Ночь на крыше

Трейлер Астон Мартин был припаркован в тени трибун – Оливер угнал его не в буквальном смысле, конечно, просто взял ключи у механиков, пока те разбирали боксы после гонки. Старший инженер, проходя мимо, только вздохнул и пробормотал что-то про «молодёжь с нездоровым интересом к чужой технике», но останавливать не стал – в конце концов, после такого Гран-при всем было плевать. — Нас ведь не посадят? — спросил Кими, но уже карабкался по пожарной лестнице на крышу паддок-билдинга, цепляясь кроссовками за металлические перекладины. Лестница предательски дребезжала, и каждый шаг отдавался эхом в узком пролёте. — За что? — фыркнул Олли снизу, с эстетическим удовольствием наблюдая за тем, как Кими переставляет ноги. — За незаконное проникновение на крышу с целью полюбоваться закатом? Макс в прошлом году угнал машину у Феррари, конечно, Шарль сам дал ему ключи, но это не меняет факта, что ничего не было. — Макс – трёхкратный чемпион мира, ему можно. — А мы – будущее этого спорта. Тоже можно. К тому же, — Олли понизил голос до заговорщицкого шёпота, — я знаю код от замка на люке. Ландо как-то проболтался, что у них тут традиция: после итальянского этапа новички академии обязательно должны встретить закат на крыше. Проверка на прочность. — Ландо гоняется за Макларен, а не за Феррари, — резонно заметил Кими, но лезть не перестал. — Значит, он знает код от всех замков. Это Ландо. Крыша встретила их нагретым за день бетоном и ветром, который на высоте всегда злее, – он трепал волосы, забирался под воротники, пах пылью, разогретым асфальтом и чем-то сладковатым, кажется, цветущими где-то за пределами автодрома акациями. Где-то внизу перемигивались огни, суетились последние грузовики команд, гудел погрузчик, увозящий стопку отработанных шин, – звуки долетали приглушёнными, как сквозь вату, – а солнце садилось прямо за поворотом «Параболика», окрашивая небо слоями: у горизонта густо-абрикосовый, выше – сиреневый, разбавленный золотой пылью, и совсем наверху – глубокий, предночной ультрамарин, в котором уже угадывались первые, ещё робкие звёзды. Кими сел на край, свесив ноги в пропасть, и Олли устроился рядом – плечом к плечу, но с той осторожной дистанцией в пару сантиметров, которая почему-то ощущалась острее, чем если бы они соприкасались. Это были самые громкие два сантиметра в его жизни: каждый нерв в теле, казалось, гудел, настроенный на волну чужого присутствия. — Замёрз? — спросил Олли через какое-то время, заметив, как Кими мелко подрагивает, кутаясь в свою слишком тонкую ветровку. После заката весенний воздух стремительно остывал, с равнины потянуло сыростью. — Нормально. — Ага, «нормально», а зубы стучат, как карбоновая подвеска по поребрику. Врёшь и не краснеешь, Антонелли. Олли стянул с себя серую толстовку с надписью «С любовью Феррари» — затёртую, мягкую, с нитками, выбившимися на манжетах, пахнущую гелем для душа и чем-то ещё, чему Кими не мог подобрать название, – чем-то тёплым, живым, самим Олли. Протянул молча, и в этом жесте не было ни бравады, ни расчёта – только простая, обезоруживающая забота, от которой Кими всегда терялся. — Я не могу, ты же тоже… — Бери, Антонелли. Я живучий. У меня, знаешь ли, температура тела как у небольшого ядерного реактора. Спроси любого, кто со мной в одной комнате спал. — Я с тобой в одной комнате не спал, — вырвалось у Кими раньше, чем он успел подумать, и фраза повисла в воздухе двусмысленностью, от которой уши моментально загорелись. — Пока что, — тихо ответил Олли, и было в его голосе что-то такое, отчего Кими поспешно схватил толстовку и натянул через голову, чтобы спрятать лицо. Рукава оказались длинноваты – Олли был чуть выше и шире в плечах, – и он смешно высунул из манжет только кончики пальцев. Ткань ещё хранила чужое тепло, и это было сродни объятию – осторожному, ненавязчивому, но ощутимому всей кожей. Олли, глядя на эту картину – Кими в его толстовке, с растрёпанными ветром тёмными волосами и алыми кончиками ушей, – вдруг подавился воздухом. Что-то в груди сжалось, сладко и болезненно, как мышца после долгой гонки. Он отвернулся к закату, делая вид, что очень заинтересован последней полоской солнца, тонущей за горизонтом. Некоторое время они молчали. Тишина между ними была наполненной, густой, как воздух перед летней грозой, когда всё ещё можно отменить, но атмосфера уже неотвратимо наэлектризована. Кими смотрел, как догорает небо, и думал, что это, наверное, самый красивый закат в его жизни. Или это просто Олли сидит так близко, что можно разглядеть светлые ресницы в закатном свете и крошечный шрам над левой бровью, оставшийся после картинговой аварии в четырнадцать лет. — Знаешь, — вдруг заговорил Кими, и его голос прозвучал неожиданно хрупко, — есть теория, что момент, когда гонщик понимает, что он по-настоящему любит трассу, всегда происходит на закате. Когда солнце слепит в повороте, и ты проходишь его не глазами, а чутьём. Где-то читал, не помню. — И ты понял? — спросил Олли, не поворачивая головы. — Что любишь трассу? — Я понял кое-что другое. — Кими дёрнул манжет толстовки. — Что есть вещи пострашнее слепого поворота. — Например? — Например – сказать человеку то, что ты чувствуешь на самом деле. Олли медленно повернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора – острые скулы, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую линию. Он смотрел на Кими так, будто впервые видел, или будто видел в последний раз, или будто вся его жизнь сейчас свелась к одной точке – к итальянскому мальчишке в его толстовке на крыше паддока. — Кими. Голос прозвучал ниже, чем обычно, хрипловато, и в нём было что-то новое – не та мальчишеская бравада, с которой он шутил в боксах, а обнажённая, почти болезненная серьёзность человека, прыгающего в неизвестность. — М? — Я должен тебе кое-что сказать. Только не перебивай, ладно? Я, блять, репетировал это мысленно раз двести, — он нервно усмехнулся, и в этой усмешке было больше уязвимости, чем бравады, — и в душе, и перед зеркалом, и вчера в самолёте, пока ты спал в соседнем кресле. И всё равно не знаю, как правильно, потому что… — он сглотнул, — потому что слишком важно. Кими замер. Сердце грохотало где-то у горла, перекрывая шум ветра. Он хотел пошутить – «Олли Берман, не знает, как правильно? Конец света», – но рот не слушался. Всё, что он мог, – это смотреть на Олли и ждать, чувствуя, как колотится пульс в висках, в запястьях, в кончиках пальцев. — Я не хочу быть просто твоим напарником по академии. Или другом. Или кем там мы друг другу числимся в этих дурацких пресс-релизах. — Олли запустил пальцы в волосы, взлохматив их ещё сильнее, так что они встали торчком. — Я хочу… блин, звучит как дерьмовая мелодрама из тех, что смотрит моя сестра. Но я хочу просыпаться и видеть тебя. Не в боксах, не на брифинге, а рядом. Хочу знать, что ты в порядке, даже если сам не в порядке. Хочу быть тем, кто отдаёт тебе свою толстовку, когда ты замёрз, и тем, кто сидит с тобой на дурацких крышах в час ночи, и тем, кто будет слушать твои теории о закатах на трассах, даже если они выдуманные, и тем, кто… Он запнулся. Выдохнул – длинно, прерывисто, словно вынырнул из-под воды. Посмотрел Кими прямо в глаза – отчаянно, как смотрят в поворот, в который заходят на пределе сцепления, понимая, что сейчас либо вывезет, либо разобьётся насмерть. — Я люблю тебя. Не как друга. Не как напарника. Вообще по-другому. Вот. Теперь ты знаешь. Можешь послать меня. Можешь сделать вид, что этого разговора не было. Но я должен был сказать, потому что устал врать. Устал каждое утро делать лицо «мы просто друзья». На последних словах его голос дрогнул. Олли замолчал, тяжело дыша, будто пробежал стометровку на одном дыхании, и теперь в его глазах – серо-голубых, цвета северного моря, которое он видел в детстве на каникулах, – плескался страх. Самый настоящий, взрослый, неспортивный страх. Страх потерять то, что у них было, из-за того, что захотелось большего. Мир замер. Кими слышал, как ветер играет с антенной на крыше, как далеко внизу кто-то смеётся – наверное, механики, закончившие работу и открывшие по баночке пива, – как стучит его собственное сердце, или это сердце Олли, такое громкое, что, кажется, отдаётся в бетоне и уходит резонансом куда-то глубоко-глубоко, до самого фундамента. Внутри что-то рухнуло и что-то другое взлетело одновременно, сбивая дыхание, ломая привычную систему координат. Он понял – отстранённо, где-то на периферии сознания, – что вот этот момент он запомнит навсегда. Запах нагретого бетона и цветущих акаций, последний луч солнца, застрявший в волосах Олли, шрам над левой бровью, серую нитку, выбившуюся на манжете чужой толстовки. Он хотел ответить словами. Правда хотел. Заготовил целую речь – красивую, наверное, достойную момента, – но язык прилип к нёбу, горло перехватило, а в глазах предательски защипало. И тогда Кими, всегда полагавшийся на чутьё больше, чем на расчёт, просто подался вперёд. Получилось неумело. Он не рассчитал расстояние, и губы ткнулись куда-то в угол рта Олли, почти в щёку, столкнулись носами – Кими почувствовал, как хрустнул хрящик, и мысленно чертыхнулся. Олли тихо охнул от неожиданности, но не отстранился – наоборот, ладонью обхватил затылок Кими, пальцами зарываясь в волосы у самой шеи, чуть поправил угол, и поцелуй из неуклюжего, ученического стал настоящим. Мягким, немного солёным от ветра – или, может, от слёз, которые никто из них не признал бы, – осторожным, ищущим, словно они оба боялись сломать то хрупкое, что только-только родилось между ними. У Олли губы оказались сухими и чуть потрескавшимися от привычки кусать их во время квалификации, и пахло от него мятной жвачкой и немножко кофе, и Кими подумал, что запомнит этот вкус навсегда – вкус Монцы, вкус заката, вкус «наконец-то». Когда они наконец оторвались друг от друга – нехотя, медленно, словно размыкая электрическую цепь, – Кими уткнулся лбом в плечо Олли, туда, где на футболке был выцветший логотип Феррари, вдохнул знакомый запах и выдохнул с такой силой, будто держал воздух несколько лет: — Я тоже. Тоже тебя люблю. Давно. С прошлого сезона. С того дождливого этапа в Сильверстоуне, когда ты отдал мне свой последний сухой визор и сказал, что у тебя есть запасной. Я потом узнал, что не было у тебя никакого запасного, идиот. Олли замер на секунду, переваривая услышанное, а потом издал странный звук — смешок пополам со всхлипом: — Серьёзно? Ты из-за визора? — Нет. Из-за того, что ты всегда так делаешь. Отдаёшь последнее и делаешь вид, что тебе не холодно. — Кими поднял голову, встречая его взгляд. Глаза у него были тёмные, глубокие, сейчас влажно блестящие. — Ты дурак, Берман. Мой дурак. Олли обнял его – крепко, обеими руками, зарываясь носом в волосы Кими, всё ещё пахнущие шампунем из отельного номера. Прижал к себе так, что рёбра чуть не затрещали, уткнулся лицом куда-то в висок, выдыхая тепло на кожу. Рукава толстовки, длинные и нелепые, болтались, пока Кими обнимал его в ответ, цепляясь за футболку на спине Олли так, будто они висели над пропастью. Они сидели так долго – два силуэта на крыше над спящим автодромом, над миром, который завтра снова потребует от них скорости, рекордов, стальных нервов и официальных улыбок для камер. Но сейчас можно было не спешить. Сейчас время текло иначе – густое, как мёд, тёплое, как нагретый за день бетон. Сейчас можно было просто держать друг друга и знать, что самое важное уже сказано, что прыжок в неизвестность совершён и траектория – впервые за долгое время – абсолютно верная. — Кими, — прошептал Олли куда-то в его макушку. — А? — Ты так и не спросил, чей трейлер мы угнали. — И чей же? — Фернандо. Кими тихо рассмеялся – прямо в плечо Олли, – и от этого смеха по телу Олли пробежала тёплая дрожь. — Он нас убьёт. — Не убьёт. Он сам в нашем возрасте угнал машину у Флавио Бриаторе. Я узнавал. И ночь над Монцей, бархатная, южная, пахнущая акациями и бензином, была к ним снисходительна. Звёзды зажглись все разом – торжественно, будто по команде, – и на секунду показалось, что даже автодром внизу, огромный спящий зверь, выдохнул с облегчением. Два сердца, ещё недавно колотившиеся вразнобой, теперь бились в одном ритме – размеренном, спокойном, счастливом.