Fallout - Рай под пеплом

      Лейтмотив: Billie Eilish - Bad Guy

1.

      База Братства Стали, Лос-Анджелес              В кабинете Верховного Старейшины царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием генераторов и терминала. Воздух пах свежо, словно здесь круглый год работал кондиционер. За стальным удобным столом в удобном кресле сидел седой мужчина с лысеющей стрижкой и короткой бородой в одежде, напоминающей подрясник с откинутым капюшоном, и внимательно изучал содержимое отчетов в терминале.       Максимус стоял по стойке «смирно», его лицо — идеальная маска солдатской выдержки. Внутри же всё кипело. Мысли о Люси, о её возможной судьбе, о её отце, который наверняка уже ищет её — всё это смешалось в один клубок тревоги и вины. Он собирался запросить разрешение на поисковую миссию. «Скажу, что слышал о похищении дочери смотрителя. Предложу свои услуги как дипломата. Они согласятся. Должны согласиться…»       — Паладин Максимус, — голос Старейшины, низкий и намеренно лишённый эмоций, разрезал его мысли. — Я ознакомился с вашими последними отчётами. Дисциплина, эффективность. Выглядит достойно. Даже несмотря на внезапную атаку рейдеров в Убежище 33, где вы были Наблюдателем, последствия не самые худшие. Тем более, смотритель Маклин принял решение о вооружении и милитаризации Убежища, что вполне в будущем может помочь нам при заключении полного сотрудничества. В любом случае, вы кандидат на лучшего молодого бойца, добившегося успехов в столь краткие сроки.       — Служу Братству и человечеству, Верховный Старейшина Квинтус.       — Именно поэтому вам поручается миссия уровня «Альфа-Калибр». — Старейшина ткнул пальцем в карту. Точка указала в секторе, известном как «Андерплессуртаун». — Спутниковые снимки, сделанные до Войны, указывают на наличие там лаборатории «Гелиос-Даблью». Разработки в области фокусированных лазерных матриц. Наши сканеры зафиксировали следы функционирующего энергоядра. Ваша задача — проникнуть, оценить, извлечь любой жизнеспособный образец технологии, вплоть до энергоядра. Особый интерес представляет прототип под кодовым названием «Солнечный Коготь», за которым, по данным нашей разведки, охотится группа стрелков, личность нанимателя неизвестна. Необходимо немедленно выступать.       Максимус почувствовал, как сердце упало. Не сейчас. А как же Люси…       — Верховный Старейшина, насчет похищения дочери смотрителя Маклина. Возможно, мои навыки …       — Убежище 33 находится под наблюдением, — холодно отрезал Квинтус. — Это дело дипломатического корпуса и местных властей. Ваше дело — технология. Технология, которая может дать нам перевес. Успешное выполнение будет означать повышение до старшего паладина. И место в будущем совете оперативного планирования.       Слова «старший паладин» отозвались в нём глухим, властным эхом. Совет. Влияние. Уважение. Мысль о Люси на миг померкла перед этим сияющим будущим. С этим статусом он сможет… он сможет всё. Запросить её официально. Защитить. Быть с ней, не прячась.       — Я понимаю, Верховный Старейшина Квинтус. Благодарю за доверие. Экипаж?       — С вами будет старший рыцарь Таддеус для поддержки. — На лице Квинтуса мелькнуло что-то, что можно было принять за намёк на понимание. Или на испытание. — Он отлично разбирается в местности. И, как мне кажется, вам есть что доказать… друг другу.       Таддеус. Имя ударило по нервам, как удар током. Старая, глубокая, гноящаяся обида сжала кулаки за его спиной.       — Он будет под моим командованием? — спросил Максимус, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Формально — да. Фактически — наблюдайте друг за другом. Братство ценит и здоровую конкуренцию, и взаимный контроль. Удачи, рыцарь. Вылет через два часа.       Максимус вышел из кабинета, и холодная сталь коридора будто сомкнулась вокруг него. Выбор был сделан. Карьера. Будущее. Их будущее. Люси… она поймёт. Она должна понять. А пока… пока он сделает то, что должен. Как всегда.              

2.

             На борту боевого винтокрыла гудели двигатели, заглушая тиканье счетчиков Гейгера. Максимус сидел напротив Таддеуса, ощущая, как стальная обшивка кресла впитывает холод пустоши, лежащей за иллюминатором. Тот, высокий стройный коротко стриженный шатен с насмешливым прищуром и шрамом через тонко-усатую губу, который всегда казался ухмылкой, небрежно проверял свой лазерный винчестер.       — Ну что, «Золотой мальчик из НКР», — начал Таддеус, не глядя на него, проводя пальцем по прицельной решетке. — Опять в фаворе у самого Квинтуса? Интересно, чем ты ему так услужил в этом дырявом Убежище? Может, не только карты смотрел? — Он бросил многозначительный взгляд, полный старой, застарелой гнили.       Максимус не ответил, уставившись в иллюминатор на проплывающие внизу руины — скелеты зданий и небоскребов, похожие на черные зубы. Но внутри закипало. Каждое слово Таддеуса было ключом, отпирающим потайные ящики в его памяти. Воспоминания нахлынули, неконтролируемые и острые, как осколки битого стекла. Каждое — кирпич в стене его карьеры. И каждый кирпич был пропитан чьей-то болью.              Первый камень в фундаменте — пепел.       Сначала пришёл запах сладковатой гари. До Братства. Городок «Новая Надежда» на самой окраине НКР. Он был сыном механика, учился чинить гидравлику сельскохозяйственных ботов. Казалось, у него было всё: отец, учивший его разбирать двигатели; мать, певшая старые песни; друзья, с которыми они гоняли мяч из обмотанного в тряпки башмака. Беззаботная жизнь, отгороженная от кошмара пустоши крепостной стеной и верой в лучшее. А потом пришли «Ангелы». Элитные десантники на службе у Анклава с опознавательными знаками старого мира ревели в небе, как разгневанные боги. Он, по счастливой случайности оказавшийся у дренажного коллектора, спрятался в трубе, сжимая в руках иконку Всадника Апокалипсиса — семейную реликвию. Сквозь щель он видел, как ярко-белые лучи плазменных винтовок резали сумерки, превращая соседей, друзей, весь его мир — сначала в кричащие силуэты, а потом в дымящиеся тени на стенах и тихие кучи радиоактивного пепла. Он не сражался. Он не кричал. Он закусил губу до крови и ждал, пока рёв двигателей не стихнет, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину. А потом побежал. На север, через выжженную землю, сжимая в кулаке лишь леденящий ужас и одну мысль, выжженную в мозгу: «Чтобы выжить, нужно стать сильнее тех, кто может всё это отнять. Сильнее. Жестче. Холоднее». Этот пепел стал первым, самым нижним кирпичом.              Раствор из грязи и смеха.       Братство приняло его, но не признало. Казармы, десять лет назад. Он — самый младший, самый тощий, с кожей, выделявшей его среди бледных лиц, как клеймо. Таддеус, уже тогда крепкий, уверенный в своей безнаказанности и жестокий, был их негласным главой.       Как-то раз, после изнурительной тренировки, когда каждое движение отзывалось болью, он потянулся к шкафчику за чистым бельём. Тень накрыла его.       — Эй, шоколадный! — голос Таддеуса прозвучал прямо над ухом. — Держи свою чёрную жопу подальше от нашей раковины!       До душа он так и не дошёл. Раздался оглушительный грохот — его шкафчик с треском рухнул на бетонный пол. Личные вещи, немногочисленные и дорогие, рассыпались. А потом на них встали — тяжёлые, грязные ботинки. Он видел, как под грубой подошвой крошится и трескается та самая обгоревшая иконка — последняя ниточка, связывавшая его с «Новой Надеждой».       Потом были «упражнения». Удары телескопической дубинкой по поджилкам, заставляющие его подгибаться.       — Отжимайся, шоколадный! Пока не лопнешь!       Он отжимался, пока мышцы не превращались в дрожащее желе, а в глазах не темнело. Пока не падал лицом в холодную, липкую грязь на полу. А они стояли кругом. И смеялись. Озлобленно, злорадно, от всей души. Этот смех въелся в него глубже синяков. Он не плакал. Он сжимал зубы и копил эту грязь, эту унизительную боль где-то глубоко внутри. Она стала раствором, цементом, который будет скреплять следующие кирпичи.              Кирпич из молчания и краденой силы.       Первая настоящая миссия вне стен. Его прикрепили к паладину Титусу — грубому, вечно недовольному ветерану, который считал, что лучшая мотивация — это пинок под зад. Попали в засаду супермутантов у руин старой автострады. Хаос, крики, рёв орудий. Титус в своей тяжёлой силовой броне принял на себя основную атаку. Очередь крупнокалиберного прошила броню насквозь. Максимус, сам едва уворачиваясь от ответного огня, с нечеловеческим усилием оттащил тяжеленную, дымящуюся груду металла и плоти за обломки бетона.       Внутри расколотой брони клубился пар. Ранение в живот и грудь было ужасающим. Кровь сочилась из-под пластин, из носа, ушей, рта. Её было слишком много. Титус, его лицо, обычно красное от гнева, теперь было серым, хрипел, цепляясь за его предплечье стальной хваткой:       — Шкет… жгут, сука! Выше… дави! Спаси меня! Чего стоишь, тварь конченная?!       И тут Максимус увидел. На груди Титуса, прямо над кровавой дырой, тускло пульсировал синим, призрачным светом экспериментальный энергомодуль для силовой брони. Прототип, о котором ходили легенды. Ценность невероятная. Чистая сила.       Взгляд Максимуса, холодный и расчётливый, встретился с полным животного ужаса и мольбы взглядом паладина. И он… разжал пальцы. Отпустил его руку. Медленно отвернулся. Сел спиной к умирающему, прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить хриплый голос, который сначала умолял, потом проклинал:       — Тварь! Ты… тряпка! Ёбанное тупое чмо! Трусливый выблядок! Ничтожество! Ничего не добьёшься! Слышишь?! Ни-че-го! Трус! Ссыкло вонючее! Предатель!       Проклятья сменились клокотанием, бульканьем, а потом наступила тишина, густая и всепоглощающая. Только тогда он обернулся. Хладнокровно, как механик, отщёлкнул крепления и вынул тёплый, покрытый кровью и сажей, но целый модуль из обмякшего тела. В отчёте он вывел чётким почерком: «Пал в бою с супермутантами, проявив высший героизм. Тело, согласно последней воле, уничтожено напалмом. Жетон прилагаю». Кирпич лёг ровно и прочно. Братство отметило в его досье: «Хладнокровие в экстремальной ситуации».              Кирпич из украденного света.       Убежище 54. Задание: оценить состояние ядерного микрореактора — потенциального источника энергии для будущих аванпостов Братства. Смотритель, пожилая женщина китайских кровей с умными, уставшими глазами, водила его по тёплым, залитым ровным светом залам. В воздухе пахло теплым озоном и влажной землёй гидропоники. Дети, чистые и упитанные, играли под этим искусственным солнцем.       — Он работает без сбоев уже 80 лет, — говорила она с тихой гордостью, поглаживая корпус реактора. — Сердце нашего дома. Без него… без него мы — просто ещё одни голодные рты в темноте.       Он оценил. Сканеры показали: кристалл синтеза в идеальном, почти первозданном состоянии. Чистейшая энергия. Его собственная, новая броня T-60 с тем самым украденным модулем могла бы работать на таком кристалле десятилетиями. Он дождался ночного цикла, когда дежурный клевал носом. Пробрался в сердцевину. Рука в силовой перчатке уверенно извлекла тёплый, мерцающий изнутри кристалл.       Глухой, финальный щелчок. И свет погас. Не постепенно, а разом. Абсолютная, физически давящая темнота обрушилась на убежище. Тишина продержалась одну, растянутую секунду. Потом её разорвал первый, пронзительный детский плач, за которым послышались крики взрослых, полные слепой паники. Он вышел через аварийный шлюз, не оглядываясь на нарастающий хаос за спиной. В отчёте появилась сухая запись: «Объект 54. Техническая неисправность, кристалл синтеза деградировал. Восстановлению не подлежит. Рекомендован к списанию». Ещё один кирпич. Его броня стала поистине непобедимой.              Кирпич из предательства и битого стекла.       И была Дейн. Рыцарь, мулатка с чёрными, тугими кудрями короткой стрижки и улыбкой, которая, казалось, могла растопить лёд в самом холодном сердце. Красивая. Она пришла в его жизнь после эпохи Таддеуса, как глоток чистого воздуха. Добрая, прямая, смотревшая на него не как на «шоколадного» или выскочку, а как на человека. Она подставляла плечо в трудные минуты, делилась пайком, заступалась перед начальством. Было очевидно, что её чувства вышли за рамки товарищества, хоть Кодекс Братства и запрещал подобное. А он… он ценил её. Как ценишь безупречно отточенный, надёжный клинок или ствол. И когда Старейшины решали, кому доверить смертельно опасную разведку в радиоактивные Глубины — ему, подающему надежды, или ей, проверенному бойцу — он принял своё решение. «Так будет лучше. Для моего будущего. Для пользы Братства. Да и для неё самой — она останется жива». Холодная, безупречная логика. Он подсыпал мелкие, острые осколки от разбитой ампулы стимулятора в её прошитый сталью армейский ботинок, пока та крепко спала после ночного дежурства.       Утром, на построении, она сделала первый шаг, вскрикнула — не криком, а коротким, сдавленным звуком удивления и боли — и рухнула, схватившись за ногу. Не могла даже натянуть грубый ботинок на распухшую, иссечённую порезами стопу. Её с позором отстранили от миссии за «преступную небрежность к экипировке». Лицо Дейн, когда на неё смотрели как на неудачницу, было для него больнее любого удара. Но он промолчал. Его отправили вместо неё. Он вернулся героем, с ценными данными и раненной рукой. Она больше никогда не смотрела ему в глаза. А её место в элитном ударном отряде «Молот Паладина», которое прочили ей, в итоге досталось ему. Последний на тот момент кирпич, скреплённый не цементом, а предательством самого близкого человека.              Теперь, в грохоте винтокрыла, он сжимал руки так, что костяшки побелели под кожей. Стена, возведённая вокруг его сердца, была высокой, прочной и неприступной. Он построил её сам, кирпичик за кирпичиком. Ради порядка, которого не было в том горящем городке. Ради будущего, где он будет недосягаем для насмешек, боли и беспомощности. Ради неё, Люси. Для неё он хотел быть не тем испуганным мальчишкой из трубы, не жертвой, а Силой. Непоколебимой скалой. Защитником, который никогда не отступит.       И теперь, ирония судьбы — Таддеус, живое воплощение самого первого, самого унизительного кирпича, сидел напротив. Тот, чей смех когда-то раздавался в казарме, даже не подозревал, какое чудовище он помог выковать.       — Что, язык проглотил? Или в своих геройских фантазиях утонул? — не унимался Таддеус, щёлкая предохранителем.       Максимус медленно перевёл на него взгляд. В его глазах, обычно скрывавших все эмоции, промелькнул тот самый холодный, бездушный блеск — отражение украденного кристалла, потухшего света Убежища 54, немого ужаса в глазах паладина Титуса.       «Смейся пока можешь. Я перестал быть тем, над кем смеются. Я стал тем, кто возводит стены. И ради того, что осталось за моей стеной… я уложу ещё не один кирпич. Если понадобится — и из тебя».       — Готовься к высадке, рыцарь, — наконец сказал Максимус, и его голос был ровным, лишённым даже намёка на колебания. — У нас есть работа. И я намерен её выполнить.              

3.

             Воздух в лаборатории пах порохом, запахом ядерных батарей и тлением плоти, не успевшей разложиться за два столетия. Максимус и Таддеус прошли через лабиринт коридоров, уставленных молчаливой экспозицией из скелетов в застывших халатах. Их путь отмечали выстрелы и короткие, яростные стычки.       «Стрелки» оказались сплоченной организацией наемников, готовых ради цели и крышек порвать любого и насадить на дрын. Их атаки были неожиданно скоординированными. Они использовали ловушки, засады, ослепляющие светошумовые гранаты кустарного производства.       — Слева, за дверью! Трое! — рявкнул Таддеус, короткой очередью лазерного автоматического пистолета, выжигая прицельный глазок в бетоне.       Максимус, действуя как его зеркальное отражение, подавил огневую точку справа, метнув импульсную гранату. Грохот, крики, запах горелой плоти от электричества. Ненависть, кипевшая между ними, странным образом трансформировалась в безжалостную эффективность. Они прикрывали друг другу спины, читали тактику без слов, как два лезвия одного ножа. Это была сила Братства в её чистом виде: дисциплина, подавляющая личное.       Наконец, они ворвались в основной исследовательский зал. Пространство захватывало дух: высокий купол, некогда, должно быть, показывавший голограммы звёздного неба, теперь был тёмным. В центре, на пьедестале, под лучом аварийного освещения, покоился прототип.       «Солнечный Коготь» был красив и ужасен. Он напоминал скорпионий хвост — изогнутая конструкция из матово-черного металла, в сердцевине которой пульсировал кристалл холодного синего света. Энергия от него ощущалась кожей — лёгкое статическое покалывание.       Вокруг зала, за толстыми, помутневшими от времени свинцово-стеклянными панелями, копошились оставшиеся «стрелки». Они не бросались в атаку, а суетились вокруг какой-то примитивной установки с мигающими индикаторами и кучей проводов.       — Цель в зоне видимости, — констатировал Максимус, сканируя помещение. — Очищаем периметр.       — Уже работаю, — проворчал Таддеус, точным выстрелом снимая одного из фанатиков, возившегося с панелью управления. — Чисто. Но что-то меня гложет, Макс.       Он перезарядил карабин, щёлкнув затвором с преувеличенной небрежностью, и повернулся к Максимусу. В его глазах играл знакомый, ядовитый огонёк.       — Слишком уж часто ты пропадал в том дырявом Убежище. Слишком подолгу. И слишком… озабоченно возвращался. Весь в своих мыслях. — Таддеус сделал паузу для усиления эффекта. — Знаешь, сквайр Сид, тот юнец, что был с тобой в тот раз на инспекции… он кое-что проболтался. Про то, как наш железный паладин не сводил глаз с местной дикарки. Дочки смотрителя, кажется?       Холодный ужас, острый как лезвие, пронзил Максимуса. Он знал. Не просто догадывался — знал. Это была не угроза карьере. Это был смертный приговор. Любая интимная связь, даже простой поцелуй, и особенно с «местным» — строжайшее нарушение Кодекса. Это считалось слабостью, ударом по целибату, предательство идеалов Братства. Его ждала бы не просто казнь, а показательный ритуал — расстрел перед строем или сброс в радиоактивную яму. А Люси… даже представить опасно.       — Это просто слухи, Таддеус, — голос Максимуса прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной ком. — Ты всегда любил сраные сплетни.       — О, это не сплетни, — усмехнулся Таддеус, делая шаг ближе. — Это улика. И когда мы вернёмся с этим когтем, я обязательно представлю её Квинтусу. Думаю, ему будет очень интересно узнать о романтических хобби своего «Золотого мальчика». Может, даже откроет в тебе талант дипломата. Посмертно.       В этот момент один из оставшихся «стрелков», спрятавшийся за пультом, с исступлённым криком дёрнул за рычаг.       Раздался нарастающий, зловещий гул, похожий на стон древнего механизма. Из диффузоров под самым куполом, заржавевших и полуразрушенных, с шипением повалил густой, ядовито-зелёный туман. Радиоактивный выброс аварийной системы охлаждения, превращённый наемниками в оружие.       Сигналы дозиметров взревели, разрывая тишину.       — Блять! Укрытие! — крикнул Максимус, инстинктивно отпрыгивая к массивной бетонной колонне, за которой была ниша с аварийным пультом.       Таддеус, находившийся ближе к центру зала, метнулся следом. Но ядовитое облако, тяжёлое и быстрое, накрыло его. Зелёная пелена обволокла его фигуру. Он вскрикнул — коротко, от боли и ужаса — споткнулся о труп «стрелка» и рухнул на колени как раз за стеклянной перегородкой, отделявшей небольшую сервисную нишу от основного пространства. Его броня зашипела, фильтры завыли на пределе, но индикаторы на визоре показывали запредельный уровень радиации даже для такого вида защиты. За стеклом «стрелки» начали корчиться в молчаливых конвульсиях и падать.       Максимус стоял в безопасной нише в своей силовой броне. Его взгляд через стекло встретился с взглядом Таддеуса. В нём не было насмешки. Там была дикая, животная паника, невыносимая боль от ожогов радиации и… пронзительное, кристально чистое понимание. Понимание того, что сейчас может произойти. И кто стоит у пульта.       И время для Максимуса замедлилось.       «Он расскажет, — холодно подумал Максимус, глядя в искажённое ужасом лицо Таддеуса. — Если выживет — расскажет Квинтусу. И тогда всё кончится. Карьера. Свобода. Люси. Всё, ради чего я врал, убивал, притворялся. Нет. Не сегодня».       Он видел не товарища по оружию. Он видел казарменного хама, топчущего его иконку. Он видел угрозу в виде насмешливой ухмылки. Он видел смертельную опасность для него и Люси. И он видел… безупречную, дарованную самой судьбой возможность.       «Ради порядка. Ради будущего. Ради меня и неё».       Спокойно, без тени колебаний, он поднял руку. Перед ним на стене был аварийный пульт. Жёлтые и красные кнопки. Одна, под толстым защитным колпаком, с надписью: «ПОЛНАЯ ГЕРМЕТИЗАЦИЯ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА 1-ГО УРОВНЯ. АКТИВАЦИЯ ПРЕРЫВАЕТ ВСЕ КАНАЛЫ ВЕНТИЛЯЦИИ В ИЗОЛИРУЕМОЙ ЗОНЕ».       Он откинул колпак и нажал.       Раздался оглушительный металлический скрежет. Из потолка и пола с грохотом выдвинулись массивные стальные шторы, намертво изолируя нишу от зала. Шипение поступающего воздуха прекратилось. В зале, заполненном зелёным туманом, воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Таддеуса в шлеме.       Таддеус, давясь радиацией и внезапной нехваткой воздуха, вскочил. Его лицо за забралом было искажено гримасой ужаса и неверия. Он с размаху ударил кулаком по непробиваемому стеклу. БАМ! Стекло даже не дрогнуло.       Воздух кончился не сразу. Сначала просто стало трудно дышать — каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие налились свинцом. Потом лёгкие начали гореть. Таддеус содрал шлем — и зелёный туман ворвался в горло, обжигая изнутри. Мир поплыл, распадаясь на цветные пятна.       — МАКС! — его голос, искажённый связью и паникой, прорвался в общий канал. — МАКСИМУС, КАКОГО ХРЕНА?! ВЫРУБАЙ ЭТО! Я ЖЕ СДОХНУ ТУТ!       Максимус стоял по ту сторону, неподвижно. Он наблюдал.       — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, УБЛЮДОК?! ОТКРОЙ ДВЕРЬ! — БАМ! БАМ! Удары становились слабее. Силовая броня потребляла последний кислород. Таддеус начал биться в конвульсиях, его движения стали судорожными.       Максимус медленно подошёл вплотную к стеклу. Его лицо было каменной маской. Когда их взгляды встретились в последний раз, он нажал кнопку внутренней связи.       — Прости, рыцарь, — сказал он тихо, холодно, с наигранной, почти пасторальной грустью. — Но я не могу позволить тебе сломать меня… как тогда в казарме. Ведь я стал сильнее, прям как ты хотел.       — ТЫ… ПО-ДО-НОК… — прохрипел Таддеус. — ТЫ НИКОГДА… НЕ СТАНЕШЬ… ПАЛАДИНОМ…       Он уже не стучал. Он медленно сползал вниз, хватаясь за стекло дрожащими пальцами.       Максимус не моргнул. Он ждал. Наблюдал, пока последние судорожные вздохи не стихли, а тело не перестало биться. Только тогда он отключил систему герметизации, активировав вытяжные вентиляторы.       Он стоял, глядя на стекло. В отражении он видел своё лицо — спокойное, почти умиротворённое. Как у человека, который только что выиграл партию в шахматы. И это спокойствие пугало его самого. Потому что он не чувствовал ничего. Ни радости. Ни облегчения. Ни даже стыда. Только холодную, пустую тишину там, где раньше билось сердце.       Максимус надел свой шлем, щёлкнул затвором лазерной винтовки и мощным ударом сапога силовой брони вышиб заблокированную дверь ниши.       Он шагнул в зал. Теперь он был тих и мёртв. Ядовитая зелень рассеялась, оставив после себя лишь трупы «стрелков» и одинокую фигуру у стекла. Максимус прошёл мимо Таддеуса, не склонив головы, не посмотрев в лицо. Его шаги гулко отдавались в бетонной гробнице.       Он подошёл к пьедесталу. «Солнечный Коготь» был холодным на ощупь, даже через перчатку. Тяжёлым. Совершенным. Он аккуратно отсоединил его от креплений.       «Не предательство, — думал он, поворачиваясь к выходу, сжимая в руках добычу. — Эволюция. Ты был слабостью из моего прошлого. А я строю будущее. Кирпичик за кирпичиком».       И новый кирпич, тёмный и незыблемый, лёг в стену его души. Теперь в ней была брешь, через которую навсегда ушло последнее, что могло напоминать о совести. Остался только холод. И цель.              Винтокрыл ждал, его турбины проворачивались на холостом ходу. Пилот, видя одинокую фигуру в силовой броне с длинным, сияющим предметом в руках, открыл люк.       — Паладин Максимус? А где рыцарь Таддеус?       — Рыцарь Таддеус пал. Жертва радиационной ловушки «стрелков». Обеспечил мне время для извлечения цели. Погиб как герой Братства.       Он опустился на сиденье, поставив «Солнечный Коготь» рядом. Пилот кивнул, лицо серьёзное. Смерть была частью службы.       Когда винтокрыл оторвался от земли, Максимус наконец снял шлем и выдохнул. В тусклом свете салона его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. В глазах не было ни сожаления, ни триумфа. Была лишь пустота, за которой скрывалась ледяная, незыблемая уверенность. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле иллюминатора. Он видел не убийцу, а старшего паладина, человека, который на шаг приблизился к тому, чтобы никто и никогда не смог диктовать ему условия. Ни Братство. Ни прошлое. Ни даже… чувства.