Дети моря и камня

      — …Давным-давно боги собрались вместе, подняли купол неба и разделили землю и воду. Но лучезарный Ника трудился столь рьяно, что вспыхнул ярко-ярко и на миг ослепил других богов, и те не заметили, что неразделённый осколок остался заперт в разрыве между стихиями. Из его магии и стали рождаться шелки — духи, живущие на границе морской пучины и грубого камня.       — Это было в Пустой век, а боги — это тенрьюбито, Небесные Драконы, да, бабушка? — возбуждённо шепчет малявка Козетта, приблудыш, подкинутый морем и пригретый у очага Джермовской кухни. Последыш войны, которого король решил оставить в редком приступе великодушия.       Старая кухарка качает головой, невидяще уставившись на пламя свечи, не замечая, как оно крохотными огоньками отражается в паре чужих глаз за окном. Ичиджи стоит тихо, никем не замеченный, сливается с ночью и каменной кладкой. Ничто не способно выдать его, кроме этих лихорадочно пляшущих искр. Но служанка к старости стала подслеповата, а Козетта глядит заворожённо только на неё одну.       — Нет, детка, что ты, гораздо раньше — на заре времён. А тенрьюбито, — она опасливо понижает голос, но кощунство проникает сквозь толщу стен, оседая в чутких мальчишеских ушах, — это не настоящие боги, они созданы уговором меж людьми, рождены силой одних и страхом других. Боги же существуют вне людской воли, они — чистый хаос и первобытная сила…       — Расскажи, расскажи дальше, про шелки! Это правда, что ими становятся погибшие моряки?       Старушка делает паузу, прислушиваясь к шаткому дребезгу оконного стекла под биением ветра, а затем продолжает:       — В тех краях, откуда я родом, в Норт-Блю, говорили, что первыми из них были падшие ангелы. Те, что не были достаточно грешны для преисподней, но и небеса их не приняли. Они упали в ревущую бездну океана, туда, где осталась трещина в мироздании, и постепенно обрели обличье и плоть морских зверей. Но когда луна заливает сиянием утёсы и песчаные отмели северных островов, они выходят на берег, сбрасывают блестящие меха и оборачиваются юношами и девушками, такими совершенными, что у любого человека при виде них замирает сердце. Но слышала я и иное…       Козетта взволнованно приоткрывает рот, в котором меж зубов мелькает щербинка. Ичиджи не знает точно, сколько ей лет. Корабельный доктор даёт ей от силы шесть — на год младше принцев. Обычно Ичиджи безразличен к прислуге, но в Джерме нет других детей, и ему порой нравится сравнивать, думать, что в её возрасте он не был настолько глуп. Вдобавок всё так и валится из её хилых ручонок — тогда как он уже в три года мог запросто переломить, как тростинку, шею взрослому солдату.       — Так вот, поговаривают ещё, что шелки — потомки людей, изгнанных в море за свои преступления, — рассказчица тем временем грозно поднимает указательный палец, стращая малявку. — И в наказание те прокляты на вечные скитания среди волн!       Козетта охает, а Ичиджи против воли подаётся вперёд — так близко, что едва не касается носом и лбом стекла. Спохватывается в последний момент и вновь отступает на полшага назад, в тень. Он уже забыл, что хотел отчитать слуг за то, что тратят время на бесполезные сказки, пригрозить высечь их за праздную болтовню. Но история внезапно увлекла его — быть может, потому, что находит отклик в его собственных тайных мыслях.       — Никогда не найти им покоя на суше, — продолжает кухарка. — Единственное, что может удержать их там, — шкуры. Стоит человеку забрать их, спрятать — и шелки теряют свободу, становясь пленниками берега. В этом кроется их рок и проклятие. Смертные мужчины, ослеплённые красотой дев-шелки, крадут их покровы и силой венчают на себе. Но эти женщины никогда не будут счастливы на земле — они увядают, иссыхая от тоски по морскому простору. А мужи-шелки несут иное проклятие: они сами приходят к берегам, принимая облик прекрасных чужеземцев с яркими глазами цвета неба и морской волны, ищут одиноких, проливших немало слёз женщин, утешают их и крадут их сердца — ведь своих у шелки нет, внутри лишь вечные холод и пустота. А потом безжалостно уходят обратно в пучину, оставляя несчастных с незаживающей раной в груди.       Старуха гладит по волосам притихшую Козетту, склонившую голову ей на передник, и грустно улыбается:       — Случается, что от таких союзов, человека и шелки, рождаются дети, отмеченные печатью богов. Они могут слышать голос моря: и рыб, и чаек, и Морских Королей, — а их тела неуязвимы, ведь они способны лечить свои раны солёной водой. Но в их жилах всегда таится память о волнах, которая рано или поздно заставляет их покинуть сушу. Как бы сильно ты ни любил и ни лелеял такое дитя, в один прекрасный день оно выйдет на берег, откликнется на зов моря и больше никогда не вернётся домой. Океан всегда забирает своё обратно…       — Ах, это же шелки! Шелки, бабушка! — вдруг прерывает её почти разморившаяся девочка, взвизгивает, подскакивает с лавки испуганным оленёнком. — Там шелки! Бледный, красивый, с глазами сверкающими, как у океана! Он заберёт наши сердца!       — Где? Где? — всплёскивает руками кухарка, вслед за ней привставая с места.       — Прямо за окошком! Только что там стоял!..       Когда они вдвоём справляются наконец с неподатливой рамой, за окном их встречает лишь глухая ночь над безлюдным плацем. Да порыв ветра, принёсший с собой тягучий, горьковатый запах водорослей.

***

      Сколько Ичиджи себя помнит, его окружает море.       Изо дня в день: чистый и бесконечно далёкий горизонт; успокаивающие перекаты волн, их освежающая прохлада на плечах во время учебных заплывов; и, конечно, разъедающая горечь морской соли на губах и языке. Этот вкус бодрит, позволяет сфокусироваться, они все впитали его с рождения вместо молока матери.       Впрочем, Ниджи терпеть не может соль, жалуется на привкус рыбы во рту и вечно заедает всё шоколадом. Вместо желудка соль просачивается в его шутки. С каждым днём он становится язвительнее и острее на язык.       Море поёт мальчишкам колыбельные шумом прибоя, вгрызается и врастает белёсым сухим налётом в их модифицированную кожу, будто чешуя, делая их более прочными, грубыми, неподвластными изнеженности и лени. А клёкот чаек день и ночь сопровождает эхом отрывистые команды на тренировочной площадке. Чайки будто переиначивают людские слова, насмешничают над заведённым порядком.       — Да они и правда смеются! По-злодейски! Вот, послушайте… — Ниджи, бросив на землю измочаленный в щепу деревянный меч, хватает себя крест-накрест за плечи и в тысячный раз передразнивает резкие птичьи вскрики. Получается очень похоже: — Мва-ха-ха-ха!       Иногда смеются, а иногда плачут.       Отец говорит, что в тумане эти крики обманывают рыбаков, сбивают их с пути, выводят на рифы, сажают на мель. Ичиджи нет дела до птиц и их обманок, ведь смеху и слезам, настоящим ли, притворным ли, нет места в его мире. В такое может поверить лишь впечатлительный слабак Санджи, который вздрагивает, когда чайка проносится над его макушкой, едва не задевая крылом. Для него чайки всегда плачут.       Но Ниджи обожает этих созданий, если уместно применить это слово — «обожает» — в отношении кого-то столь равнодушного и чёрствого. Они быстры и стремительны, уверяет он, под стать ему. А вот Йонджи с недавних пор наловчился сбивать их камнями на подлёте, пока брат не видит: наглые твари так и норовят выхватить из его рук еду.       — Мусорщики, — ворчливо жалуется он. — Летучие крысы.       — Сам ты крыса! — вопит Ниджи, заметив очередную птичью тушку, падающую за борт. И они с братом начинают отчаянно мутузить друг друга: детские кулаки мелькают в воздухе, зелёные и синие вихры то и дело меняются местами. Победителем выходит Ниджи — и тут же принимается гордо просвещать, сидя на животе поверженного противника, насколько ловкие охотники, эти чайки, а кончики клювов у них, только гляньте, окрашены зловещим багрянцем, будто с рождения выпачканы в крови врагов!       Сестричка Рэйджу никогда не вмешивается в склоки близнецов, стоит в сторонке и улыбается, слушая эти россказни. Странная у неё улыбка: изгибаются только уголки губ, а выражение глаз не меняется.       Ичиджи всё равно — чайки и чайки. Он не понимает этих споров. Один Санджи хлюпает носом. Ему жалко птиц, и он не выносит драк — даже если бьют не его. Не выдержав, в конце концов сбегает на дальнюю платформу: подальше от братских кулаков, от насмешек, от громового голоса отца, не ведающего снисхождения… Там Санджи мечтательно вглядывается вдаль, но не в море, не в маняще-расслабленную рябь волн, а выискивая синеватые очертания островов. Ичиджи подозревает, что он тоже втайне слушает сказки болтливой кухарки.       Впрочем, ему самому хватило всего одной.

***

      К восьмому дню рождения близнецов тень, обитающая в лазарете и зовущаяся королевой, окончательно истончается, истаивает, исчезает, оставив после себя шлейф тревоги и смутного разочарования.       Прежде Ичиджи наблюдал за ней изредка, издалека. Подкрадывался к окну палаты, косился мимоходом, замедляя шаг, в приоткрытую дверь — и сразу же скрывался, ловя на себе пристальный ответный взгляд. Он не испытывал желания приближаться к этому хворому, обречённому созданию. И вместе с тем оно казалось ему особенным. Не женщиной, с которой за всю жизнь он перемолвился от силы десятком слов. И не матерью. Просто чем-то не от мира сего. Чем-то красивым и бесконечно хрупким, изучавшим его с той же настороженностью, что и он — её.       И вот теперь палата пуста, а они все зачем-то собрались этим утром посреди сада, притулившегося в тени громадного замка. Не сад, а одно название: триста шагов вдоль, сто пятьдесят поперёк. Резервная улиточная платформа.       «Винсмоук Сора».       Она как шелки, думает Ичиджи, тупо, снова и снова, разглядывая выбитый на мраморе узор, складывающийся в знакомые и одновременно бессмысленные имя и фамилию. Ушла, накинув на плечи серебристую тюленью шкуру, растворилась в пучине, оставив детей на скалах с властным отцом-человеком. Все они — порождение этого шаткого союза. Союза моря и пленившего его камня.       Санджи ревёт перед куском мрамора, названным её могилой, а Йонджи и Ниджи хмурят завитушчатые брови, переглядываются, угловато вертя шеями. Наконец, приметив явное недовольство отца, они зло, почти с облегчением высмеивают неудачника, за столько лет не усвоившего простой урок — что солдатам эмоции не положены.       Ичиджи же ужасающе спокоен: он знает, что этот холодный камень — фальшивка, под ним ничего нет, пустота. Мать стала волной, пеной, мириадами песчинок и шумом ветра в ушах. И будет ночами плясать под полной луной вместе с тюленями и нерпами, кататься на гладких рыбьих спинах, плести венки из кораллов и украшать их морскими звёздами… Впрочем, откуда братьям это знать? Они перестали вслушиваться в голос ветра и всё чаще цепляют наушники, с готовностью ожидая отцовских — и его — приказов.       «Она — шелки. — Ичиджи уходит, а перед глазами по-прежнему струится въевшаяся в камень вереница букв. — Почему отец не откроет им?..»       Этот день для него не отличается от прочих. До позднего вечера Ичиджи тщательно выполняет положенные нормативы, оттачивает боевые приёмы на площадке — разве что чуть усерднее обычного, да и людей сторонится. Спохватывается, лишь когда Рэйджу окликает его, зовёт на ужин — тихо, не громче шелеста волн; уловить звуки её голоса способен лишь совершенный слух. На её лице нет привычной улыбки, глаза ясны, как безоблачное небо. И так же, как небо, пусты.       Тренировочный манекен под ударом усиленного алыми искрами кулака разлетается на пылающие обломки. Ичиджи едва уловимо дёргает подбородком в знак того, что услышал. Но на ужин не идёт, вместо этого долго бродит по платформам вдоль окаёмка, вглядываясь в сизое, послезакатное небо. На океане штиль — и вода стелется до горизонта мелкой зыбью, светлая, как парное молоко.       Он уже подумывает вернуться, как слышит вздох, похожий на приглушённый стон чайки, а в следующий миг замечает золотистую макушку на фоне молочного моря.       У Санджи волосы сияют как солнце. Ичиджи всё чаще носит тёмные очки — не столько из-за недавно пробудившейся в нём жгучей силы искр, сколько из-за ослепительного блеска светила, который, отражаясь от бескрайнего морского зеркала и выплясывая там и сям на гребнях волн, неумолимо выжигает ему роговицу. Но Ичиджи не может не смотреть. Отними у него море — и бескрайний мир разом схлопнется, замкнётся в ракушке из известняка и булыжника, устланной вместо перламутра бархатом цвета индиго. Сердце его с рождения бьётся в такт прибоя, размеренно накатывающего на бронированные панцири улиток. Оно уже не может иначе.       Первая раздражённая мысль: «Санджи! Опять этот треклятый нюня! Почему здесь? Почему именно сейчас?!» — сменяется разочарованным узнаванием. За тёмными линзами с непривычки и простецкая русая голова покажется золотистой.       — Что ты здесь делаешь, Козетта? — На море штиль, а в его груди зреет шторм. Но голос звенит привычным надменным спокойствием.       Она вздрагивает, будто потревоженный воробушек — вспархивает всем тщедушным телом, прикрытым мешковатым коричневым платьицем, — и оборачивается. Её глаза покраснели, а щёки мокры — должно быть, всему виной едкие солёные брызги прибоя.       — Ничего такого… Я… я просто напомнила лорду Ниджи, чтобы тот не кормил чаек у задней двери кухни, — внезапно начинает тараторить она, жмурясь от собственной дерзости. Её голосок почти срывается. — Они ведь потом начинают растаскивать объедки из компостной кучи! А он вышел из себя и так страшно наорал: мол, от тупых чаек больше пользы, чем от меня. И… и если когда-нибудь небо упадёт на землю и я выучусь сносно готовить, то он в жизни не дотронется до моей стряпни. «Даже если придётся с голоду сдохнуть»! — Она приоткрывает один глаз и добавляет жалостливо: — Вы не подумайте, что я так грубо говорю про принца, это его самоличные слова…       Ичиджи сводит брови, но лишь для вида. Слуга честно делится обидами со своим господином — то, что и подобает делать в королевстве, где царит порядок. А Ниджи действительно виноват: негоже кормить птиц, это недостойно королевской крови.       — Продолжай.       — А перед этим лорд Йонджи толкнул меня, сильно-сильно, я упала на булыжники и чуть локоть не расшибла! А ведь я всего-навсего спросила, нельзя ли выпускать на волю тех малюток, что он держит у себя в аквариуме. Ну, надо ему — пусть новых ловит и изучает, зачем же старых морить?..       Козетта явственно всхлипывает, и снисходительность вдруг покидает Ичиджи.       — Простите, забудьте, глупости всё это, пустяки… В такой день я могу их понять. Ведь бедняжка королева… она…       Новый всхлип. Её глаза подозрительно мокрые. Нет, это не морская влага проложила дорожки на её щеках. Какое этот подкидыш имеет право делать при нём нечто подобное — не жаловаться, а жалеть?       Может, она и его, Ичиджи, жалеет?!       Козетта осекается, боязливо замолкает — видимо, разглядела что-то нехорошее, штормовое в его изменившемся лице. Делая резкий шаг вперёд, Ичиджи поначалу и правда намеревается спихнуть кухонную девчонку за борт — вернуть океану его никчёмный дар. Раз океан уже забрал сегодня один без спросу.       Плечи под его пальцами костлявые и хлипкие, как плетёная лоза. Он впервые стоит рядом с мелкой Козеттой так близко. И впервые замечает на её щеках бледную россыпь веснушек: всё равно что песчинки принесло ветром — и те намертво приклеились к коже… В последний момент в нём что-то щёлкает. Вместо грубого толчка Ичиджи наклоняется и слизывает застывшую поверх них слезинку. Проводит языком по её щеке, ожидая скрипа песка на зубах.       Козетта оторопело зыркает на него, а затем с испуганным писком изворачивается, проскальзывает под его локтем, уносится прочь, придерживая подол платья — только пятки сверкают, — пока он, застыв, в ошеломлении смакует знакомый солоновато-горький привкус.       На языке ни песчинки. Одно лишь море…       Ичиджи ни разу в жизни не плакал. И сомневается, что вообще на такое способен. Отец с рождения забрал у них слёзы — безупречным солдатам они ни к чему. И это правильно.       Это правильно.       Он ожесточённо трёт тыльной стороной запястья сухие, воспалённые веки и уходит, ни разу больше не взглянув на молочную синеву за бортом.       …С того дня наивная, простодушная Козетта начинает сторожиться принцев, обходить всех троих за версту. Вернее, четверых: рохлю Санджи она избегает за компанию, на всякий случай — до тех пор, пока отец окончательно не выходит из себя и не прячет под замок бракованного сына.

***

      …Полгода спустя, следом за матерью, подтверждая старую легенду, растворяется в морском просторе и Санджи. Он тоже шелки: просочился сквозь решётку, укутанный в невесть как раздобытую, не иначе как выкраденную из отцовского тайника серебристую кожу, — и был таков. Унося в своих волосах напоминание о солнце.       Ичиджи рассказал бы об этом братьям. Да только те не поверят.

***

      Близнецам шестнадцать лет.       Год назад король даровал своим детям рейдовые костюмы — одно из величайших достижений Джермы: живая броня, окутывающая их и без того прочную плоть слоем Воли Вооружения; неуязвимость к огню и холоду; усиление боевой мощи и причудливых, порождённых наукой способностей; ботинки, позволяющие в мгновение ока взмывать в небо и парить там, подобно птицам… С костюмами модифицированные тела обретают окончательную завершённость. И только королевский статус удерживает принцев от того, чтобы носить их постоянно, не снимая, как вторую кожу.       Отец забрал их шкуры, но взамен облачил в новые, совершенные.       Теперь они участвуют в сражениях наравне с ним. Слабые, изнеженные островки оказываются поверженными один за другим — и суровая морщина всё реже прорезает королевский лоб. Цель оправдывает средства, любит повторять он, гордо похлопывая сыновей по плечу. Осталось лишь заключить пару выгодных альянсов и в блеске мощи и славы вернуться в Норт-Блю, прижать к ногтю непокорные, зарвавшиеся королевства Севера, восстановить былую империю.       Мечты Джаджа Винсмоука о мести всегда были так сладки… Нынче это уже и не мечты вовсе, а планы. Ведь его дети больше, чем люди, они — идеальные боевые машины.       Подошвы новеньких рейдовых ботинок поскрипывают на береговом песке, путаются в сплетении трав, мягко пружинят на брусчатке захваченных городов. Под их ногами — настоящая суша. Они гордо вступают то в тень могучих дубов, то под перистые ветви пальм. Бескрайний прежде горизонт теперь заслоняют горы. Принцев-завоевателей окутывает множество густых, неведомых прежде ароматов — тех, что прорываются сквозь горечь ружейного пороха и гари. Птицы здесь не кричат и не плачут, а поют, словно сирены, выводя трели манящими переливчатыми голосами.       Но всё это лишь обман, красочная и пустая приманка, ловушка для истинных детей моря. Они быстро учатся это игнорировать.       …В самый первый раз, оказавшись на чужом берегу, младшие братья воодушевлённо вертят головами по сторонам, а Ичиджи морщится: непривычные звуки, запахи и рябящее разноцветье сбивают с толку, отвлекают. Взгляд тщетно силится выхватить главное среди десятков фрагментарных обрывков. Вымуштрованное сознание как никогда близко к панике, оно стремится обратно: к торжественному спокойствию серого, покрытого налётом соли камня, плеску волн, лёгкой качке под ногами — к чему-то более знакомому и упорядоченному.       Первого бросившегося на него противника Ичиджи убивает не глядя, его же мечом, вывернув тот из запястья в доведённом до автоматизма движении. Разве что чуть мешкает с уворотом. Брызги чужой крови взметаются и падают наискось, прочерчивая полосу по ткани белого плаща, добавляя краски алому мундиру, скатываясь по завитку брови и переносице к подбородку. Враг валится на землю к носкам его ботинок, как разбитый тренировочный манекен, а Ичиджи бессознательно облизывает увлажнившиеся губы…       И посреди хаоса вновь обретает спокойствие.       «Надо же, кровь тоже солёная на вкус, — отмечает подсознание, пока голос бесстрастно, без единой запинки бросает приказы. — И отдаёт железом».       Рэйджу проходит мимо, странно косясь на испачканный мундир и багряную усмешку на лице брата.

***

      …Близнецы, легко подтянувшись, устраиваются на выступе скалы, скользком от прелых водорослей, испещрённом пятнами чаячьего помёта. Пусть. Что естественно — то не безобразно, морская вода выест грязь без труда. Все трое, жмурясь, подставляют солнцу обнажённые мокрые тела. С каждым годом те всё больше наливаются силой, пышут неукротимой бурной энергией. Раздаются в широком разлёте плечи, каменеют мышцы, а осанка приобретает небрежное, царственное величие.       Они словно три тюленя на лежбище, их тела лоснятся молодостью и здоровьем, переливаются на солнце бисеринами влаги. Чайки перекликаются над их головами, в их клёкоте нынче слышится не насмешка, не вой плакальщиц, а боевой гимн. Чайки давно признали их своими.       Чуть отдохнув, Йонджи ныряет в глубину. Его нет минуту, другую, третью… Старшие братья бесстрастно выжидают, на их лицах — зеркальных отражениях друг друга — не дрогнет и мускул. Наконец, младший с шумным всплеском вырывается на поверхность, забирается обратно и принимается изучать зажатую в кулаке добычу. Пара моллюсков, рачок, притаившийся в спиральной ракушке, крохотная морская звезда… Йонджи не растерял мальчишеских увлечений: в детстве, бывало, он часами мог бродить по песчаному мелководью, с азартом выискивая обитателей дна. Впрочем, с возрастом его больше привлекает исследование не морских тварей, а человеческих тел. Он чаще всех пропадает в лабораторном отсеке, интересуется клонами в железных баках, с упоением изучает механику — хочет научиться соединять в едином существе живое и механическое.       — Фу-у, воняет морской падалью, — морщит нос Ниджи, отодвигаясь от брата.       — Это воняет птичье дерьмо на твоём плече, — почти беззлобно откликается Йонджи. Но он согласен: улов не ахти. Могучий кулак сжимается, перемалывая в труху перламутр, кальций и вялые, склизкие тельца. Получившуюся кашицу Йонджи равнодушно смахивает с ладони в воду.       Вдали сереют силуэты гигантских улиток, они постепенно уменьшаются в размерах, удаляясь на восток. Ниджи прикладывает ладонь ко лбу, вглядываясь в далёкие башни, оценивая расстояние и направление, затем первым не выдерживает и прыгает со скалы — взметаются вскинутые над головой руки, мелькает загорелое поджарое тело, с отточенным всплеском распарывая волну, подобно чайке, стремительно ринувшейся вниз, чтобы настичь добычу. Его мокрая голова с прилипшими синими прядями волос выныривает в десятке метров от каменной глыбы и стремительно удаляется в сторону дома.       Ичиджи с Йонджи переглядываются и следуют за ним. Йонджи бултыхается в воду шумно, неаккуратно, рассыпая фонтан брызг, хохочет, показывая белые зубы и стряхивая ладонями с боков приставшую грязь, а потом мощно начинает загребать вслед за братом. Ниджи ловок и быстр, но Йонджи крепче и выносливее.       Ичиджи не торопится, ровно перебирает руками и ногами, каждый его взмах, каждое движение мышц повинуются безукоризненной, отточенной за долгие годы программе. Он привычно закрывает глаза, отсекая слепящие солнечные блики на воде, превращается в слух, сливается с шумом накатывающих на него волн; в отличие от братьев он не борется с морем, он сам — волна.       Ичиджи прекрасно знает, что придёт первым.       В детстве одна лишь Рэйджу шла с ним вровень, иногда даже опережала. Три года разницы давали старшей сестре преимущество. Но Ичиджи никогда не сердился, не завидовал ей, понимая, что это преимущество — временное.       Отчего-то всё чаще при взгляде на Рэйджу ему вспоминаются шелки.       Такая же, как её братья, безупречная и царственная, она с какого-то момента — вероятно, приняв неизбежный разрыв в их способностях — начинает держаться особняком. Ичиджи это задевает. И не только потому, что он привык иметь равного по силе соперника.       Ичиджи редко видит сны, но иногда он просыпается среди ночи в холодном поту, протягивая в пустоту руку в продолжение сумеречного видения, где сестра уходит вслед за матерью и братом: спрыгивает со скалы родного дома-улитки, и один лишь переливающийся лунным серебром мех сверкает на прощание в тёмных, безмолвных волнах.       Он проводит ладонью по увлажнившемуся лбу и, вспоминая отблеск серебра, машинально облизывает кончики пальцев. Его пот тоже имеет привкус соли.       С ощущением смутной неуютности он идёт в душ, а после внимательно рассматривает себя в высоком зеркале: бледное, чётко очерченное, мускулисто-каменное тело, будто высеченное резцом одарённого скульптора. Взгляд не находит изъянов, но Ичиджи чувствует: что-то не так. Чего-то не хватает. Как будто подспудно желает обнаружить перепонки между пальцев, зеркальную чешую на бёдрах, острый гребень-плавник, прорезавший кожу вдоль позвоночника, промеж лопаток, — хоть что-нибудь. Он оборачивается влево, вправо, напряжённо вглядывается через плечо. Глаза в зеркале отливают голубым свинцом.       Но нет, по-прежнему ничего.

***

      Проходит ещё пара лет, и однажды в серые стены врываются шумные, крикливые люди в роскошных и не менее крикливых нарядах. Некоторые из пришельцев и не люди вовсе, а хищные звери и птицы, зачем-то нацепившие на себя сюртуки и мундиры. Но объединяет их всех стойкий, въевшийся в шерсть, перья и кружевные манжеты аромат конфет. И единая низменная суть: пираты.       Понемногу королевские дети свыкаются с мыслью, что ради достижения цели Джерме придётся объединиться с Большой Мамочкой — императрицей из великой пиратской Четвёрки. И к тому, что Санджи вернётся.       Главнокомандующего ведёт давняя, завещанная предками мечта — кто они такие, чтобы подвергать его решения сомнению?       И вновь, тринадцать лет спустя, в глаза старшего принца нестерпимо бьёт солнце — отсветами на золотистой макушке. Ичиджи непривычно взбудоражен и одновременно зол, на самого себя, за всколыхнувшиеся эмоции, но, в отличие от Ниджи, не выдаёт этого при встрече.       Вернувшийся домой брат уже не прежний трусливый плакса: он удивительным образом возмужал, его жилистое тело покрыто загаром и мелкими шрамами, на лице щетина, от рук и одежды смердит табаком. Санджи научился драться, а в его манерах скользят грубость и пиратская развязность. И вместе с тем пустым, отрешённым взглядом он напоминает Ичиджи пойманного тюленя, у которого обманом похитили шкуру. Выманили ту угрозами, стянув для надёжности золотыми путами запястья.       Санджи желает вернуться в море. Но железная воля отца-человека сильнее песни волн. Отец знает, что на самом деле важно. Как до́лжно быть.       Брат — жертва, выбранная для свадебного заклания. И Ичиджи с братьями немедленно дают Санджи это понять.

***

      …Под фальшивый перезвон бокалов, в царстве медового сиропа и пышной кремовой сдобы, планы отца разлетаются вдребезги — вместе с ошмётками свадебного торта. Несгибаемый железный король, умалившись, рыдает из-за предательства пиратов, а негодный сын-ошибка яркой вспышкой сверхновой разбивает оковы тех, кто надел оковы на него самого.       За считанные мгновения старый мир Ичиджи рушится, как замок на песке.       И в конце концов, на исходе бесконечно длинного дня, он сам выпускает из сетей солнце.       Плечи сдавливает тяжесть внезапно павшей ответственности: Джерма едва не уничтожена, а каменный кокон отцовской воли понемногу раскалывается, даёт трещину, порождает сомнение в том, что правильно, а что нет. Ичиджи некогда думать об этом, дорога каждая секунда, но впервые получив возможность действовать самому, без оглядки и указки, он делает свой выбор.       Океану — океаново.       Он смотрит вдаль, на расплывшееся причудливым закатом марево пожаров — туда, где в ночи скрылась светлая фигура брата, бережно уносящего в руках диковатого мальчишку-капитана. Что ж, солнце всегда уходит — только для того, чтобы вновь взойти на рассвете.       «Олл Блю», — отчего-то вертится в голове название старой книги. Это всё, что нашли когда-то в темнице после побега мелкого Санджи. Нынче брат сбегает второй раз — уже навсегда. Его манят за собой неведомые воды, где сплетаются в могучие сверкающие косяки рыбы всех морей… С виска Ичиджи струится тоненький ручеёк крови, на этот раз его собственной, скапливается солёным железом в искривившемся уголке его рта. Так странно чувствовать свою уязвимость. Нынче соль не лечит его раны.       Он равнодушно переводит взгляд в противоположную сторону горизонта, откуда, неумолимо приближаясь, накатывает сокрушительной мощью чужая Воля.       «УЙТИ ИЛИ ЖИТЬ?!» — гремит и вибрирует эхом в ушах, гнетуще и неотвратимо.       Усталые улитки стягиваются в стайки на волнах, отходят, за исключением одной-единственной, которая бесстрашно остаётся на месте. Уводя остатки флота Джермы, король отдаёт последний суровый приказ: его дети должны спасти королевство, прикрыть собой отступление.       «Стена!» — ему нет нужды говорить это вслух, как солдатам, они читают эту команду в его бесцветных глазах.       Вычурные и пёстрые пиратские корабли берут в кольцо одинокую дерзкую улитку. Принцы с удовлетворением отмечают обгоревшие паруса и прорехи в деревянно-пирожных бортах, а также осунувшиеся, изнурённые лица детей Шарлотты. Их знатно помяли и потрепали за день, и Джерма приложила к тому немалую руку.       Винсмоуки готовятся принять последний бой. Но Большая Мамочка, сверкая злорадным акульим оскалом, внезапно объявляет:       — В Тотто Лэнде всё по справедливости! Шестьдесят шесть лет жизни с каждого, кто хочет уйти, такова цена! Выбирайте: уйти или жить?       — Уйти! — хором соглашаются близнецы и смеются ей в лицо, когда та тянет ручищу, пытаясь выудить их жизненную силу: они же не ведают страха, а значит, старуха не получит и крупицы! Но позади них отчего-то вскрикивает и падает на колени Рэйджу, будто ноги враз перестали её держать. У одного лишь Ичиджи жгучей искрой проскальзывает понимание: сестра боится. По-настоящему. Не за себя — за бесчувственных, каменных братьев, которые в третий раз за день всерьёз заигрывают со смертью. Рэйджу знает: им не может везти вечно.       Она и вправду шелки. Истинная. И платит собой за них всех.       Ичиджи молчит, он никому не расскажет о своей догадке.       — А чем вы будете выкупать шкуру сбежавшего короля-плаксы, а, мальчишки? — воспрянув духом после неудачи, насмешничают пираты.       Отцовскую жертву с готовностью берут на себя младшие братья. Но рассчитываются не жизнью — иначе. Книжный чародей взмахивает пером и пришпиливает обоих, словно мотыльков, к развороту гигантских страниц. Рэйджу с застывшей улыбкой наблюдает, как захлопнувшийся том уносит на плечах громила-пират. Какая ирония: заключённые в книге, её братья будут жить вечно.       Пополнение коллекции Йонко свершилось; старая карга удовлетворена сделкой. Планы обеих сторон провалились, а она слишком торопится, чтобы нагнать мерзавцев-пиратов, за единственный день едва не разрушивших до основания её королевство, и ей не до вдумчивой мести Джерме. Её сытое округлое лицо лоснится в предвкушении скорой погони.       Ичиджи и Рэйджу возвращаются на рассвете, одни.       И оба держатся так, будто ничего не случилось, будто впереди у них обычный день.       В отличие от сестры, Ичиджи не ложится. Едва дождавшись, пока медики обработают раны, он принимается наводить справки о состоянии флота, навещает разведывательный и координационный отсеки, требует отчёт о потерях: материальных, людских, вооружения. И только под конец дня идёт в лазарет, чтобы проведать отца.       Джадж Винсмоук безучастно глядит в стену, внимая итоговому рапорту. Он слушает, но не слышит. Стоит в комнате на расстоянии руки от Ичиджи, но всё равно что отсутствует.       «Какая жалость. Пустой трон без короля», — издевательски откликаются в ушах Ичиджи слова вчерашнего неудавшегося захватчика. И собственный ответ:       «Ошибаешься, король здесь».       Король действительно здесь, и это уже не его отец.       Камни казавшегося незыблемым фундамента расшатаны и осыпаются в одночасье. Что осталось в Джерме неизменного? Кто ещё остался в Джерме — кроме него, Ичиджи?..       Он возвращается по пустынному коридору и внезапно замедляет шаг, видя приоткрытую дверь. Впервые за много лет эта палата не пуста. И её нынешняя обитательница так же слаба и так же безотрывно глядит в окно. Бинты скрывают шею и лоб, но на щеках и переносице неизменно горят золотистые отметины. В детстве они казались ему грязью, сором, обычным песком, который хочется стряхнуть. Теперь же, рассматривая Козетту сквозь тёмные стёкла очков, он вспоминает о том, что про таких людей говорят: «поцелованы солнцем». Ичиджи рефлекторно снимает очки, словно хочет лучше разглядеть, убедиться в этом.       Веснушки как веснушки.       — Лорд Ичиджи? — Козетта с болезненной ломкостью привстаёт на постели, глядит на него из-под бинтов с удивлением в глазах. И без тени страха — Ниджи выбил из неё весь страх. Потом снова переводит взгляд за окно. — Вы слышали историю про шелки? — вдруг хрипловато спрашивает она, и Ичиджи от неожиданности едва не задыхается. Как будто этот простой вопрос сначала до предела стягивает, а затем ломает невидимый тугой обруч, с недавних пор обвивший его грудь.       Вместо того, чтобы развернуться и уйти, он быстрым шагом пересекает палату и подходит к оконному проёму, распахивает настежь раму. Внутрь врывается свежий морской бриз, взвихряя занавески. Почему она туда смотрит с такой надеждой? Что на этот раз там разглядела?       Пусто.       Но в следующий миг он слышит тихий голос Рэйджу; та стоит на боковой дорожке и окликает его по имени. Безмятежно зовёт ужинать.       Что-то резонирует в каждой клеточке его тела сокрушительным приливом дежавю.       Чуть подавшись вперёд над подоконником, Ичиджи смотрит вниз на сестру: внешне та по-прежнему молода и красива, ничто не изменилось в ней. Но в любой момент и она уйдёт, как мать, как Санджи, покинет его, растворится в волнах. Её, как и младших братьев, отвергнут скалы и поглотит голодная, прожорливая пасть океана… Глаза Ичиджи неожиданно режет солью. Шквалистый ветер бьёт в лицо, швыряя в открытое окно колющие морские брызги, и они крупными каплями оседают на его левой, неприкрытой прядями волос щеке. Он утирает лицо тыльной стороной перчатки.       — Ты шелки, — произносит он шёпотом, выплёскивая тайные мысли.       — Что? — переспрашивает Рэйджу. Не потому, что подвёл безупречный слух, а просто не поняла, к чему это он. Сестра внимательно рассматривает его, а потом на её лице мелькает улыбка. Которая впервые трогает небесно-голубые глаза.       — Шелки, — одними губами повторяет Ичиджи, не делая попытки объяснить.       И резко оборачивается к Козетте, с запозданием отвечая на её вопрос:       — Да, я про них слышал. Почему ты спрашиваешь? — На миг в глазах режет сильнее — последний луч заходящего солнца взмывает над горизонтом, пробирается под веки, слепит его. Ичиджи смаргивает. На языке снова соль и вода.       «Обещай, что хоть ты-то не уйдёшь…»       — Верите мне или нет, — её голос тонок, похож на шелест сухой травы в дюнах, — но однажды в детстве я мельком видела мальчика из морского племени. Он стоял такой красивый — и очень одинокий посреди ночной темноты. Вы, наверное, рассердитесь, но мне сейчас вдруг показалось…       — Что показалось?       — Что вы немного на него похожи, — Козетта устало откидывается на подушку. — Не потому что вам нужно красть чужие сердца. А потому что прямо сейчас у вас в глазах плещется море.