исцеление

маша знала соню уже несколько лет. они были знакомы с того самого «последнего дела». именно тимофеева примчалась первая, когда вихров тяжело ранил дядю ваню. она была напугана, растеряна, растрепана. она была зла на машу, сильно ругалась, кричала своим командным голосом. грубые фразы, брошенные тогда на чистых эмоциях, долгое время эхом отдавались в мыслях, заставляя снова и снова проживать тот ужасный день. тогда маше ничего не оставалось, кроме как стоять с опущенным глазами и повторять, что она даже не знала, за что тот осужден, она даже подумать не могла, что её «подопытный» не просто знал черкасова, а все эти долгие двадцать лет ненавидел его, и именно упоминание девушкой этой фамилии подтолкнуло вихрова сбежать. сбежать, чтобы отомстить, сбежать, чтобы наконец поставить точку и в своём деле, и в биографии ивана петровича.  она ничего не знала… далее они встречались чаще, машу пригласили консультантом в мур. её, простую девчонку, в милицию. хотя нет, конечно, не простую, она из нии психиатрии, но даже в этом случае взять её на службу — передовое по тем временам решение.  соня стала майором. соня стала руководителем группы. соня стала девушкой виктора. тёплый летний ветерок обдувал её бледное лицо, трепал каштановые короткие волосы. маша сидела на слегка покосившейся обветшалой лавочке на заднем дворе домика черкасова. над головой шелестела цветущая яблоня, коих в саду было очень много. яркие лучи солнца то и дело пробивались сквозь слоистые облака, заставляя девушку щуриться. перед домом раздавались голоса, иван петрович о чем-то бурно спорил с соседом, уже ставшим «другом семьи». сегодня на этой старенькой даче праздник — у тёти риты и дяди вани праздник, годовщина свадьбы — 25 лет. вот и гости уже собираются. после покушения вихрова и ухода на пенсию черкасов закрылся на даче, лишь изредка выходя прогуляться по крохотной деревне. маша бывала тут часто. она стала его главной поддержкой, подолгу разговаривала, оказывала ему ту самую «психологическую помощь», о которой в восьмидесятые никто даже не знал. соня тоже навещала своего дядю. случалось, они пересекались здесь, но никогда не общались, лишь иногда перекидываясь фразами исключительно из приличия. у тимофеевой густые тёмно-каштановые волосы, подстриженные под удлиненное каре и всегда собранные в элегантный низкий хвост, светлые и такие глубокие глаза, длинные ресницы. тонкие пальцы с аккуратным маникюром… она недолюбливала машу, продолжая яростно винить её во всей этой истории, поэтому в их неизбежные пересечения в маленьком домике повисало напряженное молчание, недосказанность. в воздухе витали искры, решительная злость сони, сквозившая в каждом её бытовом слове, в каждом взгляде и движении, резкость, с которой она отвечала, и грустное сожаление и виноватые серые глаза маши, глупая услужливость и неловкие попытки переводить нападки в шутку или закрывать глаза.  лишь после ухода тимофеевой маша закрывалась в дальней маленькой комнате, часами сидела на скрипучей железной кровати с уродливым красным покрывалом, смотря в окно на сад, на шелестевшие яблони, в глазах застывали слёзы, то и дело скатывавшиеся по щекам, обжигая белую кожу, но это был лишь её маленький секрет. в той спальне пахло сыростью и пылью, напротив кровати стоял огромный книжный шкаф во всю стену, навсегда отпечатавшийся в памяти девушки, казалось, она наизусть запомнила расположение книг в нём, которые годами стояли нетронутые.  кто-то легонько коснулся её плеч сзади, мгновенно выведя из мыслей. это были такие уже знакомые тёплые руки сони. она наклонилась, обвивая девушку за шею и прикоснулась бархатными губами к её прохладной щеке, обдавая горячим дыханием. — сонь, ты что делаешь, аккуратнее, — по обыкновению напряглась маша, накрывая ладонью нежную руку на своем плече. это было очень ей свойственно. она была пуглива и стеснялась того, что происходило последние пару месяцев. смущаясь от любого проявления любви в свой адрес, если это происходило не за закрытыми наглухо дверьми. — расслабься, все перед домом, а о-окон в этой стороне не-ет, пора уже запомнить, — с улыбкой прошептала тимофеева на ушко. — что ты такая грустная?  соня стала майором. соня стала руководителем группы. соня стала девушкой виктора… но всего на месяц. не сошлись характерами, как она всем говорила, да и отчасти это действительно было так. виктор — властный серьезный человек, про таких принято говорить —«настоящий мужчина». как же таким может руководить девушка и на работе, и дома, и в постели. а тимофеевой было свойственно «руководить», дома она свое звание тоже не оставляла, классическая история — два сильных человека, два майора просто не смогли ужиться вместе, не смогли найти компромисс даже в бытовых вещах. мужчины не справлялись с этим стальным характером, стержнем, её закалкой, доставшейся от деда-генерала и дяди вани — майора мура, но даже такой девушке хотелось иметь надежный тыл, а не быть вечно на передовой, на фронте, не доказывать кому-то что-то, не соревноваться… возможно, она сама себя так ставила, но в ответ на усталость или, не дай бог, слёзы она часто улавливала пренебрежение в голосе, закатанные глаза и безразличие. соня бесшумно опустилась на лавочку, положив голову на хрупкое левое плечо сидящей рядом маши, та перевела взгляд на тимофееву, мягко улыбнувшись, и приобняла её, как она умела, окутывая всем своим теплом, добротой, будто помещая в безопасный кокон всего лишь одним обыкновенным движением.  с машей всё по-другому. она была абсолютно не таким человеком, не стремилась конкурировать за какую-то власть, за какое-то влияние, она не хотела выяснять, кто главный, это просто было не нужно. оно и понятно, эта девушка не служила столько лет в милиции, не росла в военной среде среди мужчин. она до сих пор просто оставалась маленькой девочкой, которая стесняется всех и вся, даже выступать на публике, боится, кажется, даже собственной тени и просыпается по ночам, нащупав рядом холодную пустую подушку. она прекрасно подходила такой серьезной и властной соне, её можно было оберегать и защищать, чувствовать себя сильной, важной, но при этом любимой и нужной. иметь элементарную возможность просто лежать рядом и плакать, возбужденно или устало рассказывать о своих бесконечных проблемах, чувствуя тепло, её дыхание и робкие еле ощутимые поглаживания по голове, а не выслушивая грубые пренебрежительные нотации или лекции в духе «сама виновата». это именно то, что соня всегда хотела и искала в каждом мужчине, открывая нараспашку свою душу и впуская каждого в сердце, и именно то, что в ней пытались подавлять или игнорировать её избранники.  маша же никогда не знала любви даже родительской. еще будучи ребенком, она отчетливо понимала, что лишняя в этой семье, в этом мире. отец нещадно бил мать с завидным постоянством, по её воспоминаниям, каждые пару дней. этими вечерами девочка предпочитала убегать к бабушке либо прятаться под огромным дубовым столом в большой и такой грязной комнате. позже она сильно винила себя за этот всепоглощающий страх, за то, что в тот вечер также убежала, не помогла, не спасла, не уберегла. отец убил мать в тот вечер, кажется, это был январь. забил до смерти, по обычаю, пьяный. она навсегда запомнила этот отвратительный запах водки, перегара, смешанный с едким дымом сигарет, который всегда стоял в покосившемся доме. которым всегда пахло от отца.  в моменты, когда девушка снова и снова невольно вспоминала эту историю, тимофеева постоянно твердила, что она была ребенком, она ничего не могла сделать, она была не в силах уберечь мать и повлиять на отца, она могла только спасти себя, убежав из этого ужаса как можно дальше, что и сделала в тот вечер, крепко прижимая напуганную и растрепанную девушку к груди и вытирая редкие слёзы, катившиеся из больших и стеклянных в те моменты глаз. детство красной нитью проходило сквозь всю её жизнь, именно эта часть биографии повлияла на желание девушки изучать психологию убийств и привела в нии. да, прошлое напрямую управляло ей, действиями и мыслями, сидело в душе тяжёлым неподъёмным грузом, который с ней навсегда. на переднем дворике возле круглой деревянной беседки, так старательно выкрашенной черкасовым на прошлой неделе в голубой цвет, плавно поднималась лёгкая сизая дымка от только что разожжённого костра. сад постепенно наполнялся древесным ароматом горящих в костре поленьев.  — я не грустная, — хихикнула маша, слегка запрокинув голову и с улыбкой смотря на медленно плывущие в небе облака, — просто задумалась немного… —налетевший порыв ветра вмиг растрепал её тёмные короткие волосы.  — ну как так! — шутливо вздохнув, соня аккуратно заправила прядь за ухо и снова опустила голову ей на плечо. маша принимала тимофееву полностью, со всеми её «майорскими» замашками, взрывным характером, бурными эмоциями, криками, когда на очередном деле что-то не ладилось, позволяла иногда «руководить» собой, понимая, что это сонина суть, какой смысл перевоспитывать… она просто была тем самым надежным тылом, в который тимофеева всегда торопилась вернуться настоящей и живой, без страха, без масок, без необходимости продолжать держать удар. она могла прийти домой любой: злой и заведённой, потому что саблин опять запрещает «копать», уставшей и вымотанной оперативными мероприятиями, расстроенной и слезливой, виктор снова невзначай упомянул, что она какая-то не такая женщина, ведь знала, что с этой девушкой она может поделиться всем, разделить все чувства. соня стала девушкой не виктора, она стала девушкой маши. как так получилось и в какой момент проскользнула искра никто из них не понял. это случилось пару месяцев назад, на работе. всё в жизни сони происходило на работе, либо было с ней связано, её постоянно этим попрекали, но она уже приняла эту установку, правила игры.  это был поздний вечер, кажется, конец апреля. маша задержалась у зины в суд-мед лаборатории, проводя освидетельствование очередного трупа. обстановка, мягко говоря, не располагала к какой-либо беседе, когда тяжелая дверь резко открылась и влетела запыхавшаяся соня, отыскивая на ходу нужную бумагу в целой кипе в руках. — зин, мы сделали запрос по городу насчет похожих трупов, пришел ответ, сейчас я… — не отрывая взгляд от бумажек, выпалила соня. — да, вот, нашла! на сегодня это всё, — наконец, подняв глаза, намереваясь отдать зине лист, она увидела перед собой машу и осеклась. — зина отошла.. вот… —  смущаясь, ответила девушка, — ей всё ещё было неловко говорить с соней, ведь та не производила впечатление дружелюбного человека по отношению к ней, должно быть, так и не забыла тот случай. — я могу ей передать… если хочешь, — тихо проговорила маша, соня же стояла в недоумении ровно напротив неё метрах в пяти. — а знаешь, да. передай, — стальным тоном отрезала тимофеева, смотря ей чётко в глаза ледяным взглядом, и направилась к маше, чтобы отдать бумагу.  каблуки медленно и размеренно чеканили каждый шаг, отражаясь эхом от покрытых белой плиткой стен в мрачной полутьме холодной лаборатории.  на тот момент маша не могла четко ответить на вопрос, нравится ли ей соня. откуда вообще этот вопрос? по меньшей мере, в союзе это было неправильно и постыдно, но она чётко отдавала себе отчет, что помимо страха и стыда теперь чувствует что-то еще, странные смешанные ощущения. но когда это возникло, девушка не понимала, хоть она и была ученым-психиатром, в своей собственной голове разобраться у неё никогда не выходило, да и уже не пыталась.  в этот вечер вся привычная холодность сони и сквозившая отовсюду ненависть куда-то испарились, оставив лишь странную растерянность и долгий взгляд прямо в глаза напротив. в голове мелькнуло то, что она так тщательно скрывала на протяжении многих месяцев. и майор тимофеева оказалась чуть смелее, решительнее, да и была в таком жизненном периоде после болезненного расставания с виктором: всё или ничего. почему, наконец, не заговорить с ней сейчас? надо сказать, тимофеева часто ходила по лезвию. по долгу службы, она часто рисковала всем, и собственная жизнь это не вершина айсберга, ей приходилось ставить на кон и репутацию, и жизнь, и деньги, не всегда собственные, и даже своих близких. соня сделала последний шаг навстречу и оказалась в нескольких сантиметрах от маши, уже слыша её учащенное дыхание, та же спешно опустила глаза и спокойно взяла из рук девушки результаты экспертизы, невзначай докоснувшись до изящных тонких пальцев и задержавшись на них на долю секунды. они некогда ещё не были так близки, соня чувствовала, как разгонялось её сердце, отдававшись глухими ударами в висках. сейчас или никогда. понизив голос, девушка, наконец, выдала: — маш… почему ты не общаешься со мной? — это прозвучало несколько с досадой, слышать такое от сони очень непривычно.  фраза парализовала машу и заставила переспросить. она робко подняла глаза и заглянула в лицо напротив, в глазах тимофеевой читалась лёгкая грусть. девушка хотела было что-то ответить, но вопрос был риторическим, ей показалось, что она не может выдавить ни слова, всё ещё не веря в услышанное.  — а если я сейчас тебя поцелую? — продолжила соня, перейдя на шёпот и продолжая смотреть в большие ошарашенные глаза напротив.                           *  *  *  над головами девушек шелестела листва яблони. редкие лучи солнца, все-таки пробивавшиеся сквозь облака, путались в густой кроне. каштановые волосы обеих слегка раздувались в легких порывах ветерка. на дереве задорно переговаривались воробьи, прыгая с ветки на ветку, мимо пролетел шмель, грозно жужжа. соня подняла ноги и поставила на край лавочки, обняв руками. с машей было так тепло и уютно, ей нравилось даже просто сидеть рядом и молчать. та самая близость, которой у неё никогда не было, которую она отчаянно искала все свои почти четыре десятка и не находила… — знаешь, еще полгода назад я бы всё отдала, чтобы просто сидеть с любимым рядом и молчать. не ругаться, не спорить, не предъявлять что-то… — она осеклась. —за работу, за бардак. — снова пауза. — не так ушел, не так ответила, не тот подвёз… — тимофеева говорила тихо, буквально себе под нос, рассуждая про прошлое, но она знала, что сейчас рядом с ней, наконец, тот человек, которому не всё равно, который слушает и слышит. даже шёпот, иногда тимофеевой казалось, что маша и мысли её прочтёт или поймёт по взгляду, ведь часто они обходились без слов. — хотя подвёз, блин, Лёша. — она взмахнула рукой. — Виктору была нужна не я, он ошибся. Лёше была нужна я. но он не был готов ко мне настоящей, слишком идеализировал… был знаком с образом будто, но совсем не знал меня, — соня с легкой грустью улыбнулась. — ну а Роберту… просто нужна была жена по статусу, красивое приложение к карьере. — язвительно усмехнувшись, величественно закончила она, акцентируя внимание на имени. нет, Роберт определённо превзошёл всех в равнодушии, тщеславии и погони за идеальностью, этот человек давно уже неспособен, пожалуй, ни на какие чувства, такой вывод сделала соня. к дому с гулом подъехала машина. громким хлопком закрылась первая дверь, следом за ней вторая и еще через несколько десятков секунд третья. — деда-а-а! – раздался радостный детский возглас. — славка с семьей приехал, сонь. пойдем? — маша повернула голову налево и посмотрела на лежащую у неё на плече соню, расплываясь в улыбке. — еще минутку, — протянула тимофеева, сильнее прижимаясь к девушке, сидящей рядом.  частенько маша отмечала, какой же у сони красивый голос. поставленный, командный, но при этом такой мягкий, тёплый… она допускала, конечно, мысль, что просто влюблена, поэтому ей нравится буквально всё, но всё же. голос она подметила еще лет пять назад, во время первой, ну или второй встречи. надо сказать, маша действительно безусловно принимала соню, она была готова терпеть все её выходки, но взамен тимофеева щедро благодарила.  машу никто никогда не любил. да и она не позволяла себе кого-то любить. боясь обжечься. боясь полюбить не того. боясь, наконец, повторить судьбу матери. она не понимала, как чувства все-таки овладели ей. каждый вечер соня, возвращаясь с работы, нежно обнимала её со спины, когда та готовила ужин или просто заваривала свой крепкий чай, и шептала, что очень любит её. первое время эти слова буквально лишали дара речи, как тот вопрос в полутёмной лаборатории зимой. удивляли, пугали, вводили в смятение… маша никогда не отвечала, лишь робко «угукала». но соня повторяла, нежно целуя её в щеку или шею. и постепенно девушка свыклась с этим вечерним ритуалом, а еще позже приняла мысль, что достойна любви и, наконец, смогла сама произносить ответ. – ну всё, сонь, пора, – усмехнулась маша, та в ответ чмокнула её в бархатистые губы, и, заливаясь звонким смехом, они направились к переднему дворику дома, в свежевыкрашенную в светло-голубую краску деревянную беседку. собирался шумный семейный праздник.