Пепел и выбор

Она пришла в себя от запаха. Тонкого, цветочного, с нотками мирры — именно так пахли её простыни в юности, когда служанки ещё вымачивали их в лавандовой воде. Последнее, что помнила Рейнира — это смрад горелой плоти, крики обезумевшей Алисенты и ледяное прикосновение стали к горлу. А теперь — мягкий шёлк, солнечный зайчик на потолке и далёкий гомон чаек за окном. Она села в постели, судорожно ощупывая собственное тело. Руки — гладкие, без шрамов от когтей Мелейса. Живот — плоский, не распухший от очередной мучительной беременности. Она кинулась к полированному серебряному зеркалу. Оттуда на неё смотрела девочка лет пятнадцати-шестнадцати: бледное лицо, обрамлённое серебряными косами, глаза фиалковые, но не те — горячечные, безумные, какими они стали под конец войны, а ясные, хотя и наполненные такой тоской, что служанка, вошедшая с кувшином воды, попятилась. — Госпожа, что с вами? — пискнула девушка. Рейнира перевела на неё взгляд. Элинора, — всплыло имя. — Она умрёт от лихорадки через три года, я помню. — Оставь меня, — голос дрогнул, но в нём звучал стальной стержень, которого раньше не было. — И пришли моего отца. Сейчас же. Оставшись одна, Рейнира без сил сползла по стене. Она не плакала. Слёзы кончились там, в прошлом, когда она держала на руках остывшее тело Люка. Теперь внутри зияла огромная чёрная дыра, и только одна мысль билась в ней, как пойманная птица: Зачем? Зачем меня вернули, если я уже мертва душой? Но где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, затеплилась злость. Нет, не злость — холодная, расчётливая ярость. Она вспомнила всё: унижение, когда Алисента в зелёном платье встала на её свадьбе; насмешливые взгляды лордов, обсуждавших её «распутство»; и, главное, безвольное лицо отца, который позволял этим шакалам раздирать её на части. Я не буду сражаться за трон. Я вообще ни за что не буду сражаться. Я буду жить. Визерис вошёл, прихрамывая сильнее обычного. Болезнь уже начала точить его изнутри, но он ещё держался, скрывая гниющие пальцы в перчатках. Увидев дочь, он попытался улыбнуться привычной снисходительной улыбкой. — Дитя моё, мне сказали, ты... — Сядь, отец, — перебила Рейнира. Она не встала, не сделала реверанса. Она сидела в кресле, поджав ноги, глядя на него так, словно видела насквозь, до самых костей. Визерис опешил от такого тона, но сел напротив. Его глаза обеспокоенно забегали. — Ты больна? — спросил он. — Была. Долго, — она криво усмехнулась. — Но теперь я здорова. И я хочу сказать тебе то, что никогда не говорила. Ты выслушаешь меня до конца. Если прервёшь — я уеду на Драконий Камень и ты меня больше никогда не увидишь. Я не шучу. Визерис попытался возмутиться, но, встретив её взгляд, осекся. В этом взгляде была тысячелетняя усталость, которую невозможно подделать. — Говори, — тихо разрешил он. — Ты слабый король, — начала Рейнира безжалостно. — Самый слабый из всех Таргариенов. Не потому, что у тебя нет дракона или меча. А потому что у тебя нет воли. Ты всю жизнь боишься принимать решения, которые могут кого-то расстроить, и в итоге принимаешь решения, которые уничтожают всех. Она подалась вперёд, и он инстинктивно вжался в спинку стула. — Ты позволил Отто Хайтауэру стать твоей правой рукой. Ты знаешь, что он тебя не уважает? Ты для него лишь мост к тому, чтобы его кровь села на Железный Трон. Он годами вплетал свою паутину, а ты только хлопал ресницами. Каждый раз, когда он говорил: "Ваша светлость, это ради блага королевства", — он врал. Ему плевать на королевство. Ему плевать даже на дочь. Ему важен только трон. — Рейнира, Отто верой и правдой служил мне много лет... — начал было Визерис, но она перебила его с ледяным спокойствием. — Он продал тебе свою дочь, как кобылу, чтобы ты родил мальчика. И ты купился. Ты выгнал Деймона, который, при всех его пороках, был честен хотя бы в своей жадности, и привёл в дом змею. Алисента не любит меня. Она никогда не была моей подругой. Она ждала момента, чтобы вонзить нож в спину. И ты сделал её королевой и дал ей семерых детей, чтобы они могли претендовать на моё рождение! — Я хотел сына! — воскликнул Визерис, и его голос сорвался на крик. — Я должен был исполнить пророчество! Я должен был родить Принца, что был обещан! Это наш долг! Рейнира расхохоталась — горько, страшно. — Пророчество? — переспросила она. — Ты исказил его в своём больном воображении. Эйгон Завоеватель видел тьму, идущую с Севера. Он не говорил, что принцем будет непременно мальчик! Он говорил о драконьей крови. Но ты был так одержим идеей родить сына, что забыл о дочери. Ты убил мою мать, отец. Не повитухи. Не её слабое здоровье. Твоя одержимость! Ты снова и снова заставлял её ложиться на ложе, зная, что каждые роды могут стать для неё последними. Ради кого? Ради пустого звука? Визерис схватился за грудь. Его лицо покрылось красными пятнами, из уголка глаз побежали слёзы. Он зарыдал — мелко, по-старчески, засопел, как обиженный ребёнок. — Я хотел, как лучше... — прошептал он. — Знаю, — голос Рейниры смягчился на мгновение, но в нём всё ещё звучала сталь. — Именно это и делает тебя таким опасным. Ты хотел, как лучше, но твоя слабость породила монстров. Отто, Алисента, Кристон Кол — они все пляшут вокруг тебя, и ты разрешаешь им. Из-за твоей трусости, из-за того, что ты боишься обвинить Отто в лицо, династия Таргариенов сгинет в пламени. Сыновья будут убивать сыновей. Драконы будут драться с драконами. И всё это начнётся сразу после твоей смерти. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на столе умирает свеча, шипя в лужице воска. Визерис поднял на неё заплаканные глаза и спросил тихо: — Откуда ты это знаешь, дочь? Рейнира долго смотрела на него. И затем сказала ту же фразу, что сказал он ей когда-то, в прошлой жизни, на Драконьем Камне: — Я видела это во сне. Таким же огнём, как наши предки. Это не просто видение, отец. Это то, что случится, если ты не перестанешь быть марионеткой. Она замолчала, давая ему переварить услышанное. Затем подошла к нему, присела на корточки и взяла его руки — те самые, больные, скрытые перчатками. — Ещё не поздно, — сказала она совсем тихо. — Ты можешь всё изменить. Прямо сейчас. Останови Отто. Отправь его обратно в Старомест. Останови свою жену, пока она не вырастила из своих детей новую армию. Останови коронацию Эйгона, пока на неё не пролилась первая кровь. Сделай это ради меня. Ради матери. Ради того, что осталось от нашей семьи. Визерис накрыл её ладони своими, и на миг Рейнире показалось, что она снова маленькая девочка, которую он сажал к себе на колени и рассказывал о Старой Валирии. — А ты... — прохрипел он. — Ты всё ещё хочешь быть наследницей? Рейнира поднялась и отошла к окну. Спиной к нему она сказала то, что он не ожидал услышать: — Нет. Я отказываюсь от трона. Я отдаю его Деймону. — Что?! — Визерис вскочил, забыв о боли. — Деймону?! Он же… — Он же чудовище? — обернулась Рейнира. — Да. Но он — наше чудовище. Он жесток, но он честен. Он никогда не делает вид, что действует ради всеобщего блага. Он ненавидит Отто так же сильно, как и я. Он не позволит Хайтауэрам сидеть на нашем месте. И знаешь, что самое главное, отец? Его никто не сможет контролировать. Он опасен — значит, он один способен удержать эту банду шакалов в узде. А я... я устала быть фигурой в чужой игре. Я хочу жить. Деймон ворвался в её покои на следующее утро, когда Рейнира пила чай на балконе, глядя на Чёрноводную. Он был взбешён, растрёпан, глаза горели неистовым огнём. За ним вился запах серы и моря — он только что прилетел на Караксесе из Долины. — Вся Гавань судачит о том, что ты рехнулась! — рявкнул он с порога, даже не поздоровавшись. — Говорят, ты швырнула трон мне под ноги, как старую тряпку! Или это шутка? Или очередная твоя игра, племянница? Рейнира медленно поставила чашку и обернулась к нему. Деймон замер. Он ждал привычного: детской обиды, вспышки гнева, мольбы о защите. Но перед ним стояла чужая женщина. Её поза была расслабленной, но в ней чувствовалась сила. И в глазах — та пустота, которую он видел только у старых воинов, потерявших всё. — Не шутка, — сказала она ровно. — И не игра. Забирай. Трон твой. Поздравляю, дядя. Ты получил то, о чём всегда мечтал. Это прозвучало как пощёчина. Деймон не любил, когда его желания преподносили как должное. Он хотел трон, но он хотел взять его сам, силой, отобрав у неё, у отца, у кого угодно. А она просто отдала. Как надоевшую игрушку. — Я не возьму его у тебя! — прорычал он, шагнув вперёд. — Ты думаешь, я нищий, чтобы подбирать оброненные монеты? — А я и не предлагаю тебе милостыню, — Рейнира усмехнулась, скрестив руки на груди. — Я предлагаю тебе ответственность. Если ты откажешься, трон возьмёт Эйгон — тупой, высокомерный мальчишка, который развалит королевство быстрее, чем отец его построил. Если возьмёшь ты — у нас есть шанс. Решай. Деймон прищурился. Он подошёл почти вплотную. От него пахло жаром и потом. Он хотел запугать её, сломать эту маску ледяного спокойствия, но она стояла, и даже её пульс на шее бился ровно. — Что с тобой случилось там, в этой твоей голове, Рейнира? — прошептал он, почти касаясь губами её виска. — Кто тебя так сломал? Я? Она чуть заметно дрогнула. Это слово — сломала — попало в самое сердце. Но она не отвела взгляд. — Ты, — сказала она. — Но не только. Мы все. Война. Трон. То, что мы стали монстрами, думая, что спасаем мир. Я там была, Деймон. Я видела, как наши дети умирают. Люк — в небе, его пожирает Эймонд и Вхагар. Джоффри — в бою, раздавленный лошадью. Моя маленькая Висенья — в колыбели, от лихорадки, потому что некому было принести ей лекарство, пока мы резали друг друга за кусок железа. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я больше никогда не хочу этого. Никогда. Если бы ты знал, каково это — смотреть в глаза матери Алисенте и видеть в них только ненависть, хотя когда-то мы были сёстрами... Если бы ты знал, каково это — отдать приказ убить собственного брата Эйгона, чтобы потом понять, что победа не стоит и капли той крови. Я сыта по горло. Я хочу тишины. Травам, ветру, чтоб подо мной был не трон, а мягкая земля. Деймон слушал. Впервые в жизни он молчал так долго. А затем он сделал то, чего от него никто не ожидал. Он опустился на одно колено. Медленно, почти церемониально. Взял в ладони её ледяную руку и прижался лбом к её костяшкам. — В этой жизни этого не будет, — сказал он глухо. — Я клянусь тебе Караксесом. Я не позволю им тронуть тебя. Я убью Отто, убью Кристона, придушу Алисенту в её собственных покоях, если она посмотрит на тебя косо. Но я... я не знаю, как мне жить, если ты не будешь смотреть на меня. Не как на дядю, не как на претендента. А как на мужчину, который спас тебя. Дай мне шанс заслужить это. Рейнира смотрела на его серебряную макушку, и в груди разливалось странное тепло. Она знала его слишком хорошо. Знать, как сильно его эго могло ранить. Но она видела в его позе то, чего раньше не замечала — искреннее отчаяние. Она была для него единственной, кто могла составить ему пару на равных, и он это наконец осознал. — Ты не спасаешь меня, Деймон, — сказала она, чуть сжимая его пальцы. — Я спасаю себя сама. Но если ты хочешь быть рядом... ты будешь не моим командиром и не моим соперником. Ты будешь моим мужчиной. Только тогда, когда перестанешь видеть во мне трофей. Если сможешь — вставай. Он поднял на неё взгляд — наглый, дьявольский, но в глубине его глаз дрожала такая острая нежность, что Рейнира почти поверила. — Я умею ждать, — прошептал он. — Но я буду рядом. Каждый день. Каждый час. Я буду доказывать тебе, что ты не ошиблась. Даже если мне потребуется на это вся моя жизнь. Он встал и, не спрашивая разрешения, сел на пол рядом с её креслом, положив голову ей на колени. Это было дико, нелепо для принца крови — сидеть у ног женщины, как пёс. Но именно это действие было самым красноречивым. Он проигрывал эту битву и сдавался. Добровольно. Рейнира медленно провела рукой по его волосам, чувствуя, как он выдыхает, расслабляясь под её ладонью. Она не любила его сейчас — нет. Любовь умерла вместе с её детьми. Но она чувствовала что-то большее, чем просто симпатию. Она чувствовала странное, пугающее спокойствие. Впервые за долгие годы она не была одна. На следующий день состоялся малый совет. Визерис, бледный как полотно, сидел на троне, и впервые за много лет его голос прозвучал твёрдо, когда он объявил: — Десница Отто Хайтауэр смещён со своего поста за измену и распространение ложных слухов. Ему предписано покинуть столицу в течение трёх дней. Отто застыл с каменным лицом. Алисента, стоящая рядом, побледнела так, что стала почти прозрачной. Кристон Кол сжал эфес меча, но не посмел двинуться — Деймон стоял рядом с Рейнирой, и его рука лежала на рукояти Тёмной Сестры, пальцы нервно постукивали по стали. — Это неслыханно! — воскликнула Алисента. — Мой отец верой и правдой... — Молчи, жена, — прервал её Визерис с неожиданной жёсткостью. — Я слишком долго верил тебе и твоему отцу. Я больше не буду слеп. Моя дочь открыла мне глаза. — Он перевёл взгляд на Отто. — Ты думал, я ничего не замечал? Твои интриги, твои намёки королю, твоя дочь, которая подливала масло в огонь, чтобы поссорить меня с братом? Убирайся с глаз моих, пока я не приказал отрубить тебе голову. Отто поклонился — без страха, с ледяной злобой в глазах — и вышел. Следом за ним, выбежала Алисента, пытаясь сохранить достоинство, но в её походке чувствовалась паника. Рейнира стояла в стороне, безучастная к драме. Она смотрела на отца, и впервые видела в нём не жалкого старика, а человека, который наконец проснулся. Поздно, слишком поздно — но хоть так. Деймон наклонился к её уху и прошептал: — Это только начало, принцесса. Ты уверена, что хочешь отдать мне трон? Он твой по праву. — Не хочу, — ответила она, не поворачивая головы. — Я хочу на Драконий Камень. Чтобы там пахло серой и морем. Чтобы я могла летать, когда захочу, и никого не спрашивать разрешения. И чтобы ты летал рядом. Если хочешь. Деймон улыбнулся — той самой хищной улыбкой, которая сводила с ума пол-Вестероса, но в этот раз в ней не было превосходства. Было обещание. — Я полечу за тобой хоть на край света, Рейнира. Ты только дай знак. Прошёл месяц. Рейнира сидела на утёсе Драконьего Камня, болтая ногами над пропастью. Внизу плескалось море, а на горизонте вставало солнце, окрашивая воду в кроваво-алый цвет. Рядом, поджав под себя ноги, сидел Деймон. Он не пытался её коснуться — просто сидел, деля с ней тишину. Она думала о том, как сильно изменилась её жизнь. Визерис отправил Отто, Алисента заперлась в своих покоях и больше не появлялась при дворе. Эйгон, Эймонд и Хелена — всё ещё были там, но без отравы Отто они казались просто детьми. Разве что Эймонд был зол и смотрел на неё с плохо скрываемой ненавистью, но без поддержки матери и деда он был бессилен. Деймон принял титул наследника без особой радости — он понял, что корона сама по себе не приносит счастья. Ему нужна была она. И он часами сидел с ней на утёсе, слушал её рассказы о травах, о книгах, о небе. Он учился её слушать. Это было сложнее, чем сражаться с войском. — О чём ты думаешь? — спросил он, когда солнце уже поднялось выше. Рейнира посмотрела на свои руки — чистые, без мозолей от меча, без крови под ногтями. — Я думаю о том, что я выбрала себя, — сказала она тихо. — Впервые в жизни. Я не хочу быть матерью династии, не хочу быть героиней пророчеств, не хочу быть жертвой. Я хочу просто быть. Дышать. Чувствовать. И знать, что завтра никто из моих детей не умрёт за чужую глупость. Она повернулась к Деймону и впервые за месяц улыбнулась — тепло, почти по-юношески. — Спасибо, что пошёл за мной. Деймон взял её руку, поднёс к губам и поцеловал — легко, почти благоговейно. — Я буду завоёвывать тебя каждый день, — сказал он. — Сегодня — вот так. Завтра — принесу тебе цветы, которые растут только на Скалах. Послезавтра — спою тебе песню, если ты обещаешь не смеяться. — Я буду смеяться, — предупредила она. — Тогда я умру от счастья, — усмехнулся он. Они замолчали, глядя на море. Рейнира знала, что впереди ещё много работы. Нужно было вернуть Деймона в политическое русло, не дать Алисенте поднять голову, сделать так, чтобы Эйгон не стал орудием в чужих руках. Но сейчас, на этом утёсе, с этим странным, опасным мужчиной у её ног, она чувствовала покой. Прошлая жизнь была адом. Эта была — её жизнью. И она собиралась прожить её так, как хотела. Без короны. Без войны. Без чёрной, липкой лжи, что веками струилась по стенам Красного замка. Она выбрала себя. И это был лучший выбор в её жизни.