? хадсон медленно провёл пальцем по серебряной линии между кольцами. коннор вздрогнул, но не отстранился. — она должна быть незаконной. коннор рассмеялся, и смех был уже другим. мягким. не защитным. не дразнящим. просто счастливым. — значит, понравилась. — ты знал ответ до того, как вошёл в квартиру. — да. хадсон покачал головой и поцеловал его. поцелуй должен был быть коротким. почти нежным. но коннор ответил слишком охотно, и хадсон слишком быстро вспомнил, что, несмотря на усталость, несмотря на жёлтый и воду, он всё ещё не насытился. может, не насытится никогда. коннор почувствовал, как меняется его дыхание, и улыбнулся ему в губы. — опять? — ты сам виноват. хадсон уложил его обратно на подушки, но теперь всё было иначе. медленнее. мягче. не как срыв, а как продолжение разговора телом. он не гнался за тем, чтобы довести его ещё раз. просто целовал: грудь, плечи, живот, шею. гладил там, где раньше кусал. обходил самые чувствительные места, пока коннор сам не начинал тянуться к нему. — ты издеваешься, — прошептал тот уже почти сонно. — забочусь. — ужасно заботишься. — неблагодарный, но такой хороший мальчик, — сказал хадсон вместо ответа. коннор сдался сразу, закрыв глаза и тихо застонав. последний раз случился почти случайно. он пришёл из накопленного: из усталости, ласки, слишком долгой чувствительности, голоса хадсона, который больше не пытался прятать нежность. коннор дрожал под ним, уже не пытаясь выглядеть собранным, и хадсон хвалил его тихо, у самого уха. — вот так. я рядом. ты такой красивый. такой хороший для меня. коннор застонал от этого «для меня» и кончил снова — слабее, мягче, но всем телом, будто последняя волна наконец вынесла его на берег и оставила там без сил. после этого хадсон остановился окончательно. никакие провокации больше не работали. коннор мог бы назвать его трусом, слишком заботливым, кем угодно — хадсон только укутал бы его плотнее. что он и сделал. он снял с коннора цепочку, оставив обычные кольца, принёс влажное полотенце, воду, чистую футболку, которую тот пока не смог надеть. осторожно протёр кожу, проверил украшения, поцеловал каждое покрасневшее место так нежно, что коннор в какой-то момент закрыл лицо рукой. — что? — это выглядит неприличнее, чем всё до этого. — забота? — ты смотришь так, будто я что-то святое. хадсон помолчал. — для меня — возможно. коннор убрал руку от лица. они смотрели друг на друга в тишине, и впервые за месяц она не была натянутой. позже, когда свет в спальне был выключен, коннор лежал на груди хадсона почти так же, как в то утро после пьянки. только теперь между ними не было алкоголя и жалкой попытки притвориться, что всё было случайностью. хадсон лениво гладил его по волосам. коннор почти спал, но всё же пробормотал: — мы можем притвориться, что это тоже был алкоголь. хадсон посмотрел на пустой стакан воды на тумбочке. — не можем. — жаль. — нет. коннор тихо улыбнулся у него на груди. — тогда что это было? хадсон провёл пальцами по его плечу, остановился у края одеяла, под которым скрывалась грудь коннора, и впервые за месяц не почувствовал голод, от которого хотелось лезть на стену. только тяжёлое спокойствие, удовлетворение и нежность, к которой он пока не знал, как привыкнуть. — исправление ошибки. — какой? — той, где я согласился притвориться. коннор молчал так долго, что хадсон решил, будто он уснул. потом тот тихо сказал: — хороший ответ. хадсон улыбнулся в темноте. — спасибо. — но завтра я всё равно покажу тебе ещё одну цепочку. хадсон закрыл глаза. — коннор. — что? — ты невыносим. — знаю. — хороший мальчик. коннор пихнул его локтем в бок, но не отодвинулся. и хадсон, уже засыпая, подумал, что если это новый вид мучения, то он, возможно, готов терпеть его сколько угодно.