Пламя Элдмера

Сэр Адриан Эшфорд редко просыпался до рассвета. За долгие годы службы тело привыкло отдыхать быстро и глубоко, словно само понимало, что с первыми лучами солнца хозяину вновь придется облачиться в доспехи, принимать решения и отвечать не только за собственную жизнь, но и за жизни десятков людей. Но сегодня сон оборвался неожиданно, и, открыв глаза, он еще долго лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину покоев, пока не понял, что разбудил его вовсе не шум крепости. Память. Она оказалась куда настойчивее любого ночного кошмара. Стоило закрыть глаза, как перед ним вновь возникало лицо — не целиком, а какими-то странными, обрывочными деталями, будто память сама выбирала, за что уцепиться. Серые глаза, поднятые ему навстречу, тонкая полоска крови на нижней губе и ощущение теплой кожи под собственными пальцами, когда он, почти не задумываясь, взял оруженосца за подбородок, чтобы осмотреть рану. Адриан резко сел на постели. Ему приходилось видеть кровь едва ли не каждый день своей жизни. Он перевязывал раненых, сам получал удары, вытаскивал товарищей с поля боя, и ни одно из этих воспоминаний никогда не возвращалось к нему подобным образом. Почему же теперь сознание с таким упрямством вновь и вновь напоминало ему о совершенно незначительной царапине? О, это была ложь, неприкрытая ложь самому себе. Кровь здесь ни при чем. Его волновала не она, но ощущение этих жестких, упрямых, но чертовски притягательных губ. Адриан прикрыл глаза, чувствуя, как от этих мыслей по коже пробегает дрожь, уносясь по телу вниз. — Довольно... Возьми себя в руки, — негромко произнес он, словно отдавая приказ одному из своих гвардейцев. Адриан быстро облачился в камзол и вышел во внутренний двор, где прохладный весенний воздух еще хранил запах влажной земли и молодой листвы. Восток только начинал светлеть, над крепостными стенами лениво кружили первые птицы, а казармы еще спали, и лишь редкие дозорные неспешно обходили стены. Тренировочный меч привычно лег в ладонь. Адриан всегда верил, что нет лучше лекарства от беспорядка в голове, чем тяжелая работа. Пока тело повторяло сотни раз выверенные движения, мысли сами собой выстраивались в правильном порядке, и любая проблема переставала казаться неразрешимой. Сегодня это привычное средство впервые подвело его. Он наносил удары, менял стойки, переходил из защиты в нападение, а память с упрямством возвращала его к одному и тому же мгновению, словно насмехаясь над всеми попытками обрести привычное спокойствие. Тогда Адриан сознательно заставил себя подумать о другом. Об Элеоноре. Перед внутренним взором сразу возникла ее спокойная улыбка, легкий смех и тот удивительный, почти домашний уют, который она каким-то непостижимым образом умела создавать одним своим присутствием. Рядом с ней ему не нужно было быть капитаном Королевской гвардии — человеком, за каждым словом которого следят десятки глаз. Он мог просто говорить, слушать и даже позволить себе улыбнуться, не опасаясь, что кто-то сочтет это слабостью. Сознание наполнила чудесная, успокаивающая мысль. Вот такой и должна быть его жизнь. Без бесконечных тревог, без ночных вылазок в Нижний город, о которых не должен знать даже Аларик. Без тайных желаний, с которыми он давно научился жить, но так и не научился их принимать. Рядом с Элеонорой все казалось правильным. Возможным и истинным. Сэру Адриану все же удалось унять свои внутренние страсти. Почти. Потому что в этот самый момент за его спиной послышались шаги. — Господин. Голос Гайано прозвучал спокойно и уважительно, как звучал каждое утро с тех пор, как южанин оказался в крепости. Словно и не было той встречи в оружейной. Адриан медленно обернулся. На одно короткое мгновение ему показалось, что взгляд сам собой сейчас поднимется к лицу оруженосца. К его глазам. К губам. Он почти физически почувствовал это желание и так же быстро заставил себя посмотреть на ремни седла, которые лежали на деревянной скамье рядом. Нет. Этого не будет. Если причиной этого нелепого смятения был сам Гайано, значит, решение было очевидным — держать его как можно дальше от собственных мыслей. — Начнем с конской сбруи, — спокойно произнес Адриан, словно ничего не произошло. — Хороший оруженосец обязан замечать неисправность раньше, чем ее заметит его господин. Иногда один оборвавшийся ремень может угрожать жизни не меньше вражеского меча. Гайано молча подошел ближе. Адриан пустился в обстоятельные объяснения того, как проверять подпругу, как различать кожу, которая еще послужит, и ту, что уже пора менять, как ухаживать за мечом после дождя и почему хороший оруженосец обязан знать привычки своего коня не хуже собственного имени. Все это время он говорил ровно и спокойно, ни разу не позволив себе задержать взгляд на лице южанина дольше, чем требовал разговор. Это давалось неожиданно трудно. Он замечал каждое движение Гайано боковым зрением, слышал его голос, чувствовал его присутствие рядом, но всякий раз намеренно переводил взгляд на оружие, седло или крепостной двор, убеждая себя, что именно так и должен вести себя капитан. Когда урок подошел к концу, Адриан испытал странное чувство облегчения. Ему удалось. За все утро он ни разу не позволил себе повторить ту ошибку, которую совершил вечером после праздника. И все же, провожая Гайано взглядом до того мгновения, пока тот не скрылся за дверью оружейной, он с неожиданной досадой понял, что победа оказалась какой-то удивительно пустой. Будто избегая взгляда собственного оруженосца, он пытался убежать вовсе не от него. А от самого себя.

***

Если утро прошло в привычных для крепости заботах, то к полудню жизнь Королевской гвардии вновь обрела свой обычный ритм. На тренировочных дворах звенела сталь, конюхи выводили лошадей к водопою, оружейники принимали доспехи после праздничных состязаний, а во внутреннем дворе то и дело появлялись гонцы с донесениями для капитана. Гайано не отходил от Адриана ни на шаг. Еще несколько дней назад он счел бы подобную близость удачей. Чем чаще капитан оказывался рядом, тем больше можно было узнать о распорядке крепости, о привычках гвардейцев, о смене караулов и о самом человеке, которому однажды предстояло стать главной целью его замысла. Теперь все изменилось. С самого утра Адриан почти не смотрел на него. Он оставался таким же спокойным, таким же требовательным и безукоризненно вежливым, но между ними словно выросла невидимая стена. Капитан говорил только о деле, объяснял обязанности оруженосца так же подробно, как прежде. Однако всякий раз, когда их взгляды могли встретиться, будто находил причину посмотреть в сторону. И отчего-то решил самостоятельно объяснить оруженосцу его обязанности, словно Элай уже не потратил на это неделю кряду. Поначалу Гайано почувствовал, как внутри медленно поднимается тревога. Неужели рыцарь о чем-то прознал? В память немедленно начали всплывать все мелочи последних дней. Слишком уверенное движение во время проверки с деревянными мечами. Слишком долгий взгляд на спектакле. Вечер в оружейной. Кольчуга. Заклепка. Та проклятая секунда, когда Адриан поднял его лицо к свету. Нет. Если бы капитан действительно раскрыл его, все закончилось бы совсем иначе. Едва ли ему теперь позволили бы свободно бродить по крепости. Гайано давно понял, что Адриан не из тех людей, кто станет играть с разоблаченным лазутчиком. Его отвели бы в подземелье, заковали в цепи, а может быть, просто казнили бы еще до заката. Значит, причина была в ином. Но в чем? Именно это незнание и тревожило сильнее всего. Они как раз проходили мимо тренировочного двора, когда резкий окрик заставил всех обернуться. Двое молодых рыцарей, еще недавно упражнявшихся с учебными мечами, уже не пытались скрыть злость. Один с силой толкнул другого в грудь, тот ответил ударом, и через мгновение оба, забыв о правилах, сцепились прямо на песке. Несколько оруженосцев бросились их разнимать, но сделали только хуже. — Опять эти двое, — тихо пробормотал Элай, шагнув вперед. Он всегда следовал за капитаном, и Гайано уже не испытывал напряжения в его присутствии. Однако Адриан едва заметно поднял руку. Жест был почти ленивым. Этого оказалось достаточно, чтобы молодой рыцарь сразу остановился. Капитан не спешил. Он спокойно подошел к дерущимся и несколько секунд молча наблюдал за тем, как они, ослепленные гневом, пытаются повалить друг друга на землю. Потом негромко произнес: — Довольно. Он не повысил голоса. Не ударил никого и не пригрозил наказанием. И все же драка оборвалась так резко, будто оба рыцаря одновременно очнулись от тяжелого сна. Запыхавшиеся, с растрепанными волосами и иссеченными лицами, они отступили друг от друга и виновато опустили головы. Во дворе повисла тишина. Адриан переводил взгляд с одного на другого, не говоря ни слова. Казалось, этого молчания они боялись куда сильнее, чем любого окрика. — Кто зачинщик? — наконец спросил капитан. Молчание длилось всего мгновение, далее оба рыцаря принялись докладывать капитану наперебой. Адриан вновь поднял ладонь. — По одному. Он выслушал обоих, не перебивая и не торопя, после чего на несколько мгновений задумался. — Ты, — он посмотрел на первого рыцаря, — решил, что оскорбление поможет тебе доказать собственную правоту. Затем повернулся ко второму. — А ты предпочел ответить кулаками, потому что не сумел совладать с собой. Он сделал короткую паузу. — Если бы это произошло не на тренировочном дворе, а в настоящем бою, один из вас погиб бы из-за собственной гордыни, а второй — из-за собственного гнева. Для врага между ними нет никакой разницы. Никто не произнес ни слова. — Неделю после службы будете работать на конюшне. Вместе. Возможно, тяжелый труд научит вас разговаривать друг с другом прежде, чем хвататься за меч. — Да, капитан, — одновременно ответили оба. И в этом "да" не было ни тени недовольства, лишь покорность и смирение. Будто эти два молодчика и не валялись в пыли несколько секунд назад. Когда рыцари ушли, Элай усмехнулся. — Без капитана случайных смертей в гарнизоне было б куда больше... Гайано поднял на него глаза. И к этому он уже привык — Элай редко мог удержаться от того, чтобы не выразить почтение к своему командиру. — А ведь прежде и мне доставалось. Но не было и случая, чтобы я испытал горечь несправедливости в отношении себя. Гайано не ответил. Он смотрел вслед Адриану, который уже разговаривал с одним из сержантов, будто минуту назад вовсе не прерывал драку. Удивительно... Человек, способный одним спокойным словом остановить двух вооруженных рыцарей, утром так старательно избегал встречи взглядом с собственным оруженосцем. Эта мысль начинала тяготить Гайано, ибо казалась до смешного нелепой. Ведь еще несколько дней назад внимательный взгляд капитана казался ему угрозой. Теперь же Гайано поймал себя на том, что сам украдкой ищет его. Он тут же мысленно обругал себя. Ну что за ребячество? Пусть бы рыцарь вообще забыл о его существовании. Так безопаснее. Так проще исполнить задуманное. Но почему-то вместо облегчения он испытал странное чувство потери... Будто за эти несколько дней успел привыкнуть к тому, что капитан всегда замечает его — любое движение, любую ошибку, любое неосторожное слово. — Что-то его тревожит... — и снова Элай прервал его мысли, также наблюдая за удаляющейся фигурой капитана. Гайано бы промолчать, но слова вырвались сами: — Тревожит, сэр? — Когда он чем-то обеспокоен, его сознание будто отделяется от плоти. Телом он здесь, но мыслями уже где-то далеко. Гайано медленно кивнул. Эти слова вновь всколыхнули в нем опасения. Быть может, капитан все же распознал его истинные замыслы и потому держался столь отстраненно? Но нет. Едва ли это было возможно. Тогда все дело в ином. Неужели... Неужели в самом Гайано? Сцена недавних дней всплыла в памяти непрошено. Оружейная, внутренняя, неудержимая ярость, боль от сорвавшейся заклепки... И сильные, неожиданно чуткие пальцы, от которых по лицу пронеслась волна неведомого волнения. Неужто капитан испугался собственного порыва и теперь опасается остаться с оруженосцем наедине? Поймав себя на том, что это объяснение принесло ему вовсе не радость, а какое-то необъяснимое разочарование, Гайано замер, чувствуя, что боится. Боится самого себя и своих чувств. Потому что ответить на вопрос, отчего ему вдруг стало не хватать внимательного взгляда человека, которого он поклялся однажды предать, Гайано не мог.

***

После полудня крепость постепенно стихла. Большая часть гвардейцев разошлась по своим обязанностям, оружейники снова скрылись под навесами мастерских, а писцы, словно по негласному уговору, заняли длинные столы возле окон, где света хватало до самого вечера. Для Адриана же день только входил в свою самую утомительную часть — ту, которую никто не замечал. Бумаги, прошения, донесения пограничных застав, отчеты сержантов, просьбы горожан, жалобы ремесленников и бесконечные списки того, что следовало исправить прежде, чем возникнет настоящая беда. Он всегда говорил молодым рыцарям, что меч — лишь половина службы. Вторая половина лежала сейчас перед ним, аккуратно разложенная по стопкам пергамента. Адриан привычно взял верхний свиток из стопки донесений. Бумага была испачкана дорожной пылью, а почерк начальника южной заставы оказался настолько торопливым, что некоторые слова приходилось разбирать по нескольку раз. «...На Королевском тракте, в двух днях пути от крепости Седой Брод, неизвестными вооруженными людьми был атакован обоз, следовавший из Элдмера к южным пограничным гарнизонам. Часть груза похищена, двое сопровождавших ранены, один возница убит. Преследование результатов не принесло. По мнению коменданта заставы, нападение совершила одна из разбойничьих шаек, промышляющих в приграничных лесах...» Адриан задумчиво постучал пальцами по столу. Подобные нападения случались не впервые. Весной дороги вновь оживали после зимы, вместе с купцами появлялись и те, кто предпочитал зарабатывать чужим добром. До настоящей тревоги было еще далеко. Погруженный в собственные размышления, капитан даже не услышал, как отворилась дверь. — Разбойники? — Аларик бесшумно приблизился к столу и замер, заметив выражение лица друга. — Похоже на то, сир, — ответил Адриан, откладывая донесение. — Если бы это была работа южан, они не стали бы нападать на обычный обоз. Слишком мелкая добыча и слишком большой риск. Король согласно кивнул. — Передай Освину, чтобы отправил еще один дозор вдоль тракта. Нам надлежит восстановить там порядок. — И я того же мнения... Донесение легло в сторону. Но прежде, чем Адриан успел взять новое, король положил на стол сложенное письмо, перевязанное темно-зеленой лентой. Адриан узнал герб еще до того, как развернул пергамент. Брайервуд. — Как видишь, особо важную почту я решил доставить тебе лично, — Аларик не скрывал легкой улыбки на довольном лице. Письмо действительно оказалось от герцога Роланда, однако несколько строк в самом конце были написаны другим, более легким почерком. Элеонора. Она благодарила за день памяти Риарда, с улыбкой вспоминала их разговор во дворце и между делом замечала, что капитан, вопреки собственной репутации, умеет смеяться. Заканчивалось письмо приглашением непременно приехать в Брайервуд через несколько недель, когда зацветут старые яблоневые сады. Адриан сам не заметил, как перечитал последние строки еще раз. Потом еще. Уголки губ едва заметно дрогнули. Элеонора обладала удивительным даром писать так же, как говорить, — без жеманства, без придворной вычурности, с той легкостью, которая заставляла собеседника забывать о собственных заботах. Рядом с ней будущее казалось простым. Почти достижимым. Дом. Жена. Дети. Мир, за который столько лет приходилось сражаться. Возможно, Аларик действительно был прав. Может быть, настало время позволить себе жить не только долгом. — Ну? — с довольным видом спросил король, наблюдавший за ним с таким интересом, словно следил за поединком. Адриан поднял взгляд. — Что «ну»? — Не притворяйся. Ты перечитал письмо трижды. — Дважды. — Именно... Адриан покачал головой, пряча улыбку. — Государь, не сочти за дерзость, но ты невозможен. — Зато я всегда оказываюсь прав. — Не всегда. — Почти всегда. Несколько мгновений они молчали, просто улыбаясь своим, таким схожим в этот момент мыслям. Адриан вновь посмотрел на письмо. Он действительно желал увидеть Элеонору. Не по совету короля и не от того, что двор уж давненько ждал, когда капитан обретет счастье и остепенится. Но потому, что рядом с ней ему было удивительно спокойно. Адриан поднялся на ноги и подошел к окну, чтобы снова перечитать письмо в более ярком свете. Именно в эту секунду его взгляд случайно скользнул из окна вниз. Во внутреннем дворе Гайано проверял упряжь одного из гвардейских коней. Он работал сосредоточенно, медленно проводя ладонью по каждому ремню, словно вспоминал утренние объяснения капитана и не хотел упустить ни одной мелочи. Обычная картина. Ничего особенного. Но память вновь сыграла с Адрианом злую шутку. Вместо кожаных ремней он вдруг увидел совсем другое. Тонкую алую полоску на нижней губе. Бездонные, почти стальные глаза, в которых на одно короткое мгновение исчезла привычная настороженность. И собственную руку, все еще помнившую тепло чужой кожи. Адриан резко отвел взгляд. Так резко, что Аларик сразу это заметил. — Что с тобой? Адриан молчал дольше, чем следовало. Потом медленно сложил письмо и убрал его в ящик стола. — Ничего. Это... Я дурно спал. Ответ прозвучал совсем неубедительно. Король прищурился, однако больше ничего не спросил. За двадцать лет дружбы он научился понимать одну простую вещь: если Адриан не готов говорить, никакие расспросы не помогут. Оставшись один, капитан долго сидел неподвижно, положив ладони на стол. За окном уже начинало вечереть, длинные тени медленно ползли по каменным плитам двора, а где-то внизу Гайано по-прежнему возился с конем, даже не подозревая, какую смуту вызвал в душе человека, привыкшего считать себя хозяином собственных мыслей. «Что со мной происходит?» Этот вопрос прозвучал беззвучно, ибо так и остался лишь в разуме рыцаря. Но впервые за многие годы Адриан не нашел на него ответа.