Бог из вычислительной машины

      Дома спокойно и свежо. Близ гор, которые находятся будто на расстоянии вытянутой руки, воздух необычайно чистый и ароматный. По всей деревне всегда веет небольшим чуть ли не холодком и свежими травами. Разумеется, это можно заметить только в особенно расслабленные деньки, когда никто не разводит костров, не лепит выпечку и не занимается другими шумными, наполненными соответствующими запахами, делами. В общем, редко. Но всё равно это не мешает выходить ночью и полной грудью вдыхать запах свободы, горного ветра и смотреть на яркие и такие близкие звёзды. Ещё по вечерам, ближе к полуночи, почти все ребята собираются, чтобы посидеть вместе на поле. Выходит когда — как: в один вечер можно разжечь подальше от взрослых глаз огромный огонь, через который так весело прыгать или можно зажарить любую имеющуюся при себе еду; в другой — на траву постелить куртки, какие-то старые обрывки ткани, выброшенные ковры, картонки, что получится найти, и подолгу наблюдать за небом под дружные разговоры. И это прекрасно! Лори выходит на такие собрания реже, ведь ему не нравится делить свои чувства с остальными, а вот мне — даже очень. Это же так удивительно, что все вы смотрите на один и тот же вид и ваши чувства гудят в унисон. Они искрятся, плещутся, наполняют до краёв и вырываются в широкой дурацкой улыбке.       Но Лори больше нравится ходить куда-то только со мной. Мы находим уединённые места, порой довольно далеко от деревянных домишек, и подолгу сидим там. Иногда всю ночь, засыпая вместе, иногда лишь час, в особенно хорошие дни, когда дома никого нет. Но обязательно выходим почти каждый день. Впрочем, заняться чем-то ещё просто нет возможности — только гулять и играть с остальными в свободное от дел по хозяйству время. Конкретно у нас почти нет книг. Возможно, лишь что-то, оставшееся от отцовской молодости — старое и потрёпанное, почти совсем непонятное и нечитаемое. Мы с Лори даже не пытаемся заглянуть туда. Когда папа напивается, он кидается и ими тоже, так что брать их в руки лишний раз желания не возникает. И пусть. С Лори нам никогда не скучно или одиноко: у меня всегда есть он, а у него — я.       Но в интересах мы как сходимся, так и расходимся. Вопреки мнению большинства, мы сильно отличаемся друг от друга. Ладно, может, не слишком сильно, но Лори — совершенно другой. Спросите меня и я сразу отвечу, не раздумывая; во-первых — он милее.       Его кожа загорает чуть быстрее моей, потому что нежнее, зато мышцы крепчают гораздо заметнее. Он вытянулся на год раньше, но пальцы на руках едва не короче моих. Ещё Лори болеет всего раз в год, по весне, пока я — стабильно два. Его волосы растут медленнее, но гораздо мягче и гуще по итогу. В целом, его светлый цвет отличается от моего — он слегка темнее. Неострому взгляду не увидеть, но я такое подметил уже давно. В его длинных руках достаточно силы, чтобы защитить нас двоих, но он всё равно боится рисковать намного больше меня, предпочитая вообще не влезать в конфликты. И уверенности у него гораздо меньше, если это не касалось каких-то важных вопросов. Зато искренности в нас одинаково!       Лори удивительный. И я не могу оторвать глаз, когда он сфокусирован на чём-то или рассказывает что-то очень серьёзно, делится новостями или своими размышлениями. Всё кажется неважным, кроме самих нас. И дальше будет точно так же, я уверен, ведь я люблю Лори так сильно, что иногда забываю обо всём остальном. Это может звучать смешно, но это чистая правда. Я люблю Лори. Люблю так, как любят всё живое и неживое, как любит Создатель свои творения. Обожаю всей душой! Мне нравятся каждое его движение и любая эмоция на лице. Нравится, как он молча хмурит брови, прежде чем сказать о своём недовольстве; как два раза быстро промаргивается, когда считает, что момент требует от него полной концентрации; его умение шевелить ушами; способность хрустеть всеми пальцами на руках; его острые щиколотки и худые бёдра; розовеющие быстрее всего при смене температур ключицы; попытки слится с окружением, когда он хочет подольше побыть в том настроении, в котором находится сейчас; феноменальная память на лица. Всё в груди загорается и вспыхивает при одной мысли о нём! Сердце бьётся так, что становится трудно дышать, а всё напряжение спускается тяжестью вниз. Хочется кричать, или петь, или мычать громко — что угодно! Лишь бы облегчить это всепоглощающее чувство внутри. Он такой милый, что хочется прижать его и долго обнимать, чуть ли не до хруста. Особенно в объятиях тело Лори ощущается совершенно на своём месте. Люблю утыкаться в ложбинку между шеей и плечом, чувствуя щекой тепло его кожи. Люблю всего Лори.       А Лори любит всего меня.       Он сам признаётся мне и после этого всё встаёт на свои места. Никогда раньше я не чувствовал себя так хорошо и так уверенно, как в этот момент. Я кидаюсь на Лори, уже не смотря на его напряжённое лицо. Как можно было вообще беспокоиться насчёт взаимности, если для меня всегда существовал лишь он один? Глупый. Едва касаюсь его лица, мягкого и гладкого, вожу пальцами по вискам, иногда щекоча веки одними подушечками, совсем ненавязчиво, и не могу выдавить из себя ни слова. Как он прекрасен! Я прижимаюсь лбом к его лбу и несильно трусь. Его сердце бешенно колотится, хотя, уверен, что моё стучит ни чуть не меньше под футболкой. Заходится вновь и вновь, стоит лишь подумать. Лори необъяснимый, почти непонятный для меня и такой далёкий, но одновременно невозможно знакомый и родной. Пусть я не могу понять его целиком — это не важно. Важно лишь то, что он рядом со мной. Он готов быть со мной и дальше. Разве что-то может быть лучше?       Каждый раз, когда я прошу сказать его, что я ему нравлюсь, он забавно смущается и ещё какое-то время отнекивается, чтобы в итоге всё равно выполнить мою просьбу. Во время поцелуев он сдержан и всё время опасается быть застигнутыми врасплох кем-то. В такие моменты я поддеваю его и пытаюсь заострить внимание исключительно на себе. Ведь, если честно, в глубине души мне так безразличны все, кто могут быть против нас. Пусть смотрят, для меня имеет значение лишь Лори и его спокойствие. И если ему лучше, когда мы прячемся от всех и проявляем свои чувства лишь изредка и вдали от посторонних глаз, я полностью принимаю это, но вечно с этим мириться не собираюсь. Как только вырастем — сбежим. Я устроюсь на хорошую работу и мы с Лори будем жить отдельно! Будем вкусно есть и проводить всё время только так, как нам самим захочется. Брат со мной согласен, но всё равно беспокоится, даже когда всё относительно спокойно. При всех он, скорее, похож на «плохого близнеца». Мы почти не касаемся друг друга и Лори общается очень грубо. Это подходит его роли для окружающих: хмурый и нелюдимый старший брат. Он очень расчётливый и аккуратный, поэтому это нормально. Я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах, но доверяю ему и тоже веду себя с максимальной осторожностью. Но как можно быть «ледышкой», когда он такой милый?!       Хотя поначалу Лори тоже не был таким сдержанным. Хаотичные прикосновения наедине, пощупывания и прикусывания, зализывания и причмокивания. Если рамки и были когда-то, то для нас они сломались тут же под напором из наших похожих пальцев, размазанной слюны, тихих придыханий и взглядов в почти идентичные лица. Так хорошо в раю, созданном нами и только для нас.       Даже сейчас глядя на небо среди поля и друзей, я не могу не думать о Лори. Звёзды яркие и притягательные, но сегодня почему-то кажутся слишком острыми. Что-то тревожное и несвойственное копошится внутри, не оставляя возможности отвлечься. Я хорошо распознаю правду и ложь, может, и тут что-то похожее? Это предчувствие чего-то страшного и это точно связано с моим остроконечным Лори.       Прохладная, не высохшая после недавнего дождя трава щекочет уперевшиеся в неё руки и лежащие ноги. Я быстро поднимаюсь и стремительно вышагиваю вон с поля. Что-то неистово долбится в груди, сдавливая все органы камнем. И ноги сами срываются на бег.       Лори, Лори, Лори…       На улице свежо, но дома горит свет. И это почему-то не успокаивает. Я врываюсь внутрь, вышибая дверь плечом.       — Лори!       Петли отвратительно скрипят и под громкий стук древесины в свете лампы блестит металл.       Глаза ведут кривую линию от лезвия к Лори, уперевшегося в каменную остывшую печку. Вжимающегося так, чтобы слиться с грязной побеленной поверхностью; развёрнутого так, чтобы пропасть между её пыльных сколов. Из левой руки хлещет кровь, измазывая одежду и стекая под босые ноги. Лори сжимает плечо, пытаясь удержать её на месте, но не может. Всё течёт сквозь пальцы. Собственный рот приоткрывается с еле слышным хрипом. Видно только красный. Красное на ногах, яркое и даже внешне пульсирующее, красное на руках, красное на щеках, подбородке, красное на потрёпанной майке, сбоку расплывающийся красный. Бурлящий, текучий, долгий и отвратительный красный.       — Вот и второй.       В голове страшно пищит, будто предупреждение не смотреть. Не поворачивать голову в сторону отца. Не двигать глазными яблоками. Не отрываться от Лори, глядящего с настоящим ужасом. Шея деревенеет и лишь глаза решают скользить. Металл, дерево, рука. Красное. Что-то течёт по щекам.       — Я отрублю ваши сранные головы и поставлю в свинарнике друг напротив друга. Пидорасы.       Каждое слово разрывается в голове старыми, давно забытыми минами.       Я наблюдаю за тем, как огромная рука сжимает черенок топора ещё сильнее. Древесина будто сама взревёт вот-вот под хватом, зашипит, взорвётся. Лезвие накаляется, он видит.       — Думали, никто не узнает?! Я по частям вас на сеновале и оставлю, чтоб сполна хватило. Хорошо, что видел лишь один… А как все узнают… Ничего, ничего. Я вас, сука, вырастил — я вас и зарублю. Сосущихся пидорасов видели… Сыновья! Вы — мясо, вот вы кто!       — Это я, — голос скрипит как старые петли, срывается на высокую ноту из-за слёз, перебивает чужой и уродливый. — Лори… не было. Я. Он тут ни при чём.       Мышцы сокращаются и левый глаз начинает дёргаться. Как давно этого не чувствовалось. Страх, ужас, покорность. Лишь чудо заставляет рот двигаться на фоне всех остальных онемевших мышц. Глазницы сушит, но не сморгнуть. Топор приближается. Переливается золотым от лампы, стекает красным.       — О-отпусти его… Это я… С другим парнем… Да!.. Я— Я люблю его, а ты и Лори… Вы меня не понимаете!       Отвратительная актёрская игра держится на чистом адреналине. Грудь спирает, дышать удаётся через раз. Хочется дёрнуть руками, показать уверенность в своих словах, но пальцы застыли, суставы сковало.       Уши закладывает под низкий, хриплый, отвратительно громкий мужской рёв. Волосы тут же болезненно натягиваются до треска. Рука тянет к полу и сил сопротивляться в окаменевших конечностях нет. Больно.       — Это правда?!       Он обращается к Лори. Красный. Безумный.       Снизу вверх взгляд вновь возвращается к Лори, едва дышащему сквозь дрожащие губы, высохшие и с запёкшейся кровью. Он стоит в ужасе. Ни слова, ни жеста — ничто не выдаёт в нём жизни. Дрожь, растерянность, он постепенно сливается с побелкой. Лори смотрит в глаза, не моргает, как и я сам, плачет.       Все молитвы возносятся к одному: пусть на наш дом прямо сейчас упадёт метеорит. Ровно в отца. Попадёт ровно по красным огромным рукам. Убьёт. Расплющит. Собьёт. Или пусть Лори откроет рот. Умоляю.       Скажи хоть что-то.       Лори молчит.       Скажи.       Пусть Лори молчит.       — …Правда…       От Лори в этом приглушённом звуке только воспоминание.       Секунда надежды сменяется приговором.       — Врёте, сволочи! — вопит палач.       Волосы громко рвутся в кулаке.       — Я убью и тебя, и его, сука! Мне без разницы, кто это был из вас… Сам удушусь на ремне! Но только после вас, пидорасов! Вместо пугала ваши трупы поставлю, а внутренности вороньё сожрёт! Да я сам сожру вас, если будет нужно! А ты смотри! Смотри, как я ему перерублю шею. Твоему братцу-педику… Смотри, я сказал!       На секунду тянущая боль прекращается, рука вместе со светлыми клоками в ней становится дальше. На ватных ногах, не ощущая реальности, получается подорваться и впечататься в рослую искорёженную гневом фигуру. Он лишь отшатывается, но не падает. Под руку попадается старый подсвечник, но им не то, что не удаётся разбить чужую голову, им и царапины не получается нанести — лишь разозлить ещё больше. Это конец.       — Зарублю! Уроды!       Сквозь застывшие слёзы приходится подставлять всё, что есть, чтобы сразу не подохнуть. Пальцы, ладони, предплечья, плечи. Всё горит. Страшно. Красно. Ноги подгибаются под напором из ударов. Лезвие бьёт в деревянный пол, в ухо, снова в дерево, рубит часть волос, пальцы. Как страшно умирать. Как страшно. На секунду всё застывает, словно в замедленной съёмке, и я смотрю на Лори. Тихого, почти опавшего на пол, неотрывно глядящего на отбивающегося меня. На брата, кажущегося ещё меньше в потоке красного. На него, единственного и неповторимого.       Как страшно и одиноко умирать.       Руки и то, что осталось от них, странным образом застывают и неестественно тяжелеют после сильного удара по голове.       Ни рёва, ни тяжёлого дыхания — только писк. И очень мощная пульсация в висках. Или не только в них. Везде. Пульсирует всё и, кроме этого ощущения, все остальные меркнут. Ракурс стремительно меняется, опадая. И только будучи на полу, удаётся заметить, как сильно содрагается тело. Голова, словно у болванчика, перекатывается на месте, мешая сосредоточить взгляд на нечитаемом лице близнеца. Невозможность моргнуть постепенно становится всё более расплывчатой, веки тяжелеют, но закрывать глаза не хочется. Лори. Ещё чуть-чуть, и рука сможет дотянуться до него… Нет, слишком далеко. Лори выживет?       Под натиском крепкой руки и ослабших ног Лори падает на колени. И наконец удаётся разглядеть его раскроенную руку, которую тот прикрывал. Бедный. Может, ему удастся сбежать? Сейчас хочется зацепиться за чужое запястье, за рукоятку, хоть за что-то — замедлить ещё на секунду, не видеть Лори, раскрывшего рот в крике. Или это кажется? Посмотреть подольше. Где мама? Посмотреть. Где Лори?

***

      — Ларри!       Как по команде, разносится где-то рядом. Глаза удаётся открыть с небольшой задержкой, но усталости в них не чувствуется.       Передо мной стоит цветастая угловатая фигура. Неказистый прямой и яркий железный козырёк будто вот-вот уткнётся мне в лоб. Странная цифровая панель перемигивается чёрными и жёлтыми огоньками. Прямоугольные зрачки, напоминающие палочки, носятся по всему периметру моего лица, ища намёк на моё самочувствие. Что за штука? Хочется рассмотреть подробнее. Над козырьком виднеется шестиугольная неоново-жёлтая звезда, почти светящаяся от падающего на неё света. Хотя яркость комнаты оценивается максимум на пятьдесят процентов. Обеспокоенная фигура всё это время напряжённо молчит, не переставая изучать меня в ответ. В голове что-то щёлкает и прежде, чем я успел бы составить какие-либо логические цепочки, с губ срывается тихое:       — Лори?       Брат удивлённо замирает, а затем с громким выдохом кидается ко мне. Разносится глухой стук металла о металл. Лори ничего не говорит, но я чувствую, что он сильнее сжал руки. Как странно. Я не чувствую тепла от него. Я не слышу стука сердца. Стоп, это — Лори?       Когда он отпускает меня, я пытаюсь пошевелить рукой, чтобы коснуться хоть чего-то, но ничего не получается. Чувствую лишь голову, позволяющую осматривать тёмное помещение, осматривать Лори.       — Калибровку скоро закончат. Ты сможешь двигаться.       Его голос звучит твёрдо, тяжело, по-неживому. Словно на старой, повреждённой записи, будто он электронный. В мыслях одновременно укладывается и не укладывается, что робот передо мной — брат.       — Лори, — бездумно вырывается изо рта. — Лори.       Его имя — единственное, что может быть сейчас внятно произнесенно. Оно перекатывается в голове, заземляя после непонятного и долгого пустого сна. По слогам и вместе, быстро и медленно слово из раза в раз отталкивается от полупустых стен. Я звучу не лучше. Голос изменился. Может, это болезнь?       Конструкт откликается и вновь подходит вплотную, до этого успев отойти на несколько шагов. Рука в бордовой перчатке ложится на мою щёку, осторожно поглаживая. Что бы сейчас не изображало моё лицо, Лори чувствовал невыносимую боль.       — Не волнуйся. Теперь всё будет хорошо… Я буду рядом… Я не останусь в стороне…       Непривычный голос Лори становится едва слышимым. Он добавляет вторую руку и сгребает лицо широкими ладонями ближе, прижимаясь своим лбом к моему.       — Всё будет хорошо…       Внутри всё отвечает непоколебимым спокойствием. Ничего не отзывается.

***

      В Старр Парке поначалу было непривычно: шумно, слишком ярко и чрезмерно активно. Однако примириться с новой реальностью для меня оказалось гораздо проще, чем я бы мог раньше представить. Сложная система оптимизации сознания позволяла мне обрабатывать всё происходящее с необычными скоростью и лёгкостью. К тому же, я помнил всё, что было с нами до.       В голове с полным принятием укладывалась наша судьба. Особенно последний день и смерть. Все пережитые чувства и увиденные картины прошлого не бредили сознание, не отзывались неприятными чувствами дискомфорта и тревоги, не воспроизводились во снах. Во-первых, потому, что мы, как роботы, не видели снов вообще. Во-вторых, сна, в классическом понимании, больше не было — лишь временное отключение системы в режиме подзарядки.       Многое поменялось в силу нашего с Лори полного видоизменения. Благодаря мощному алгоритму я сразу узнал, как может действовать любая часть моего тела. И не только моего. Программа, управляющая Лори, была проще; и его, пусть и более автоматизированные, действия также были в моей базе данных. Брат стал теперь неразрывно связан со мной в силу особенностей устройства Старр Парка. Обязательные бои проходили довольно необычно и даже весело, по крайней мере, так казалось. И по какой-то причине Лори не считался самостоятельным бойцом и мог выступать лишь в паре со мной. Мы действовали как слаженный механизм, а потому проблем не возникало. У меня точно.       Адаптация Лори проходила более специфично. Мы много разговаривали. Наши воспоминания совпадали вплоть до последних минут. Лори умер незадолго после меня. Всё-таки отец не пощадил его. Сколько времени прошло с момента нашей смерти до условного «воскрешения» никто не знал. Кто именно нас восстановил — тоже оставалось загадкой. Но это было настоящим чудом и по-другому такое никак было не назвать. Подаренная вторая вечная жизнь в новых неуязвимых для коррозии и старения телах звучала как мечта, особенно в таком свободном месте.       Несмотря на более слабую устойчивость к стрессовым ситуациям, Лори явно раскрепостился. Он был лишён оков, мешающих ему в прошлом, и стал абсолютно «новым» собой. Ни семья, ни друзья, ни обстоятельства больше не мешали ему открыто проявлять свои чувства, в том числе, и ко мне.       Робкие взгляды и касания невзначай заменились точечным дисплеем, направленным исключительно на меня. Его кабели, переходники, датчики, нейропроцессор — всё искрило и регулярно передавало мне цифровые сигналы об истинных чувствах хозяина. Новое тело и приобретённые вместе с ним новые возможности открывали перед ним абсолютно неизведанные раньше горизонты. Лори вёл активную игру, отметая прежние осторожность и страх. Обычная работа также не казалась ему чем-то унылым: любое занятие в Парке приносило исключительные положительные «эмоции», если это ещё можно было так назвать. Работа давала чувство значимости и важности, а, хоть и туманное, вечное будущее не пугало, не вынуждало задаваться вопросами: «как быть дальше?», «что с нами будет?».       Лори замыкало при любой близости. Высокотехнологичное тело не давало реальных ощущений и все данные о прикосновениях складывались из логических цепочек и полного комплекта знаний о компонентах любого из предметов. Поэтому Лори ощущался как экзоскелет, актуаторы и эластичный полимер. Но его мироощущение сильно отличалось от моего, и там, где сейчас я был бессилен, он преуспевал. Например, в плане этих «эмоций».       Он часто осматривал мою голову, трогал лицевую пластину и пристально наблюдал, не считывая никаких данных, не получая никаких сигналов с моих датчиков. Вместо удлинённого провода для синхронизации базы данных предпочитал классические объятия, касания в области нагрудника, скольжения вдоль корпуса, обвод шарниров и спуск к тщательно напечатанным деталям в формате остроконечных фигур. Лори не мог отрыть рта, но его динамики регулярно повторяли то, что при человеческой жизни сказать вслух считалось невозможным. Я надиктовывал ему ответное послание в формате двоичного кода, приспосабливаясь к функциям механического тела.       Лори сильно изменился. Как и я. Но несмотря на это мы оставались «собой». Вместе мы весело и насыщенно проводили свои новые будни. Познакомились со множеством новых людей. Изучали абсолютно не изведанные раньше области знаний. Но что-то подсказывало мне о непонимании. Между нами двумя замечалось намного больше различий. Куда быстрее я понял, что новая жизнь не имеет ничего общего с прошлой. Принятия тела было мало — важно осознать его и приспособиться. Но среди всех протоколов и правил эксплуатации не было ни намёка на чувства. Что тогда было с Лори? Что было со мной?       Он любил меня, я любил его. Мы любили друг друга.       Я люблю?       Благодаря возможности анализировать множество факторов система вычислила, что я люблю его.

***

      Свет в мастерской был приглушён практически до нулевого значения. Лампы в обычное время были ни к чему. Мощности лицевого дисплея хватало для того, чтобы прекрасно видеть всё, что находится перед тобой. А при желании можно было переключиться на ночной режим и обходится лишь инфракрасным спектром света.       Вокруг лежали разные части тела для Лори. Начиная от базовых шарниров и подшипников, заканчивая полноценными вариациями его корпуса, сделанными на случай полной поломки. В Старр Парке невозможно было умереть и сознание Лори каждый раз перезагружалось с ужасающей скоростью на любом новом подходящем оборудовании. Даже ему нужен был «отдых» для полного обновления всех систем, проверки на вирусы и восстановления группы охлаждающих механизмов от перегрева.       Я подхожу ближе к «настоящему», единственному действующему сейчас, Лори. В спящем режиме он выглядел как любая другая его модель, но я всегда мог определить, какой Лори активен сейчас. Даже если восстанавлением занимался кто-то иной.       Он стоит идеально ровно на зарядной станции. Провода за его спиной иногда перемигиваются своими цветами, секундно озаряя область позади. У него нет бровей, которые бы хмурились из-за страшного сна, нет носа, которым бы он сопел от усталости, нет рта, из которого стекала бы слюна. Его модель состоит из отражающих пластин, имитирующих всё это для видимости. И это нормально. Точнее, это никак. Сухой факт — и всё.       Я касаюсь держащейся на магнитной тяге головы. Обвожу руками острый контур его запчастей и без особых усилий снимаю с поля, беря её полностью в свои ладони. Без плоти и крови, даже оторванная от тела, она не мешает его функционалу — процессор внутри еле слышно гудит. Я не чувствую тепла от кожи или пульсации артерий, но считываю его показатели и это говорит мне намного больше. Вернее, сообщает мне то, что я должен знать.       Лори сожалеет. Это обычное умозаключение, составленное в ходе длительного наблюдения за его параметрами и данными кода. Сожалеет с момента включения о том времени, пока мы были людьми. Сожалеет, что не отдавался тем моментам полностью; не ценил время наедине так, как мог бы; забивал мысли ерундой, которая оказалась бесполезной, ведь мы всё равно умерли. Больше всего сожалеет, разумеется, о том, что оставил меня. Не поддержал, не сказал отцу, что он тоже участвовал. Напоследок не держал мою остывающую руку и не сказал самого главного. Сожалеет, что зацепился за ложную надежду жить даже без меня. За последнее — больше всего. Любой его выход на поле сопровождается одной единственной целью — обеспечить мою сохранность. Это идёт не от программы и установки на то, что лишь я могу считаться победителем боя, а его участие — лишь использование дополнительного оборудования — он действительно обеспокоен моей безопасностью. Ни я, ни он не можем больше умереть — это простая аксиома, но у Лори всё равно присутствует этот страх. Страх не своей, а исключительно моей гибели, отключения всех процессов в механизме навсегда; что однажды моя лицевая пластина не зажжётся после технического обслуживания, что больше не будет никакой вариации «меня».       Моя программа устроена не намного сложнее, чем программа Лори, но этого достаточно, чтобы здоровый рационализм побеждал присущие человеку нежелательные факторы. Я остаюсь спокойным и позитивным, таким, каким установлено, смотрящим на вещи с высоты своего скрипта, а Лори всё ещё был человечен. Его показатели оставались в покое только рядом со мной, он продолжал совершать действия, характерные людям — касания, жесты, намёки. Прошлая жизнь была для него бременем в настоящей и одновременно незаменимым опытом. Я помню это время ни на бит хуже, но всё это для меня лишь один из блоков в структуре карты памяти.       Глаза скользят по цветным свеже отшлифованным деталям головы. Отполированный острый козырёк, динамики с новым укреплённым корпусом наушников, недавно доставленный плафон из ударопрочного оптического карбоната, на нём звезда, ни яркая, ни далёкая — показывающая лишь принадлежность к правоохранительной организации Парка. Любая деталь была понятна вплоть до процентного содержания компонентов, из которых она была сделана. На задней части головы в отдельном отсеке находится практически «ключ» от активации. Исключи переключатель и цепь уже не замкнётся, механизм не заработает, Лори, быть может, не «возродится» дольше обычного. Всё просто и кристально понятно, разложенно на схемах и диаграммах, на панелях и экранах, проверяемо с помощью датчиков и измерительных приборов.       Слышится лишь глухой стук наших пластин, когда я прижимаю его обесточенную часть к себе.       Уже заложенное во мне чёткое осознание того, что Лори для меня крайне важен, не выходило за рамки привычных команд и указаний. Оно «ощущалось» также, хотя вообще высказывание о «чувствах» разумных конструктов — иррационально. Я нахожу Лори с помощью своих сенсоров, измеряю его показатели в бою в целях проверки работоспособности, слежу за ними, как и за своими. Я действую в соответствии с прописанными и установленными правилами и командами; все мои взаимодействия во внешнем мире с другими обитателями Парка продиктованы ими же; спектр моих эмоций заранее воспроизведён и загружен в систему. Я не испытываю физических трудностей и прекрасно знаю значение допустимых нагрузок на свой корпус, знаю точную возможную длину растяжки подвижных частей двигательного аппарата. В мою базу данных входят все расчёты для нашей с Лори сборки и я в идеале могу воспроизвести любого из нас. А слева, там, где было сердце, теперь целый набор материалов. Вместо первичного уязвимого кожного слоя установлена ярко выкрашенная пластина из ударопрочного инженерного термопласта. Под ней основной набор кабелей и важных систем механизмов защищает обтянутая особым силиконовым термопластичным эластомером сложная панель из композитных материалов на основе углеволокна. И среди всего этого совершенно нет места для сердца.       Мне дорого место в Старр Парке, дорога моя работа, дороги бои. Дорог и Лори.       Но я знаю, что это обусловлено действующим алгоритмом.