Последнее обещание

Посвящается всем нашим дорогим людям, которым мы по каким-то причинам не успели сказать что-то важное.

      Люди говорят, что похороны – это способ человека справиться с утратой. Терапия, первая помощь для изнывающего от потери сердца. В сумасшедшей суете, среди бесконечных звонков, выбора место для поминок, заказа гроба и церемонии отпевания, мозг настолько перегружается, что тело движется на автомате, а на слёзы и горевание не остаётся времени.       В полной мере Сергей это понял, когда его уже престарелый отец всё-таки отправился в мир иной. Сам он не очень-то верил, что жизнь после смерти существует, но отец, несмотря на жёсткость характера, был человеком верующим, а потому и похоронить его требовалось как положено, по всем правилам. Гостей по предварительным расчётам набиралось немало: уже повзрослевшие ученики старшего Белова, Лёха и Кристина с их мелкой дочуркой, Костя, Кирилл обещал заскочить (скажи кто Сергею несколько лет назад, что они поладят – не поверил бы и покрутил у виска). Многие помнили Павла Андреевича, уважали его. А потому посчитали нужным проводить в последний путь.       В день, когда всё случилось, Сергей почти не спал. Он вообще слабо понимал, что происходило, и двигался как бы на автомате, полагаясь разве что на мышечную память и заложенный в голове скрипт, предписывающий, что в таких случаях делать.       А ещё ему помогал двигаться Данил. Он узнал обо всём первым и тут же сорвался с работы, объяснив свой внезапный уход семейными обстоятельствами. Никто, правда, не знал, какие могут быть семейные обстоятельства у человека, который ещё лет восемь назад похоронил последнего оставшегося в живых родственника, а свою собственную семью так и не завёл. Но, учитывая все его задержки допоздна, выходы в выходные и почти полное отсутствие отпусков в последние несколько лет, никто не сказал ни слова. Да и выглядел Данил так, что не отпустить его было бы преступлением.       Впервые в своей жизни он зашёл в квартиру Беловых, не ощущая страха – его место заняла всё нарастающая тревога. В доме стояла тишина, прерываемая только тяжёлыми шагами Сергея и его тихим голосом. Он ходил по залу кругами, занятый разговором с кем-то из морга. Кажется, о вскрытии. Закончив звонок, мужчина встал посреди комнаты и только теперь взглянул на Данила, всё это время стоявшего, прислонившись к дверному косяку.       – Как ты? – не здороваясь, спросил тот и взял ладони Сергея в свои.       – Нормально, – скупо ответил Сергей, крепче сжимая тонкие холодные пальцы. – Надо сейчас будет съездить в ритуальное агентство, всё оформить. Гроб посмотреть, венок. Ты знаешь, батя не любил излишние приблуды, но выбрать надо что-то добротное. Потом ещё зал для поминок… Ты помнишь, где заказывал? Тогда, вроде, было неплохо. А ещё…       – Серёж, – Данил забрал у него телефон, бросил на диван и подошёл к другу вплотную. С возрастом Сергей стал выглядеть ещё мужественнее: годы изнурительных тренировок дали свои плоды. На висках уже проглядывала лёгкая седина, щетина на лице огрубела, пусть он и упрямо сбривал её каждое утро. Под глазами мужчины залегли глубокие синяки, которые убрать уже не мог ни один, даже самый длинный и крепкий, сон. Сейчас они выглядели ещё темнее и глубже, придавая лицу выражение, от которого у Данила щемило сердце. – Серёж, я спросил не о том, что тебе нужно сделать. А как ты себя чувствуешь?       Руки Данила легли на плечи друга. Пальцами он ощущал, насколько Сергей напряжён. Ему не впервой было это ощущение: в те редкие моменты, когда они оставались наедине, он часто разминал его постоянно затекавшую спину. Ладони медленно переместились через плечи к локтям, остановились на сгибах рук. Сергей, стоявший всё это время как истукан, выдохнул:       – Я в порядке. Он давно болел. Врачи говорили готовиться к худшему. Я был готов.       – Ты никогда не будешь готов к чьей-то смерти полностью, Серёж, – Данил опустил руки на спину, притягивая Сергея ещё ближе, – особенно к смерти близкого.       Сергей, всё еще застывший в оцепенении, уставился куда-то в пол, рассматривая узор на паласе. Ему вспомнилось, как еще в детстве по зиме они с отцом тащили этот ковёр вверх по подъездным ступеням, пролет за пролетом, а потом всё никак не могли пропихнуть в дверной проём. Когда же у них получилось, они так и бросили его посреди зала и, разгорячённые от холода и работы, пили на кухне чай. Тогда из проблем были только контрольные по математике да звонки матери, каждый раз заканчивавшиеся резкими гудками и механическим голосом, бесстрастно сообщавшим: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Теперь он даже не знал, актуален ли номер в его записной книжке и жива ли вообще его мать. Жизнь изменилась. И Сергей изменился.       Голова рухнула на плечо Данила, а руки, чуть дрожа, осели где-то на его талии. Щека скользнула по грубому ворсу свитера: привычку носить бесформенные вещи Данил протащил сквозь года и, хотя из одежды ему очень многое шло, открещивался от любой попытки его приодеть. Сергей вдохнул запах свитера – тот самый, что обычно сводил его с ума, – и на миг почувствовал успокоение. Правда, продлилось оно совсем недолго.       – Мне поехать с тобой?       – Да, пожалуйста…       Остаток дня прошёл будто в каком-то странном бесконечном сне. Иногда Сергей путался, не слышал вопросов, замирал в магазине перед очередным крестом (они все в его глазах выглядели одинаково, хотя молодая девушка всеми силами пыталась убедить его, что это не так). В такие моменты ему помогал Данил, взваливший на себя большую часть организационных вопросов. Когда он хоронил бабушку, ему пришлось разбираться со всем самостоятельно – не было никого, кто мог бы подсказать, что делать. Сергей тогда был на выездных соревнованиях и, как бы ни хотел быть рядом, не мог бросить команду в ответственный момент. Данил всё прекрасно понимал и старался не забивать ему голову своими проблемами – тот и так был на взводе. Хотя Сергей по несколько раз на дню, несмотря на разницу в часовых поясах, звонил и спрашивал, нужна ли какая помощь и какие связи поднять.       – … Серёж, какой гроб возьмём: красный или чёрный? Цена примерно одинаковая, материал и обшивка хорошие. Вряд ли Павлу Андреевичу бы понравилось что-то вычурное, так что я предлагаю остановиться на каком-то из этих двух. Серёж? Серёж!       Сергей вздрогнул. Опять замкнуло. Уже пятый раз за сегодня. Он протёр глаза, и его синяки стали ещё темнее.       – Давай чёрный. Красный какой-то не такой. Да и костюм, наверное, тоже будет чёрным. У него был какой-то. Он редко его носил. Чтобы в цвет.       Данил выслушал, кивнул, попросил девушку всё записать и оформить, а потом направился выбирать венок. Сергей на его выбор лишь одобрительно кивнул. Такое безучастное кивание Данил видел в тот день еще много раз, и каждый раз оно отзывалось в нем горечью и болью.       Надевая в день похорон свой костюм, Сергей осознал, насколько же сильно устал за эти дни. Пальцы дрожали, так путаясь в петлях рубашки, что он не мог даже застегнуть пуговицы и повязать галстук. На помощь ему снова пришёл Данил. Его ловкие пальцы, тоже охваченные мелкой дрожью, быстро привели костюм в порядок, перебрались на лицо, обхватили его чуть прохладными влажными ладонями. Он ничего не говорил. Просто стоял и смотрел прямо в глаза, сдерживая порыв приложиться к ним губами. Много лет он ощущал себя чужим в этой квартире, боялся каждого скрипа и шага, опасаясь, что его вот-вот выгонят отсюда. Сейчас бояться было некого, но страх, копившийся годами, не исчез так сразу. А потому Данил опустил руки, смахнул с пиджака невидимую пыль, как бы намекая, что пора выезжать.       Гостей и правда было много. Пришли и знакомые Сергея, и его бывшие сокомандники, и прошлые ученики Павла Андреевича. Кристина, державшая за руку маленькую Лизу, с трудом сдерживала слёзы, стараясь не дать им потечь и испортить яркий макияж, верность которому она хранила ещё со школьных времён. Лёша прижимал ее к себе, поддерживая, а на Сергея бросал полные сочувствия взгляды. Многие из тех, кто застал тренерство старшего Белова, плакали навзрыд. Некоторые старались крепиться, держались до последнего, но в тот момент, когда вынесли тело, не выдержали и они: быстро, украдкой, утирали проступившую влагу с глаз.       Когда Сергей увидел отца в гробу, в нём будто что-то разбилось. Вечно хмурый, теперь он казался таким спокойным и умиротворенным. Годы постоянной муштры, страхов и тайн вмиг показались незначительными и пустыми. Всё ведь можно было прекратить ещё давно, много лет назад. Однако, склонясь над ещё открытым гробом, Сергей мог лишь смотреть на теперь уже навечно застывшие знакомые черты, дотрагиваться до окоченевшей руки в попытке уловить хоть каплю былого тепла. Ничего. Он чувствовал лишь пробиравший до дрожи холод, несмотря на летнюю духоту снаружи.       Погода испортилась уже на кладбище. Небо затянуло грозовыми тучами, воздух накалился до предела, и на землю обрушился неистовый ливень. Могильщики торопились закрыть гроб побыстрее. Наблюдая за тем, как они забивают гвозди, Сергей наконец осознал, что это был последний раз, когда он видел своего отца. Нет, редкие фотографии, даже видео, ещё оставались. Но это никогда не заменит его живого присутствия. Отец всегда был рядом и в то же время казался таким невероятно далеким. Он мог днями не появляться дома, будучи то в отъезде, то на соревнованиях, а то и просто пропадая без объяснений причин. Но все равно, Сергей постоянно думал о нём, о его реакции и мнении. Временами это сводило с ума. И вот сейчас, стоя под августовским дождём, подмывавшим могильную землю, он чувствовал, как с него будто смывалась тяжесть, столько лет висевшая на его плечах. Тяжесть, которую он так и не смог озвучить.       Поминки прошли как в тумане. Сергей помнил только бесконечный гул голосов, чьи-то громкие разговоры, слова поддержки. Кто-то даже делал фото – ему это показалось не совсем уместным, но отговаривать он никого не стал. Когда все гости разошлись, его встретила только тишина опустевшей, холодной квартиры. Всё вокруг напоминало об отце: телевизор, по которому они вместе смотрели матчи по вечерам, сейчас стоял завешенный простынёй; на стекле серванта поблёскивал едва заметный скол - заигравшись с клюшкой, его оставил маленький Сергей (после чего папка его хорошенько отчитал). А рядом была стенка с многочисленными кубками и медалями, которые привозили то отец, то сам Сергей, а позже – уже их ученики.       Разглядывая стенку с наградами, Сергей думал о том, как же всё-таки быстро пролетело время. Ему самому было уже далеко за тридцать, все вокруг тоже успели повзрослеть, старшие ещё больше состариться, а дети вырасти. Вот уже и его друзья попереженились и завели своих карапузов, которых божились отдать к нему на секцию. И теперь они заговорщически намекали, что и ему самому давно пора бы жениться. От таких предложений у Сергея каждый раз предательски сжимались кулаки, а губы растягивались в нервной улыбке. Никто не знал. Ну, почти никто. Кирилл, имевший привычку совать свой нос куда не следует, догадался сам. Но он оказался весьма прогрессивным и легко принял их как пару. Хотя без его привычных колкостей, конечно, не обошлось. Но возможность держать без стеснения любимую руку при ком-то окупала все насмешки. Даже Лёше Сергей не нашёл смелости рассказать, хотя периодически ему казалось, что тот всё понимает, просто не поднимает эту тему.       Временами Сергей думал, что бы случилось, если бы он всё же признался отцу. В школьные годы старший Белов твердил, что ему надо думать об учёбе, а не об отношениях, держать планку. После университета аккуратно спрашивал, не понравилась ли ему случаем какая-нибудь хорошая девушка, на что всегда получал лишь короткое «нет», и они тут же переходили на другие темы. С годами, когда возраст начал брать своё, Павел Андреевич, сидя в своём любимом кресле, иногда бросал на сына долгие взгляды. Стоило Сергею это заметить, как он тут же переключался на что-то другое: чтение газеты или просмотр телевизора. Иногда Сергей думал, что он уже давно всё знает, и боялся этого. Боялся, что в один прекрасный день его родной дом перестанет быть его домом, а его самого перестанут считать сыном, обозвав разочарованием. Даже съехав, Сергей опасался, что когда-нибудь отец узнает о нём правду, поэтому его осторожность доходила почти до паранойи. Временами он ненавидел себя за это. Ненавидел настолько, что закрывался у себя в квартире и из последних сил сдерживался, лишь бы не начать биться головой о стену. В такие моменты цепкие мужские руки стискивали его в объятиях, пахнувших шерстью старого свитера, лабораторными реактивами и одним конкретным человеком.       И этот человек сейчас сидел рядом с ним на диване. В гостиной мерно и тихо тикали часы, из кухни доносилось мурчание холодильника. Весь мир сузился до одной маленькой квартирки, в тишине которой сидели два измученных взрослых. Они оба чувствовали, что устали: не от суеты последних дней, а от жизни. Жизни в постоянном страхе. Жизни в тени. Словно им снова по шестнадцать лет и они, нашкодив, ждали наказания. Но оно всё не наступало: больше не от кого было его получать. И это почему-то давило сильнее всего.       – Останешься здесь? – Данил нарушил затянувшуюся тишину первым. – Или поедешь к себе на квартиру?       – Останусь тут. Не хочу никуда ехать, – Сергей с надеждой посмотрел на Данила и робко спросил, – останешься со мной?       – Конечно, останусь, – ладонь крепко сжала тёплую руку Сергея, – посплю, как обычно, на диване. Как в старые добрые.       – Нет. Поспим в моей комнате. Места хватит.       – Но…       – Данил, – голос предательски дрогнул, – пожалуйста.       И он не смог ему возразить.       К вечеру непогода разыгралась. Окна дрожали под ударами разбушевавшегося ливня, за стеклом громко и тревожно выли деревья. Пока Данил принимал душ, Сергей успел сменить постельное и улечься на край кровати, вглядываясь в колыхавшиеся от ветра и дождя берёзы. Отец рассказывал, что их еще подростками сажали они с одноклассниками. И вот когда-то маленькие саженцы вытянулись так, что теперь своими ветками дотягивались до окон их квартиры, продолжая тянуться всё выше и выше к небу. Сергей немного философски про себя заключил, как же всё-таки мимолётна человеческая жизнь по сравнению с силами природы.       – Уже лёг в кровать?       Данил вышел из душа. Капли собирались на его кудрявых волосах и стекали на полотенце. Вместо пижамы на нём были старые вещи Сергея, оставшиеся ещё со школы: Данил почти не вытянулся за это время, и только чрезмерно серьёзный вид и кое-где проступавшая седина выдавали в нём взрослого человека.       Он сел на противоположный край кровати, словно проверяя, можно ли ему здесь находиться. Сергей развернулся к нему, наблюдая, как по шее стекает влага, которую Данил не успевал захватить полотенцем. Это помогало отвлечься от навязчивых мыслей.       – Дань, как думаешь, если бы мы рассказали ему, он бы понял?       Данил замер, перестав сушить волосы, и взглянул на Сергея. Тот продолжал лежать, но теперь смотрел на него то ли с надеждой, то ли со страхом. Они не в первый раз поднимали эту тему. Когда-то давно они обсуждали, что было бы, если бы Павел Андреевич узнал правду, – и боялись. Больше всего Данил опасался за Сергея: знал, что тот не переживёт негативной реакции. Для него это было бы сродни удару под дых, который бы непременно его уничтожил.       – Не знаю, Серёж, – честно ответил он. – Невозможно понять, что на уме у другого человека, пока не спросишь его об этом.       – Ясно…       Сергей замолчал и лишь поглубже закутался в одеяло. Он выглядел потерянным, не понимающим, что ему делать и как справляться с навалившимися проблемами. И это Сергей Белов, жёсткий, но справедливый тренер, всегда всем помогавший, не знавший устали, а сейчас больше напоминавший маленького потерянного ребёнка.       – Я ужасный сын, – в пустоту пробормотал он, пряча глаза в складках одеяла.       Данил, закончив в это время с полотенцем, кинул его на сушилку, выключил свет и тоже забрался под одеяло поближе к Сергею.       – Это не так, Серёж. Ты очень хороший сын.       – Но я ведь даже о тебе не смог ему рассказать. Столько лет постоянных «визитов», «ночёвок», рыбалок, которых на самом деле не было. Какой из меня тренер вообще, если я даже своего любимого человека отстоять не мог. Я… я просто предатель.       К горлу подступил противный комок. Ноги поджались, а тело само собой свернулось, принимая позу эмбриона. Данил придвинулся ещё ближе, бережно взял его лицо в свои ладони.       – Ты не предавал меня. Никогда. Я всё понимаю, Серёж. Ты очень устал. Тебе надо отдохнуть.       – Но как же я могу… – кончиками пальцев Данил чувствовал бежавшие по щекам горячие слёзы. – Теперь его нет, и я не знаю, как буду жить. Почему я ему не сказал?       – Некоторых вещей людям лучше не знать, – Данил почти благоговейно сцеловывал мокрые солёные дорожки. – Для их же блага. Как с тем случаем из две тысячи двенадцатого. Люди до сих пор живут себе спокойно и не знают, кто их спас. А это мы, вообще-то, если ты не забыл.       Сергей слабо ухмыльнулся и положил свою широкую мозолистую ладонь ему на спину.       – Интересно, выдали бы нам за это хотя бы медальку какую? Или квартиру. Квартира звучит посолиднее, а то на своё жильё так батрачить приходится.       – Было бы здорово, – усмехнулся в ответ Данил и крепко сжал Сергея в своих объятиях. – В любом случае ты ни в чём не виноват. Тебе нужно время. Вскоре всё устаканится, поверь.       И Сергей был уверен, что Данил прав. Он всегда был прав, чем периодически страшно бесил. Но сейчас его правота дарила невероятное спокойствие и стойкую уверенность, что когда-нибудь всё обязательно будет хорошо.       – Наверное, я всё же скажу ему. У могилы. Вдруг он меня услышит. Надеюсь, он сможет там простить меня за всё.       – Уверен, он уже давно тебя за всё простил. Но я согласен съездить с тобой, если хочешь.       – Хочу. А ещё хочу, чтобы ты переехал ко мне. Ну, в ближайшем будущем. Продадим эту квартиру, твою бабушкину, потом мою нынешнюю. Купим что-то побольше, переедем. Жизнь одна, нечего жаться по углам, с трудом урывая минуты наедине.       – Но как, Серёж! – удивлённо выдохнул Данил, приподнявшись на локтях. – Эта квартира! Это же твоё детство, твоя жизнь! Ты уверен, что готов?       – Более чем. Тем более что здесь всё будет напоминать о нём. Я не смогу тут находиться. Мой дом там, где ты. Большего мне и не нужно.       Данил пытался сквозь темноту разглядеть его черты. Перед ним был всё тот же уставший от жизни человек. Сегодня они окончательно остались одни в этом мире. Многое было ими не сделано, не сказано, о чём они сожалели. Но они были друг у друга. И в тот миг это казалось самым важным.