Пчелёныш

Сегодня тоже долбят. Таскаются туда-сюда. Робы и комбинезоны все в строительной пыли. Болтаюсь между телами, занятыми работой, — как будто тоже при деле. Но что есть они, что нет — все одно. Хоть сидеть в захламленной квартире в одиночестве, хоть находиться среди прочих — одинаково. Что тишину слушать, что мужицкие разговоры, сдобренные изрядной порцией брани. С Бабнюрой тишины почти не было. Она то сериалы смотрела, то включала радио, чтобы на фоне трындычало. Совсем не могла находиться без звуков. Сама себя называла словом, услышанным в том же телевизоре, — тишинофоб. Когда она покинула телесную оболочку, показалось, что будет теперь мне спутник. Но нет, Бабнюра пробыла со мной недолго да отправилась дальше. А я почему-то нет. И даже Хмылкий не пришёл. Хотя как будто должен был... Но мне ни разу не удалось еще высчитать, подгадать его приход. Он появляется нипочему. Всегда громко цыкает зубом, лукаво ухмыляется и неизменно спрашивает: — Ну что, готов? Не знаю, какой ответ он ждет. «Готов», «да», «нет», «какого черта тебе нужно», «мне всё равно», молчание — не меняется абсолютно ничего. Хмылкий коряво улыбается — вальяжно, с хитрецой — и исчезает так же резко, как появился. Давно его не было. Да даже если бы и пришел — что толку? На вопросы не отвечает, ничего не объясняет, гонит по одному и тому же сценарию. Из раза в раз задает свой вопрос, громко цыкает и исчезает. К чему «готов»? Как к этому чему-то подготовиться, в конце концов? Да и возможно ли? Ничего не меняется — ни во мне, ни вокруг. Эта долбежка в квартире — лишь декорация. Сдерут одно, наляпают другое. Ну, чище станет, новее. Но моим трепыханиям от этого ни жарко, ни холодно. И мне, по большому счету, тоже. Бабнюра охала-ахала, как меня впервые увидела. Матушку свою покойную во мне признала. Думала, встречать пришла. Отшатнулась, как от черта рогатого, когда услышала, что я совсем и не мать ей. Хотя в моем случае странно было утверждать такое — я и не знаю, кто я в самом деле. — Ты дьявол? По мою душу пришёл? — спрашивала упрямо. — Вроде не дьявол... Но опять же, чтобы быть «не кем-то», надо для начала быть «кем-то». Но ни дьяволом, ни ангелом, ни другими сущностями, которые Бабнюра перебирала вслух, я себя не чувствую. — А почему выглядишь, как матушка моя? — выпытывала Бабнюра. — Не знаю, почему ты меня так видишь. Нет у меня ни рук, ни ног, ни тела — ничего. — Как это? Ну что-то ведь должно быть, — удивлялась та. — Есть я. Зови меня, как и раньше, — Пчелёныш. Она удивилась. — Пчелёныш? — говорит. — Ну да. Ты же меня так называла. И в самом деле, спустя время, проведенное с ней рядом — в этой захламленной, старой квартирке, — Бабнюра начала говорить со мной, будто с каким живым существом — словно чувствовала, что я рядом. — А давай, Пчелёныш, затеем блинов, — приговаривала, орудуя на старой кухонке. А затем усаживалась за столом, будто не одна: ставила две тарелки, наливала в кружку всякое. Себе — чай. Пчелёнышу — молоко. Но никого, кроме нас двоих, тут не было. Значит, Пчелёныш — это я? — Пчелёныш, куда снова пульт подевал? — ворчала бабушка, рыская по привычным местам. А я и не трогал. Даже если бы хотел — нечем. Для меня все внутри квартиры бесплотное. А за пределы не попасть, бейся не бейся. Я уже давно и не пытаюсь. Просто слоняюсь тут. Просто есть. Деревья за окном еще только первыми листочками наряжались, когда Бабнюра ушла. Какие-то дальние родственники по углам пошарили, что ценное нашли — забрали. Хотя самое ценное Бабнюра хорошо спрятала — ни за что не догадались бы. Квартиру закрыли, и всё. Уже голой стояла береза под окном, вот-вот снег ляжет, первый уже кружил-кружил и таял, когда вновь кто-то пришёл. Зашла высокая, деловая — нос наморщила, каблуками по комнатам процокала. Не раз потом еще появлялась, разных людей с собой приводила. Все только смотрели, ни один не задержался. Так до новогодних елок и ходили. А теперь вот долбежка началась. Видимо, доходились. Судя по тому, что квартиру подчистую, до кирпичей вынесли, даже стены между комнатами разобрали, недолго мне в одиночестве оставаться.

***

Пельх снова сидел за столом, щёлкая клавишами. Пока стройка шла, мне казалось, что новой соседкой будет юркая девушка — без конца появлялась тут, команде указания давала. Но когда всё было готово — новые стены, отделка, мебель — вслед за коробками с вещами появился он. Не пойму пока, Пельх — это имя или позывной, вроде моего. Но все обращаются к нему именно так. Пельх — малоразговорчивый, даже хмурый. Обустроился он быстро. Большую часть привезенных вещей составляли всякие железки. Зачем столько мониторов и прочего — разве ж разберешься? Самую большую комнату занял ими. Когда Бабнюра еще была здесь, она называла это помещение не иначе как «залой». Почти и не заходила сюда — только когда соседки забегали да врач из поликлиники приходил. Обитая тут, мне казалось, что эта комната уже моя. Новый хозяин всё обустроил иначе. Теперь это и «залой» не назовешь. Больше похоже на кабинет. Как я понимаю, работа у него такая. Как встает с утра, за стол садится, так только к вечеру и отползает. Бывает, разговаривает с кем-то, обсуждает то, что я и знать не знаю. Хоть Пельх мало куда выходит, мне порой кажется, что я снова в одиночестве — до того неприметными бывают его дни. Ощущение, что он тоже слоняется тут, как и я. Да только я вот взаперти, а он может выйти. Но почему-то продолжает сидеть. Я порой думаю — будь у меня возможность покинуть это место, не с Хмылким, а просто — перешагнуть порог и оказаться снаружи, — что бы мне хотелось сделать? Пройти по двору, засаженному старыми березами и вязами, выйти в арку. Там, должно быть, улица: тротуар, магазины, дорога. Бабнюра всегда ходила этой дорогой. И машины разные всегда приезжали оттуда. Просто двинуться туда и посмотреть. А затем еще дальше, и дальше, и дальше. Не знаю, зачем. Низачем. Так же низачем, как то, что я нахожусь здесь. Пельх иногда смотрит фильмы. Погони, выстрелы, кровь — ему почему-то нравится подобное. Я за компанию тоже смотрю. А бывает, и нет. Время от времени включает странное кино — там двое облизывают друг друга, запихивают в странные места всякие части тела и издают громкие звуки. Тогда Пельх мельтешит в штанах до тех пор, пока его тело не начинает дергаться и громко дышать. Бывает, разговаривает по телефону с кем-то, кого зовет «ма». — Ма, я нормально питаюсь... Неправда. — Конечно, каждый день выхожу на прогулку, то в магазин, то еще по делам... Тоже неправда. — А как же? Вот Игорь у меня тут в субботу был, посидели с ним, пивка попили, потрындели. Абсолютно точно неправда. Никого тут не было. Ни в субботу, ни в другие дни. У него вообще никого не было с тех пор, как он тут появился. Люди, которые приносят ему еду и прочее, — не в счет. Те лишь оставляют пакеты и уходят. Я наблюдаю за тем, что происходит во дворе. Пельх вдруг стих, перестал стучать. Слышу вдруг его голос: — Ты, Руслан, не переживай... Снова говорит с фотографией. Уже который раз. Постоянно обращается к Руслану, будто тот где-то рядом, будто слышит его. Но Руслан не слышит. Давно уже не слышит. — ... не заблудишься. Как встретимся, я тебе обязательно все тут покажу... Я подхожу к его столу и вместе с Пельхом смотрю на поблекшее фото в рамке. Двое парней стоят, закинув руки на плечи друг другу. Улыбаются. Один из них похож на Пельха, только моложе. И с улыбкой. Я пока не видел, чтобы он улыбался. Второй парень на снимке, видимо, Руслан. Светлый ежик на голове, ямочки на щеках, вид довольный, даже счастливый. Пельх постоянно рассказывает ему о своих планах, когда они встретятся: куда пойдут, что будут делать. Я этого понять не могу. Но он, наверное, понимает. — Скучаешь, да? — даже без голоса спрашиваю я. Пельх замолкает. Чувствую, что вдавливает голову в плечи. — Руслан? — зовет вдруг. Но Руслана тут нет. Только я. Даже если отвечу, он все равно меня не услышит. Удаляюсь в спальню.

***

Пельх иногда включает музыку. Приятную. Одна мелодия мне особенно запомнилась. Не понимаю, что поют — слова незнакомые, но стараюсь повторять. Мне кажется, у меня неплохо получается. Ловлю себя на том, что напеваю эту мелодию, даже когда она не играет. Соу клоуз, ноу мэта хавфар... Кудби мач мо фром зе харт... Фарева трастинг хувиа... Анд насинг элс метер... Нэва кер оф вот ю ду... Нэва кер оф вот ю ду... Нэва кей оф вот ю ду... Не помню дальше. Мелодию помню, слова ускользают. — Да не так там! Не так! — слышу вдруг Пельха. Голос такой измученный. Снова с кем-то по работе разговаривает? Кажется, нет. Видимо, сам с собой. Устал. Наверняка устал. — Сколько можно уже, а? Хватит. Прекрати. Бабнюра тоже постоянно сама с собой говорила от скуки. И еще с Пчелёнышем. Видимо, у людей это норма. Ненадолго затихаю, наблюдая за тем, что происходит за окном. Штора мешает. Через ткань почему-то приблизиться к стеклу не получается. Очередная преграда. Когда мелодия снова непроизвольно начинает вырываться из меня, Пельх с шумом встает и выбегает из комнаты. Хм...

***

— И что вас беспокоит? — спрашивает девушка с экрана. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть её. Впервые вижу, чтобы Пельх говорил с кем-то на экране, обычно присутствует только голос собеседника, а изображение — впервые. — Кто это? — непроизвольно спрашиваю, застыв у него за спиной. Пельх вздрагивает и начинает растирать глаза пальцами. — В рамках сеанса вы можете поделиться всем, что вас беспокоит. Если это не нарушает закон и не угрожает жизни других, вы можете мне сказать, — заверяет его собеседница. Он шумно вздыхает. — А принудительно на лечение вы можете отправить, если покажется, что у меня не все дома? — спрашивает. — Пока вы не представляете опасности для себя и окружающих, то нет. Давайте не будем делать поспешных выводов, просто расскажите, что побудило вас обратиться ко мне, — без нажима говорит девушка с экрана. — Я слышу голоса... — негромко произносит Пельх. — Так, — чуть напрягается собеседница. — Давно? — Не очень... Несколько дней... Может, неделю... — выдает мужчина, продолжая прикрывать ладонью лицо. — Что говорят эти голоса? Побуждают вас что-то сделать? — Нет. Вообще... Это даже не голоса... Один голос... Голос человека, с которым я потерял связь уже давно, — отвечает Пельх. — Что именно говорит этот голос? — Ничего такого... Он чаще всего просто поет песню... Я замираю. Ощущение, что он говорит обо мне. Пельх слышит меня, когда я обращаюсь к нему? Хм... — Разные песни или одну и ту же? — задает очередной вопрос девушка. — А это имеет значение? — поднимает на собеседницу глаза Пельх. — Возможно, — отвечает она. — Металлику поет. Nothing Else Matters. Еще и в ноты не попадает... Хотя обычно попадал... — бубнит Пельх. Да, это обо мне. Хм... Я пока молчу. Интересно, чем закончится этот разговор. — А что за человек, расскажите. Что вас с ним связывает? — не унимается собеседница. Столько вопросов, будто ей платят за то, чтобы она их задавала. — Мы вместе служили в армии, — все тем же негромким голосом продолжает Пельх. — Его зовут Руслан... Я не Руслан. — ... после службы мы потеряли связь — обменялись контактами, разъехались по домам и больше не виделись. Восемь лет уже прошло. Я пытался его искать, но он словно под землю провалился... Всё немножко не так. — ... а сейчас я начал слышать его... и поет он свою любимую песню... нашу любимую... я всегда её на гитаре играл, а он пел... И это сводит меня с ума. — Вы часто думаете о Руслане? Вы были близки? — Ну как часто... Думаю время от времени... Мы сильно сдружились... Гадаю, почему они с родителями уехали так резко, не сказав никому ни слова. Почему со мной так и не связался — адрес и домашний номер родителей не менялись всё это время... — Возможно, вас мучают неразрешенные вопросы прошлого. У вас сложная работа? Утомительная? Дальше эта мадам начинает вещать про то, как уровень стресса влияет на восприятие человека. Не интересно. Не по существу. Всё мимо. Кажется, Пельху тоже не очень интересно. — Бред ведь говорит... — не выдерживаю я. — Угу, — машинально соглашается он и вдруг мучительно стонет. Я молчу. Весь вечер молчу. Пельх всем видом выражает встревоженность. Ходит из угла в угол. Пытается уснуть — ложится, лежит-лежит, снова встает. Бубнит себе под нос. — В больницу? Может, лучше в больницу? А как же сроки по проекту... Ведь сорвем, всем головы не сносить... — размышляет он вслух. Решаю наконец вклиниться. — В больнице меня не будет, только зря время потеряешь. Я не у тебя в голове, — говорю. — А где же? — взревел вдруг Пельх. Будь у меня способность пугаться, этот резкий крик вызвал бы потрясение. — Здесь. Вне тебя, — отвечаю. — Где здесь? Где? Я тебя не вижу! — продолжает кричать. — А с чего ты должен меня видеть? Я себя тоже не вижу. Разве видимость — единственное доказательство существования? Я вот есть, хотя меня и не видно. — Это какой-то бред... — выдыхает Пельх, хватаясь за волосы. Того и гляди повырывает. Я замолкаю.

***

— Ты здесь? — спрашивает. — Здесь, — отвечаю. Сам не заговариваю, жду, когда он обратится. Столько времени прошло, а Пельх никак не привыкнет. Может, лучше не отзываться, и он успокоится? Но я отзываюсь. Зовет же. Раз зовет, надо отозваться. — А ты можешь куда-нибудь уйти? — интересуется. — Разве что в другую комнату. За пределы квартиры — увы. — Тогда уйди, пожалуйста, — шепчет болезненно. Я ухожу. Так и обитаем. Он в одну комнату — я в другую. Мне всё равно, а ему спокойнее.

***

Пельх роется в шкафу в прихожей. Долго роется. Я молча наблюдаю. Может, Бабнюрины побрякушки ищет? Дымоход старый как раз в этой нише и проходит. — Ты так не достанешь. Надо стену ломать, — говорю. Пельх подскакивает от неожиданности, стукаясь головой о верхнюю полку. Непроизвольно выругивается. — Зачем так пугать? — рычит. Уходит в кабинет. Хм... — Зачем стену-то ломать? — возвращается. — Иначе шкатулку не достанешь, — отвечаю. — Какую шкатулку? — не понимает. — Так ты не Бабнюрины побрякушки ищешь? Тогда ладно, — говорю. — Что за «бабнюра»? — спрашивает, хмурится. — Жила тут до тебя, — объясняю. — И что? — Ничего. Снова уходит. Опять возвращается. — Так «бабнюра» — это бабушка, что жила тут? — спрашивает. — Да, — отзываюсь. — Она ведь умерла, — говорит очевидное. — Ушла, да, — подтверждаю я. — А ты почему не ушел? — с каким-то даже вызовом спрашивает. — Не знаю, не ушлось, — отвечаю. — И сейчас не уходится? — хмыкает. — И сейчас. Удаляется в кабинет. Я остаюсь в прихожей. И снова возвращается. Надо же, впервые такой долгий разговор. — Ты почему голосом Руслана разговариваешь? — с упреком говорит. — У меня нет голоса. Это не я голосом Руслана говорю, это ты меня голосом Руслана слышишь, — отвечаю. — Что за бред! — бросает и уходит. Больше не возвращается.

***

— Зовут тебя как? — спрашивает Пельх. Кажется, почти привык к тому, что в его квартире всегда есть кто-то еще. — Никак не зовут, — отвечаю. — Совсем никак? — удивляется будто бы. — Совсем. Я не знаю, — отзываюсь. — Бабнюра звала Пчелёныш. — Пчелёныш? — повторяет. — Пчелёныш... Что за имя такое? Будто кличка собаки. Ты что-то вроде домашнего питомца, домового? — Нет. Знаю, что не питомец и не домовой. Откуда? И не объяснить. Мне неизвестно, кто я. Но известно, кем и чем я не являюсь. — А мне тебя как называть? — снова спрашивает. — Как хочешь. — Пчелёныш... — бормочет себе под нос. — Ты он, она, оно? Как к тебе обращаться? — Как хочешь, — повторяю я. Когда здесь была Бабнюра, мне казалось, я тоже «она». Когда здесь никого не было, мне никак не казалось. Когда тут появился Пельх, мне начало казаться, что я «он».

***

— Включи еще раз, а? — прошу Пельха. — Давай я тебе на повтор сделаю, но в спальне. Не могу больше слушать эту песню, — отвечает Пельх, берет колонку и относит в маленькую комнату. Я направляюсь следом. Почти все слова я уже выучил. Он предлагает включить другие песни, но мне достаточно и этой. До самого вечера слушаю её раз за разом, подпеваю. — Энд насинг элс меттер... Что же это всё значит? Пельх сказал — другой язык. Обещал позже найти перевод. Вспоминаю об этом и отправляюсь к нему. Тот сидит за столом, на мониторе уже не работа — снова кино. Подхожу сзади, смотрю. Не совсем понимаю сюжет. Почти не разговаривают, только трутся друг о друга частями тела. Больше ничего и не происходит. А те, что сейчас двигаются на экране, выглядят вообще странно. Может картинка перевернута? Или вообще боком... Ноги сверху, голова снизу. Так и не получается разобраться, как один парень закрутил второго в такую позу. А главное — зачем? — Неужели им удобно так? — спрашиваю. — Кажется, будто сейчас спины себе переломают. Пельха от неожиданности подбросило на кресле. Он тут же вынул руку из штанов. — Ты что тут делаешь? — взревел он и быстро погасил экран. — Ты обещал сказать, что значат слова песни, — говорю я. Пельх побагровел, закашлялся. Будто бы смущается. С чего бы? Не первый раз такое смотрим. — Ты можешь хотя бы стучаться? — шипит он. — Как это? — не понимаю я. — Н-да... у тебя же рук нет, — доходит до него. — Ну тогда, как к двери подходишь, хотя бы подавай голос, прежде чем войти. — Я редко через двери хожу, — говорю. — Что? — недоумевает Пельх. — Через стену же ближе... — поясняю. Он болезненно стонет, снова прикрывая глаза ладонью, которая только что была у него в штанах. Потом одергивает её и чертыхается.

***

— На улице дождь, противно, — говорит Пельх, возвращаясь в квартиру. В этот раз в магазин ходил сам. — Да? Мне отсюда не видно, — отвечаю я. — Почему? — не совсем понимает он. — Штора мешает, — отзываюсь. — Почему раньше не сказал? — он прошёл в кабинет и раздвинул шторы. — Теперь видно? — Да. Снова вижу уже знакомый двор. Дождит. Морось стоит в воздухе. Серые облака затянули всё небо. Пока я наблюдаю за тем, что происходит снаружи, мой вынужденный собеседник проходится по всем комнатам и раздвигает шторы. — Давно ты здесь? — спрашивает Пельх, пока нарезает мясо и овощи. — Не знаю, что давно, а что недавно. Сколько-то уже здесь. — А как появился, помнишь? — его руки ловко счищают с картофеля кожуру. — Просто появился, и всё, — отвечаю. — Сколько времени с тех пор прошло? Сколько с Бабнюрой прожил? — спрашивает. — Вода уже кипит, — обращаю я его внимание. — С Бабнюрой... Сколько-то прожил. Не знаю. — Ясно. И что ты делаешь обычно? Ну, когда вот не разговариваешь со мной, чем занят? — продолжает задавать вопросы Пельх. — Ничем. Просто нахожусь тут, и всё. Бывает, в окно наблюдаю за двором, — отвечаю. — С ума же можно сойти от скуки, — качает головой. — У меня нет ума, чтобы с него сойти, — отзываюсь я. — Это человеку нужно всегда чем-то заниматься. А я не человек. — А кто? — Не знаю, — уже в который раз отвечаю я. Пельх раз за разом спрашивает об этом. Не знаю, кто я. Но знаю, что я — не человек. — Значит, тебя не угнетает быть тут взаперти? — говорит, отправляя куски картошки в кипящий бульон. Плюх. — Меня нет. А тебя? — в свою очередь спрашиваю я. Пельх вдруг ухмыляется, качает головой. Впервые наблюдаю, чтобы его хмурое лицо хотя бы ненадолго прояснилось.

***

— Пчелы́ш, последи, пожалуйста, за пельменями, — говорит Пельх. Чаще всего он называет меня Пчелы́ш, иногда Пчелы́шкин, один раз было Пчёлкин. Почти никогда — Пчелёныш. Забывает, видимо. Я не поправляю — мне всё одинаково. У него «чертов созвон». Я на кухне караулю кипящую кастрюлю. Через десять минут направляюсь к нему: — Готово, — говорю. — Выключи, я сейчас, — кидает он мне. Снова. Пельх постоянно просит меня сделать что-то такое, чего я сделать не могу по определению. Будто у меня есть руки. — Не могу, — напоминаю ему я. — Черт, точно, — он резко разворачивается на стуле и бежит на кухню, прохлестывая прямо сквозь меня. Неудивительно. Он же не видит, что я стою совсем рядом.

***

— Кино смотрим, ма, — говорит он в трубку. — Не один, с приятелем. Да ты его не знаешь... Как у тебя дела? Сходила в банк, деньги сняла?.. Ма, прекрати... Позвони Оксане, чтобы подобрала тебе хороший санаторий. Куда там доктор рекомендовал? Белокуриха?.. Ма... Ма!.. Если сама не позвонишь, я ей наберу... Прямо сейчас могу набрать... Ладно... Как Дашка? Привет передавай... Жду тогда новостей... Угу... Пока. — Продолжаем? — спрашивает он меня и вновь запускает воспроизведение. — Да, — отзываюсь я. — Только не понимаю, зачем им бензовоз... Зачем они его украли? — Чтобы перепродать подороже, — напоминает мне Пельх. — По сюжету там дефицит топлива, цены взлетели, на заправках толкучка... Пока смотрим, Пельх комментирует, объясняет. Так смотреть приятнее. Уже поздний час, а он всё не спит. Слышу, что побрёл на кухню, а потом засел в ванной. Наверное, снова решил поотмокать в тёплой воде. Иногда это помогает ему уснуть. Иду к нему. Пельх не в ванне. Сидит на «фаянсовом троне» — так он сам называет это место. — Не спится? — спрашиваю его. Он уже не пугается. Привык, что я могу появиться рядом. Когда я составлял ему компанию на «троне» впервые, он в своей манере чертыхался. — Ты что, всегда и в туалет ходишь со мной? С Бабнюрой тоже ходил? — возмутился тогда Пельх. — Да, — ответил я. Не понимаю, что его ввело в недоумение. Что в этом такого? — Зачем? — он в очередной раз прикрыл ладонью лицо. — Иногда интересно послушать разные звуки. Пельх застонал. Думал тогда, попросит меня и тут «стучаться». Но нет, не попросил. Поэтому сейчас я беспрепятственно составляю ему компанию. — Тебе воду включить? — спрашивает Пельх. — Подожду, пока ты в душ пойдешь, — отвечаю. — Почему не спишь? — А ты? — спрашивает в ответ. — Я не могу спать, — отзываюсь я. — Вот и я, — вздыхает он.

***

— Этот вот парень был и в прошлом фильме, и до этого тоже, — говорю я. — А второй какой-то новый. А зачем они это делают? Ой, снова тебя отвлекаю. Подожду. — Угу, — Пельх уже тяжело дышит, прикрывает глаза. Его рука в штанах движется всё быстрее. Наконец он издает протяжный стон и выхватывает второй рукой бумажные салфетки из пачки на столе. — Они актеры, — отвечает он после того, как выкинул использованные платки и помыл руки. — Как в «Форсаже»? — спрашиваю я. — Да, только это называется кино для взрослых, — поясняет он. — Да то тоже точно не для детей. Сплошные погони, взрывы и прочее, — отзываюсь я. — Кино для взрослых — это фильмы, где люди на камеру занимаются сексом, — продолжает. — А зачем они это делают? — Чтобы другие могли смотреть и удовлетворять свои желания, — говорит Пельх. — А просто удовлетворять свои желания нельзя? Обязательно нужно смотреть кино? — задаю я очередной вопрос. — Не обязательно. Можно удовлетворять с другим человеком, если таковой есть. Можно без кино, но порой хочется подпитки со стороны. — Это в самом деле приятно? — интересуюсь. — Они так стонут, извиваются. — Приятно. — Бабнюра смотрела всякие сериалы, но там всегда были мужчина и женщина. Почему тут одни мужчины? — спрашиваю. — Это дело вкуса. Кому-то нравится заниматься сексом с противоположным полом, а кому-то — со своим собственным. Хотя последнее у нас не поощряется, — поясняет. — Почему? Они плохое что-то делают? — пытаюсь понять. — Я так не думаю. Но есть те, кто думает. И таких много. Хм... — Хочешь что-нибудь посмотреть? Или музыку включить? — спрашивает Пельх. — Мне всё равно.

***

— А почему Бабнюра называла тебя Пчелыш? — спрашивает он. — Бабнюра называла меня Пчелёныш, — говорю я в ответ. — Что? — оторопел он. — Бабнюра называла меня Пчелёныш, — повторяю. — А почему ты сказал Пчелыш? — нахмурился он. — Или это я не так запомнил? — Я сказал Пчелёныш, — отвечаю. — Извини... Почему не исправил? — спрашивает так, будто совершил оплошность. — Называй, как хочется. Мне без разницы, — отзываюсь. — И почему Пчелёныш? — не унимается он. — Вроде не жужжишь без умолку. Разве что когда песню поёшь, — улыбается. — Спеть тебе? — спрашиваю. — Подожди, гитару достану, — он встает с места и возвращается с большим чехлом. Сперва бренчит, настраивает, а потом начинает наигрывать знакомую мелодию. Сам рот не открывает, лишь пальцы по струнам порхают. Я же пою. Слова уже не путаю, выучил. Хорошо получается. Пельх заканчивает, откладывает бережно инструмент и закрывает лицо ладонями. Его плечи еще долго вздрагивают, но он сидит, не издавая ни звука, кроме громкого дыхания. Ночью слышу его голос: — Пчелёныш... Сквозь стену проникаю в спальню. — Не спишь? — отзываюсь. Пельх лежит на кровати, глаза открыты. — Пчелёныш... Полежишь со мной? — тихо спрашивает. Голос с надломом. — Или ты не можешь? — Могу рядом побыть, близко. А ты думай, что я лежу рядом, — отвечаю. — Я ведь его искал... Долго искал... — начал он говорить. — Ездил в Карачаево-Черкесию, по тому адресу, что он мне оставил... Соседи сказали — они собрались и уехали. В один день. Дом их потом родня продавала. И не сказали, куда и почему... А я ведь не сказал ему... Хотел, да струсил... Думал, потеряю из-за этого навсегда. А сейчас выходит, что всё равно потерял. И найти не могу... И не найдёшь. Здесь — точно не найдёшь. Но я молчу. —... мы играли с ним эту песню бессчётное количество раз... И эти слова... "so close, no matter how far"... "never opened myself this way"... "оpen mind for a different view, аnd nothing else matters"... мне всегда казалось, что это про нас... А сейчас получается, что нет... Он просто закрыл эту дверь, а я остался за ней... Не в этом дело. Совсем не в этом. Но я молчу. Пельх говорит. Много говорит. Рассказывает про прошлое. Слова льются из него непрерывным потоком. А я слушаю. Даю о себе знать лишь короткими «да», «угу», «понимаю». Чтобы он знал, что не один. Ведь он не видит, что я рядом.

***

— Пчелёныш... — слышу я и отрываюсь от созерцания вида за окном. Он сидит в привычном кресле за рабочим столом, но сейчас отвёрнут от мониторов. Его взгляд застекленел примерно там, где нахожусь я. — М? — отзываюсь я. У него такие глаза, будто он увидел что-то шокирующее. — Ты где сейчас находишься? — едва слышу я. Голос хрипит. — У окна? — У окна, — отзываюсь я. — Пчелёныш... А можешь переместиться к дивану? — шепчет он. Я делаю, как он просит. — Я тебя вижу... — выдыхают его губы. — У меня нет оболочки, — отвечаю я. — Но я всё равно тебя вижу... — и он действительно смотрит именно туда, где я нахожусь. Я еще раз перемещаюсь по комнате, а его глаза следят за мной. Видит. Действительно видит. — И как я выгляжу? — спрашиваю. — Как туман... Белый сгусток тумана... — отвечает он. Пельх больше не выглядит обескураженным. Не выглядит обеспокоенным. Не выглядит испуганным. Он подпирает ладонью щеку и долго сидит, глядя в меня. — Черт, прости! — торопливо извиняется он, прошагав сквозь меня в коридоре, заглядевшись в телефон. Каждый раз извиняется, если такое происходит. Но это случается всё реже. — Меня такое не беспокоит, — снова говорю я. Как и много раз до этого. Но он всё еще хмурит брови от сожаления. Я привык взаимодействовать с ним. Со стороны кажется, что я сажусь рядом, если мы смотрим фильм, хотя я просто замираю над диваном. Парю над стулом в кухне, пока он готовит что-то или ест. Каждый вечер ложусь рядом с ним на кровать, на самом деле лишь оставаясь неподвижным над постелью. Пельх совсем не закрывает шторы. Оставляет включенной музыку хоть на весь день, если я прошу. Он приладил отдельный монитор у входной двери — и теперь я всегда могу смотреть через камеру, кто ходит по подъезду. Даже в холодный день он не закрывает фрамугу, лишь одевается теплее. А я подолгу стою у окна, колыхаясь в потоках воздуха. Такого раньше не было. До того, как Пельх поселился здесь, я не мог колыхаться от дуновений. А теперь могу. И с этим движением я ощущаю, что меня стало больше. Словно «я есть» обросло чем-то еще. Пельхом? Хм...

***

— Руслан? — Пельх замер. Сейчас он по-настоящему шокирован. А я не Руслан. Но молчу. Будто бы ему самому надо это понять. Он делает шаги ко мне. Сначала несколько медленных, несмелых. Потом всё быстрее. В конце — почти бегом. Но как всегда лишь проскакивает сквозь. Замирает. Оборачивается. — Руслан... — снова произносит он, тянет руку. Та легко проходит сквозь меня. Естественно, у меня ведь нет тела. Я не Руслан. Даже если я не помню себя, всё равно знаю: я — не он. — Ты умер? — спрашивает он Руслана. Ушел, да. Это я тоже знаю. Но я молчу. — Ответь... — шепчет Пельх. В глазах стоят слезы. — Ты Руслан? — Нет, — отзываюсь. — Пчелёныш? — выдыхает. Понял. — Угу. — Почему ты выглядишь как Руслан?! — он не говорит. Почти кричит. Почти в отчаянии. — У меня нет тела, — отвечаю я. — Я не выгляжу как Руслан. Я никак не выгляжу. Это ты видишь меня Русланом. — Нет-нет-нет-нет-нет... — он пятится назад. — Не надо. Зачем ты это делаешь? А я ничего не делаю. Совсем. Просто замер посреди кабинета. Он долго сидит в спальне. Я остаюсь снаружи. Каждый раз, когда он видит меня — хотя вовсе и не меня, ведь я по-прежнему без оболочки, — на его лице проступает боль. — Ты можешь выглядеть по-другому? — умоляет он, найдя меня на кухне. — Я никак не выгляжу, — отвечаю я. — А то, каким видишь меня ты, мне неподвластно. — Ты можешь сделать вид, что ты Руслан? — зачем-то спрашивает он. — Зачем? Ведь ты же знаешь, что я — не он, — говорю. — Не знаю... — выдыхает Пельх и бредет обратно в спальню. Давно я не проводил ночи вне спальни, вне его постели. И снова мы обитаем по разным углам. Он в одну комнату — я в другую.

***

— Я знаю, что его больше нет, — говорит Пельх. — Давно подозревал. Я замираю рядом, не ухожу. — Но мысль о том, что он где-то есть на свете, помогала двигаться дальше, — продолжает. Я молчу. — Давно он умер? — спрашивает. — Угу, — отвечаю. — Почти сразу, как уехал? — задает Пельх очередной вопрос. — Да. — Ты говорил, что не знаешь, кто ты. С чего тогда взял, что ты — не Руслан? — видно, что он обдумывал этот вопрос. — Знаю, — отвечаю я. Знание просто есть во мне. Ниоткуда. Так же, как и я сам.

***

— Ты больше не Руслан, — говорит Пельх, внимательно глядя на меня. — Я им и не был, — отзываюсь я. — Угу, — невпопад отвечает он, рассматривая место, где я нахожусь. — Как я выгляжу сейчас в твоих глазах? — спрашиваю. Тот хмыкает, озадаченно почесывает бровь и неопределенно пожимает плечами. Пельх больше не избегает меня. Всё стало почти как раньше. Иногда он просто сидит рядом и смотрит. Бывает, протягивает руку и пытается коснуться пальцами. Безуспешно, конечно. У меня ведь нет оболочки. Думаю, ему нравится то, каким я ему кажусь сейчас. Он нередко улыбается.

***

Когда появился Хмылкий, Пельха не было дома. Хотя вряд ли он бы его увидел. — Ну что, готов? — как всегда цыкнул Хмылкий, растянул губы в полуулыбке. Давно его не было. Да только мне ни жарко, ни холодно. Верного ответа на его вопрос, по-видимому, не существует. Для меня точно. — Готов, — кивает вдруг он, и прежде чем исчезнуть, крепко пихает меня плечом. В самом деле пихает. Будто меня можно пихнуть. Будто у меня есть оболочка, чтобы меня можно было пихнуть. Навалилось странное ощущение. Словно меня против воли тянет, прижимает к земле. Вот-вот расплющит. Я опускаюсь ниже, замираю у самого пола. Давит, напирает, сплющивает. Я вдруг перестаю видеть. Остаются только звуки. Но темнота, в которой я оказываюсь, неоднородная, проницаемая. Не знаю, сколько я так барахтаюсь. Слышу движение в коридоре — вернулся Пельх. — Пчелёныш, ты чего? — спрашивает он. Значит, я еще здесь. Хотя кажется, что как-то иначе. — Эй, ты почему вдруг голый? — в голосе недоумение. — Я не голый, у меня нет оболочки, — говорю я привычно и понимаю вдруг, что я себя слышу. Я слышу собственные слова своими же ушами. Впервые. И новое ощущение — что-то теплое. — Что за... — выдавливает вдруг Пельх. Я не знаю, что выражает его лицо — вокруг по-прежнему темно, — но по голосу понимаю, что он растерян. Снова какое-то тепло. Оно не уходит, не исчезает, остается со мной. — Пчелёныш, — слышу его голос ближе. — Открой глаза. — У меня нет глаз, — отвечаю я. — Открой. Просто открой, — шепчет он. Мир вокруг снова появляется. Потолок кабинета, стены, Пельх. Дальше происходит невообразимое. Он приподнимает меня и прижимает к себе. В самом деле прижимает. Будто я не бесплотный. Будто у меня есть оболочка. И его руки вовсе не проходят сквозь. Совсем. Они ощущаются теплом. И сам он ощущается теплом. А я смотрю и понимаю, что теперь я есть по-другому. Опускаю взгляд и вижу руки. Мои руки. И они могут подняться и обнять Пельха в ответ. У меня есть голова — и я кладу её на его плечо. Об этом Хмылкий всё время спрашивал? К этому я должен был быть готов? Так я и не готов. А всё равно сижу на ковре, прижатый к чужому телу. Сижу, потому что могу сидеть. Потому что у меня есть чем сидеть. — Пчелёныш, — снова говорит Пельх, отстраняясь от меня. — Это правда ты? — Я, — говорят мои губы. У меня есть губы, и я могу ими говорить! — Но как? Почему? — у него столько вопросов. У меня нет ни одного ответа. — Не знаю, — я пожимаю плечами. У меня есть плечи, и я могу ими пожимать! — Ты живой? Ты человек? — снова спрашивает он. — Нет, не человек, — отвечаю я. Это я точно знаю. — Но ты выглядишь как человек, — выдыхает он. — Тебя даже можно потрогать! — Но я не человек, — говорю. Телесная оболочка ничуть не сделала меня человеком. — Мне всё равно, — произносит Пельх. — Я рад, что ты здесь. Ноги меня не слушаются, управляться с телом куда сложнее, чем могло бы показаться. Пельх поднимает меня и относит на кровать, укутывает в одеяло. — Ты как себя чувствуешь? — он обеспокоен. — Тяжело, — отвечаю. — Что-то болит? — Не болит. Просто тяжело. Тело тяжелое, — говорю я. — Полежи. Принести тебе воды? — Пельх пытается понять, чем мне можно помочь. — Я не человек. Я не нуждаюсь в воде и прочем, — отвечаю. Он кивает и снова поправляет одеяло. Уже четвертый раз. А я закрываю глаза и долго лежу. Слушаю стук своего сердца. Привыкаю к ритмичной пульсации во всех конечностях. Дышу. Странное тело. И человек, и не человек одновременно. Дышит, пульсирует, согревается. Но не нуждается в еде или отдыхе. Пельх безотрывно рядом.

***

— Пчелёныш, осторожно! — снова ловит меня Пельх у самой стены. На лбу уже две шишки. На бёдрах и коленях — синяки. Я постоянно забываю, что больше не могу ходить сквозь предметы. Он усаживает меня на диван и аккуратно обрабатывает ссадины какой-то мазью. Заживает быстро. Да и я уже почти не промахиваюсь. Его пальцы оставляют ощущение тепла на коже. Приятно. — А что-то можно сделать с волосами? Мешают, — говорю я. Они постоянно лезут в глаза, щекочут. — Да, сейчас, — быстро отзывается Пельх и достает откуда-то заколку. Убирает чёлку с лица, фиксируя где-то сбоку. — Может, сделать как у тебя? — я киваю на его короткую стрижку. — И никаких проблем. — Я не смогу тебя постричь сам, — отказывается Пельх. — Только изуродую. А выйти ты всё ещё не можешь... Да. Не могу. Хоть я и в оболочке, преодолеть порог квартиры мне не под силу. — Меня всё равно никто, кроме тебя, не видит. Ну будет неровно — не всё ли равно, — говорю. Да. Меня никто, кроме Пельха, не видит. По крайней мере, не смог рассмотреть ни один из курьеров, которые доставляли одежду моего размера и продукты. — Я вижу, — отвечает он. Глядит так внимательно. Взгляд мягкий, ласковый. Пельх часто поглаживает мою руку, но только лишь её. Да ещё разве что обрабатывает синяки. Пока у него очередной созвон, я направляюсь в ванную. Всё ещё странно видеть себя в зеркале. Я совсем не такой, как Пельх. Ниже ростом, с тёмными волосами почти до плеч, карими глазами. Черты лица тонкие, приятные. Таким обликом меня наделил, определенно, Пельх. Я улыбаюсь, вспоминая тот день, когда мы впервые обнаружили меня в оболочке. — Я выгляжу как тот парень из твоего кино для взрослых, — сказал я тогда, впервые лицезрея себя в зеркальной поверхности. — Совершенно точно. Мы посмотрели не один фильм с его участием. И хотя остальные мужчины менялись, он неизменно оставался на экране. Спутать невозможно. Пельх смутился, пробормотал что-то и ретировался из помещения.

***

— Почему тебя зовут Пельх? — спрашиваю я. Мы сидим на кухне. Он готовит нехитрый завтрак, а я просто за компанию. На подоконнике с недавних пор груда подушек. Я часто устраиваюсь на них и смотрю в окно. Такие же появились и в других комнатах. — Это моя фамилия. Зовут меня Максим, — отвечает он. — Но так почему-то повелось, что все зовут меня Пельх. Я не против. — А мне как тебя называть? — интересуюсь. — Как хочешь, — поворачивается он и улыбается.

***

Он спит, а я лежу рядом. Держу его за руку — так он не просыпается среди ночи. Пельх всегда ложится на бок, лицом ко мне. Заботливо поправляет моё одеяло, мягко проводит по плечу и желает спокойной ночи. А затем безмолвно смотрит, блуждает взглядом по лицу, пока глаза не начинают слипаться от усталости.

***

— А что такое ипотека? — спрашиваю я. Услышал незнакомое слово. — Это когда берёшь деньги в долг на покупку жилья. А потом отдаёшь банку частями. Долго. Чуть ли не всю жизнь, — отвечает он. — А зачем брать в долг? — интересуюсь. — Если своих не хватает. — Н-да... Кому-то не хватает, а кто-то рассуёт по углам, да так добро и пропадает... — сетую я. — Есть такое... — соглашается он. — А у тебя тоже ипотека? — спрашиваю. — Да, платить до гробовой доски, — с его губ срывается смешок. — Закрою потихоньку. Можно больше сверхурочных брать — тогда быстрее получится. — Ты и так постоянно работаешь, — замечаю я. Без упрёка. Просто как данность. — Мне сложно жить с таким «хвостом». Хочется скорее закрыть, — отвечает. — Давай Бабнюрины побрякушки достанем? — предлагаю. — Какие побрякушки? — не понимает он. — Те, что она припрятала. Сказала — кому угодно пусть достанутся, только не ушлой родне. А ты не ушлая родня. Под звание «кому угодно» вполне подходишь. — Хм... — морщит он лоб. Я встаю и иду к встроенному шкафу в прихожей. Открываю двери, сдвигаю в сторону одежду. — Вот тут старый дымоход. Во время ремонта его заложили. Внутри ларь, что Бабнюра припрятала. При мне дело было. Только стену ломать придётся. — Ломать не строить, — заметил Максим. — А вот и он, — я достаю запылённый ящичек. Стена выглядит удручающе — в трёх местах зияют дыры. Дымоход нашёлся не с первого раза. — И правда здесь, — удивляется он. — Зачем стену крушил, раз не был уверен в моих словах? — спрашиваю. — Ну ты же попросил... Открываем — внутри не только побрякушки. Ещё и несколько пачек денег. Максим говорит, что современных. Стопочки рыженьких бумажек лежат на кухонном столе. Рядом кольца, браслеты, колье и другая дребедень. — Вот так Бабнюра... — ошалело говорит он. — Скромная пенсионерка... — «Побрякушки» — так она сама их называла, — ещё прабабкины. Так она говорила. А деньги — так, скопились. — Почему на себя не потратила? — вздыхает Макс. — На тот свет ведь не заберёшь. — Она всегда повторяла: «Мне много не надо. А так, глядишь, кому и сгодятся». — По-хорошему надо отдать родственникам... — задумчиво бормочет он. — Отдай. Только она этого не хотела — я точно знаю, — отвечаю. — А что делать тогда? — Ипотеку делай, — отвечаю.

***

— Пчелёныш... — слышу его шёпот. — М? — отзываюсь. — Можно мне тебя обнять? — спрашивает. — Можно, — отвечаю. Он сидит рядом на диване, но в экран не смотрит, хотя сам этот фильм и включил. Всё с меня глаз не сводит. Придвигается и заключает в нежные объятия. Это второй раз, когда он так близко, что я чувствую тепло его тела. Первый был, когда он обнаружил меня на ковре собственного кабинета в новой оболочке. Сначала просто сидит, прижимается. Я податливо замираю. — Я хочу, чтобы ты был моим... — шепчет вдруг. — Для тебя я могу быть кем угодно, — отвечаю. — Только тебе решать. — А тебе? Тебе разве не решать? — отстраняется он и смотрит мне в лицо. Я отрицательно качаю головой и повторяю: — Для тебя я буду кем угодно. Кем только пожелаешь. Это знание есть в моей голове. Возникло из ниоткуда. Как и я сам. Он подхватывает меня на руки, усаживает себе на колени. Долго сидит, прижимаясь к моей груди. Глаза закрыты, руки уютно согревают. Я тереблю пальцами его волосы, поглаживаю спину. То, насколько бережно, с заботой он заключает меня в объятия, даёт мне понять — я ему нужен. А я понимаю: моё нахождение здесь — ответ на его острую, глубокую потребность.

***

Я постоянно у него на коленях. Он то сам подходит, то просит подойти меня. Подхватывает на руки и усаживает сверху. Подолгу сидит, просто прижимаясь. Источает тепло. Источает заботу. Источает себя. Макс сделал как я сказал — пустил Бабнюру в ипотеку. И теперь у него бывают дни, когда он не подходит к рабочему столу вообще. Сегодня такой день. Значит, мы можем с утра до вечера просто быть. Готовить ему еду, разговаривать, вместе смотреть фильмы, просто сидеть и обниматься. Лёжа в кровати, он тоже всегда прижимает меня к себе. Зарывается носом в мою шею и замирает. Не ворочается с боку на бок. Спит спокойно.

***

— Хочешь, как в том кино? — спрашиваю я. — А можно? — отстраняется он от моей груди. Я как всегда поглаживаю его волосы. — Можно, — отвечаю. С тех пор как я появился здесь в оболочке, он больше ни разу не включал видео для взрослых. Думаю, ему требуется ощутить тесный контакт. И наконец есть с кем это сделать. — Тебе этого хочется? — слышу его голос. — Этого хочется тебе, — отвечаю. Он отрицательно качает головой и снова прижимается ко мне. — Мне достаточно и так, — отвечает тихо. Неправда. Если б было достаточно, то он не упирался бы в меня, пока я сижу на его коленях. Не упирался бы, крепко прижимая к себе в постели. Я поднимаюсь, выскальзываю из его рук. Он отпускает. Всегда отпускает, сразу. — Пойдем, — говорю ему и тяну за собой в спальню. Я знаю, что нужно делать — видел в том кино. Усаживаю его на кровать. Он безотрывно смотрит на меня, следит за каждым движением. Снимаю с нас одежду. Пристраиваюсь на его коленях. — Пчелёныш... — шепчет он в мои губы. — М? — мурлыкаю я в ответ. Провожу пальцами по его лицу. Оно больше не хмурое. Давно не хмурое. Его руки мягко ложатся на мои лопатки. Тепло. Рядом с ним всегда тепло. — Пчелёныш... — на одном выдохе говорит он. И в этом слове все его чувства и желания. Я легонько касаюсь своими губами его губ. Он замирает, подставляется. Провожу языком по его горячим губам. Они распахиваются навстречу. Теперь целую его глубже. Ладони Максима приходят в движение. Он откликается, жаждет отдавать и принимать. Жаждет меня. Приподнимает и укладывает на постель — моя спина касается покрывала. Его губы с упоением пускаются в путешествие по моей оболочке. Целуют, гладят, ласкают. Я знаю, какие звуки нужно издавать, как может изгибаться это тело под чужим напором, но просто лежу. — Тебе совсем не хочется, — его щека прижимается к мягкому члену. — У этой оболочки нет плотских желаний, — отвечаю. — Но она может впитывать тепло. Дашь мне его? — Дам, — отвечает он и снова начинает покрывать меня поцелуями. Его дыхание становится отрывистым. Я дышу вместе с ним. Спешу навстречу ласковым рукам. — Я... - шепчет он, сбивается. Я понимаю. — Давай, — отзываюсь. Он тянет меня на себя, помогает поменяться местами. Теперь я сверху. Моя очередь целовать его кожу. Губами прохожусь по груди, мягко облизываю соски — они твердеют. Макс издает протяжный стон, елозит подо мной в нетерпении. Он уже почти не может держаться. Не заставляю ждать. Опускаюсь ниже и обхватываю губами перевозбужденный член. Его бедра толкаются навстречу. Не напористо. Лишь с непреодолимым желанием. Несколько плотных движений — и он изливается с громким стоном. — Пчелёныш... — шепчет он. Совсем мягко, нестерпимо нежно. Поднимаюсь выше, устраиваюсь на нем. Он уже не теплый — горячий. Этот жар приятный. Его руки обвивают мою спину, поглаживают поясницу. Одна ладонь опускается ниже, аккуратно мнет ягодицу. Я целую его. Мы долго лежим, сплетаясь языками. Кажется, что он хочет нацеловаться на целую жизнь вперед. Или наоборот — за все то время, что осталось позади. Когда я чувствую, что он снова отвердел, начиная тереться бедрами о его пах. — Пчелёныш... — и в этом слове его жаркая потребность. — Давай, — отзываюсь я и сползаю на постель. Ложусь на живот, приподнимаю бедра. Он припадает ко мне. Горячий язык жадно облизывает сзади. Эти ласки нужны больше ему — он отдается им самозабвенно. Я снова впитываю жар. Подаюсь ему навстречу, приподнимаюсь на колени. Его язык ласкает снаружи, снова и снова проходится по отверстию. Слегка проталкивается внутрь. — Пчелёныш... — хрипит. Едва сдерживается. Я киваю, покачиваю бёдрами. Приглашаю. Скользкие пальцы протискиваются внутрь. Его щека касается моей спины пока рука мягко растягивает сзади. Готовит. Я не могу испытывать боль, но ему важно позаботится. Горячее дыхание обжигает поясницу. Когда пальцы сделали свою работу, он медленно погружается в меня. Протискивается и замирает. Слышу его тяжелое дыхание сзади. Он держит ладонями мои бедра, подталкивает, помогает. Ему хочется целовать меня. Сдвигаемся вперед, к изголовью. Я кладу руки на высокую спинку кровати и приподнимаюсь. Он обвивает одной рукой мою грудь, второй придерживает бедро. Его губы целуют шею, спину. Макс двигается плавно. Входит до предела и на секунду замирает, впитывая ощущение целиком. Чуть отстраняется и снова погружается, издавая негромкий стон. Все не так, как в кино. Без неистовства, без жесткого напора, без содроганий. Ласковые руки, заботливые касания, бережный глубокий контакт. На последних движениях я откидываю голову и нахожу его губы. Он не в силах целоваться, погруженный в ощущения, но все равно ловит мое дыхание, следует за ним. Бормочет в губы: — Пчелёныш... — вздрагивает всем телом и замирает. Он тянет меня назад, откидываясь на кровать. Крепко прижимает. Кажется, что он хочет целиком впитать меня в себя — до того тесные объятья. Долго лежим так, он прицеловывает мои плечи и ключицы, я глажу его по волосам. Мне очень тепло. Ему наконец тоже. — Пчелёныш... — слышу снова. И в этом слове немой вопрос. Ему горько, что я не человек. Мне и не нужно быть человеком. Я это знаю. Он тоже скоро поймет.

***

— Прогуляемся? — спрашиваю его я. — А можно? — удивляется он. Я киваю. Можно. Сегодня можно. Это знание есть во мне. Он волнуется, когда берёт меня крепко за руку и открывает входную дверь. Но сегодня мы беспрепятственно выходим за порог. На этот раз вместе. Меня никто не видит. Только Максим. Он сжимает мою ладонь, не выпуская ни на мгновение. Мы долго гуляем. Он показывает свои любимые места. Его лицо сегодня совсем спокойное, почти счастливое. — Тебе нравится? — спрашивает. — Конечно, — отвечаю я. Хотя больше смотрю на него, чем на всё вокруг. Через его взгляд эти места куда красивее. — Я мечтаю, что однажды и мама с сестрой тоже смогут переехать ко мне. Дашка давно об этом грезит. Вчетвером всем нам в одной квартирке не разместиться, но я что-нибудь придумаю. Надеюсь, скоро получится их забрать. Получится. Скоро. Совсем скоро. Тесниться не придётся. Он ведёт меня. Я иду следом. На большом перекрёстке оживлённо. Мы стоим среди прочих, моя рука по-прежнему в его тёплой ладони. Он улыбается. Я улыбаюсь следом. Он кивает. Я понимаю, что сейчас он тоже знает. Вижу, что он готов. Киваю следом. Максим продолжает стоять. Продолжает сжимать мои пальцы. Визг шин и громкий треск заполняют улицу. Мы замерли, крепко переплетая руки. Я снова бесплотный. Моя оболочка бесследно исчезла. Его — под колёсами обезумевшего грузовика вместе с другими. Он не оборачивается, не смотрит туда. Да и не надо. Незачем. Его взгляд направлен только на меня. Как и всегда. — Пойдём? — спрашиваю. — Пойдём, — отвечает. Наши руки не разомкнулись ни на мгновение. Мы покидаем это место. Вместе.