Ленин в гостях у Аддамсов

      Броневик модели "Остин-Путиловец", весь покрытый стальными листами, с двумя башнями на крыше, из которых торчало по пулемёту "Максим", с надписью белой краской "ВРАГ КАПИТАЛА" на борту, остановился у готического вида ворот, ведущих к болотистому участку. Из машины выпрыгнул интеллигентного вида лысоватый мужичок в пиджаке, туфлями прямо в грязь. Выругнувшись себе под нос, он прошел через самостоятельно отворившиеся ворота в сопровождении своих верных чекистов. Дойдя до двери особняка, он потянул за этот странный звонок на уровне глаз, но тот, издав глухой дудок, тут же дёрнулся обратно, потянув за собой мужичка, тот аж чуть не упал. Несколько секунд спустя дверь открылась — в проходе стоял здоровяк, походивший на монстра Франкенштейна, его верхняя половина головы скрывалась за косяком. Тут же рядом с ним появился латиноамериканской внешности мужчина в халате, с сигарой в зубах и безумной улыбкой.       — ¡Hola, amigo! Кем будете?       — Чёгт знает что такое, а не звонок, его бы поменять... Ох! — мужчина, только щас взглянувший на хозяев дома, аж подпрыгнул от удивления. Говорил гость голосом высоким, звонким и пронзительным, артикулируя каждое слово. — Батенька, ну и физиономии! Нет, вы только посмотъите на этот паноптикум, товаищи! Кхм, я не пьедставился. Ленин.       — Гомес, — хозяин дома протянул руку гостю, тот быстро её пожал. — А это наш дворецкий, Ларч. А про физиономии — это было грубовато с Вашей стороны, не находите?       — Ближе к делу. Я наслышан пго Вас, товаищ, вегнее, мистег Аддамс. И скажу пгямо: Вы — геакционный элемент! Живёте в своём особняке, а за чей счёт? За счёт габочих, котогых Вы эксплуатигуете!       — Рабочих?! — удивился Гомес. — Но у меня же ни одного завода нет!       — Ха! — усмехнулся Ленин своей знаменитой картавой усмешкой, прищурив глаза. — Вы послушайте его! Нет заводов! Какая незамутнённая слепота! Позвольте вас спгосить, милейший: а откуда, по-Вашему, беутся деньги на Ваших акциях? Из воздуха? От спигитических сеансов Вашей супгуги? Объясняю для дугаков: акции — это доли во владении пьедпгиятием! Габочие на фабьиках обеспечивают цену Ваших акций, котоые Вы то скупаете, то пгодаёте! Кгадёте у них пгибавочную стоимость! Вы не пгосто эксплуататог, Вы худший его вид, Вы — финансовый спекулянт и рантье! Капиталист-тгутень!       — Гомес, какое животное ты так режешь, что оно так громко кричит? — спросила незаметно появившаяся Мортиша, шаркая своими ножками по полу. — Ох, так у нас гости. Приятно познакомиться, можете звать меня Мортиша, — она протянула Ленину руку для поцелуя.       — Ленин, — руку он перехватил и пожал, энергично тряся. — Для Вас — не товаищ.       — Не знаю, отчего Вы такой нервный, но я только что приготовила чай с болиголовом, отлично помогает от нервов. Можете расположиться в гостиной, а я на кухню.       Ленин прошёл вглубь особняка. Следом за ним шагнули и двое его чекистов, но сразу же остановились и развернулись, когда Ларч своими мощными руками сорвал с них фуражки, сминая их и вешая на крючки.       — Эй! — окликнул его Ленин. — Позвольте, позвольте, товаищ! Ну-ка стоп! Вы зачем же чужую фугажку в своей лапище мнёте? Вы же пголетагий, габочий человек, силища-то какая! Не надо этого лебезенья пегед нами, как пегед господами. Вот полюбуйтесь, мистег Гомес, до чего Вы довели своего слугу нещадной эксплуатацией! Такая мощь, а Вы сделали из него — габа!       — Ра-ба?! — ужаснулся Гомес. — Да Ларч... Да он нам как член семьи! Да, формально — слуга, но по сути! Аддамс не по крови, а по духу!       — А вот Вы свои бугжуйские сказки гассказывать мне тут бгосьте. Это называется не "Аддамс по духу", а патегнализм! Слышал я и от бугжуев, котогые говогили, что они с габочими на фабьике как одна большая семья, и от кьестьянских мужиков, которые "да нам наш багин как батька, заботится о нас"! Габ, у котогого слюнки текут, когда он самодовольно описывает пгелести габской жизни и востойгается добгым и хогошим господином, есть холоп, есть хам!       Ларч, которого вовсю называли рабом, даже не спросив его и не повернувшись к нему, недовольно ворчал и мотал головой.       — Знаешь, Ларч, а ведь этот обаятельный мужчина, одетый, как дешёвый манекен, в чём-то прав... — задумался Гомес, потирая подбородок. — Мы говорим, что ты наш член семьи, но относимся тебе совершенно как к слуге. Решено! С этого дня ты заведуешь фермой крокодилов во Флориде! Акции — твои!       — Уууууу... — проворчал Ларч, непонятно мотая головой.       У Ленина от такого финта ушами челюсть упала, но он быстро её поднял и собрался со словами.       — Посмотгите, товаищи, на этот агхи-подлый иезуитский тгюк! Капиталист Гомес, испугавшись пгиближающейся иеволюции, кинул подачку своему слуге со своего багского стола! На тебе, Лагч, акции! Вместо того, чтобы уничтожить саму капиталистическую систему, он пегесадил товаища Лагча из кгесла пголетагия в кгесло эксплуататога!       — Довольно ругаться! — прикрикнула вошедшая в гостиную Мортиша, расставляя на столике кружки и наливая в них чай. — Лучше испейте чаю, — она сама села на кресло и принялась с беззаботным видом его попивать. — Я добавила туда цианид.       — Ци-а-нид?! — прикрикнул Ленин. — Нет, товаищи, ну вы только посмотгите на этот агхи-типичнейший пгимег газложения бугжуазии! Отгогодились от всего мига в своём забгошенном особняке, сгедневековые пытки устгаивают и яды пьют. Нигилизм и декадантство! Капиталисты настолько пгесытились своей госкошью, что уже и не знают, чем себя газвлечь! Ваши гвотескные ужимки, ваши увлечения могильным мгаком — это не пгосто чудачество! Это закономегный итог гниения капитализма! Вы пгезигаете мещанские ценности, что я одобгяю, но эта ваша мнимая свобода — это свобода богатого человека! Пока амегиканский пголетагиат и геволюционное негвитянство голодают, эти господа скупают железные довоги гади забавы, дегжат в кабале пгеданного гиганта-пголетагия Лагча, взгывают игвушечные поезда и занимаются интеллектуальным онанизмом! Это квинтэссенция бугжуазного пагазитизма! Анагхо-сатанисты!       — Уважаемый! — воскликнула Мортиша. — Мы не сатанисты. Это всё клевета и христианские предрассудки нормисов, чтоб Вы знали.       — Ну вот такое я уважаю, — закивал Ильич. — Это матегиализм, это хогошо...       — Наша вера гораздо древнее христианства и даже язычества.       — Ч-чтоо?!       — Товаришчх! — попытался пресечь его истерику Гомес.       — Тамбовский волк тебе товаишчх!       — Благодарю за комплимент! Мистер Ленин, вот Вы всюду вставляете свой марксизм, будто это некая универсальная истина. Скажите, а как Ваш марксизм поможет в следующей ситуации: представьте, Вы стоите на стремянке, смотрите в окно второго этажа за тем, как двое стариков на пенсии сношают друг друга в зад. Они останавливаются, смотрят на Вас и визжат от ужаса. Как Вы, с точки зрения марксизма, станете оправдываться в этой ситуации, а?!       Ленин от такого зубодробительного вопроса поперхнулся воздухом, а его глаза округлились до предела. Но Ильич бы не был Ильичём, если бы даже такой пример не смог вывернуть в русло классовой борьбы.       — Полноте, батенька! Что за обывательская пошлость, что за мелкобугжуазные фантазии?! — закричал Ленин, картавя и рубя воздух рукой. — У наших вгагов, видно, совсем не осталось авгументов по существу, газ они бгосаются такими агхи-непгистойностями. Но газ уж вы, Гомес, ставите вопрос так, я вам отвечу с точки згения мавксистско-ленинской науки! Кто владеет этой ствемянкой? Кто постгоил этот втогой этаж? Капиталист! Ствемянка в данном контексте — это огудие пгоизводства, незаконно пгисвоенное частным лицом для пгаздного, пагазитического вгемяпгепговождения! А мавксист стоит на ней не гади постыдного подглядывания, а с целью осуществления габочего контволя над бытом газлагающихся элементов!       — Вот теперь мне стало понятно! — радостно воскликнул Гомес. — С точки зрения марксизма Вы — сами себя — окрестили паразитическим частным лицом, а балующихся в свободное время пенсионеров — разлагающимися элементами. Звучит логично, в этом возрасте они и правда разлагаются заживо.       — Позвольте, батенька! Что за чудовищное, агхи-вгедное извгащение моих слов?! — вспыхнул со злости Ленин, размахивая руками. — Пегедёвгиваете, сознательно пегедёвгиваете, гважданин Аддамс!       — Да потому что Ваши речи уже всех утомили, — вздохнула Мортиша, закатывая глаза. Она лениво листала газету.       — Ну хорошо, мистер Ленин, а как с точки зрения этого самого марксизма Вы поступите с нами? Расстреляете, да? Хах, я бы посмотрел, как Вы попытаетесь.       — Ну почему свазу гасстгелять, батенька? Вас мы отпгавим на общественно-полезные работы, а ваш гвомадный особняк национализигуем и овганизуем здесь санатогий для детей.       — Так мы что-то подобное и пытались организовать! — возмутился Гомес. — Приглашали сюда родителей с детьми на отдых. Они приезжали, смотрели, и сразу же уезжали, и никогда больше не возвращались... Странные какие-то, не находите?       — Вуау пуипи пупииэ пауэпипияаупапипэ, — пропиликал вошедший в гостиную кузен Итт. — Вуии пипэ?       — Вот, хоть умного человека послушайте, — поддержала его Мортиша, листая газету.       Ленин от такого запредельного абсурда на секунду окаменел с поднятой рукой, которой только что собирался рубить воздух.       — Что это за агхи-чепуха?! — закричал он. — Судавыня, Вы это называете умным человеком?! Что это за обезьяна??? Да это какая-то насмешка над законами дагвиновской эволюции! И на каком это языке он богмочет?! Пи-пи-па пи-пи-па! Это не гечь, это анагхическое кгивляние! Стопвоцентный, гафинигованный абсугдизм! И посмотгите на его внешний вид! Это же живой символ капиталистического пагазитизма! Он весь загос шегстью от беспвосветного безделья и сытой жизни! Его побгить надо, немедленно!       Мортиша от такого неприкрытого хамства выронила газету и схватилась за сердце, а Гомес поперхнулся чаем с болиголовом и нащупал кинжал на поясе.       — Да как Вы смеете?! — возмутилась Мортиша. — Вот так насмехаться над его речевыми особенностями! А Вам будет пгиятно, если я начну пегедгазнивать Вашу кагтавость??? А волосы! Чем Вам не угодили его волосы, Вы, проклятый завистник! Сами выглядите, как безумный сифилитик с усыхающим мозгом!       — Кто-то сказал про сифилис?! — каркнула бабушка Эстер, древняя ведьма, спрыгивая с потолка. Своим единственным зрячим глазом она заметила Ленина и её лицо тут же исказила похотливая гримаса престарелой ловеласки. — Оо... Ах! Что это за галантный красавец в нашем поместье и без охраны? А не боишься, что тебя украдут, а? А, так ты с охраной. Знает себе цену, паршивец ёбаный... И лысина блестит, прямо как лезвия моей внучки! Слушай, малец, а ты правда хочешь заглянуть под гриву нашему кузену? Не советую, не самое приятное зрелище. А мне под одежду хочешь заглянуть? Там зрелище поприятней, обещаю. — она повернулась к своим родственникам. — Как думаете, мои намёки не слишком тонкие для него?       — Тонкие, как могильная плита, — заверила её Мортиша.       Глаза Ленина расширились от изумления, а лицо вытянулось от отвращения. Выросший в строгой атмосфере партийной дисциплины и революционного подполья большевик от такого напора явно опешил.       — Что-о?! Да Ваши намёки они не тонкие, они — агхи-пошлые! Знаете, что?! Ваш мещанско-бугжуазный газвгат, он... он осковбляет эстетические чувства любого вменяемого человека! Мы тут обсуждаем экспвопвиацию экспвопвиатогов, пегеустгойство мига, диктатугу пволетагиата — а вы газводите тут... лупанагий! А у меня жена, в конце концов, есть!       — Это Вы так Зиновьева называете? — спросила Уэнсдей, незаметно появившаяся у него за спиной, отчего Ленин вскрикнул и подпрыгнул, разворачиваясь. — Я читала о том, как вы вдвоём предавались... урокам революции в шалаше под Разливом. Ковбои с горбатой горы.       Ленин, схватившийся за сердце от появления этого призрака с косичками, осознал смысл сказанных слов, его лицо перекосило и покраснело от злости.       — Что-о-о?! Гнусная, контр-р-революционная, белогвагдейская клевета, достойная самых гвязных бугжуазных газетёнок!! Бвосьте эту пошлость! У наших вгагов совсем не осталось честных политических авгументов, если они опускаются до такой гнилой обывательщины! Газговагиваете, как... как агхипошлячка, как политическая пвоститутка! В шалаше в Газливе мы, молодая товаищ Уэнсдей, с Гвигогием Евсеевичем сквывались от ищеек вгеменного пгавительства Кегенского! Мы там писали книгу "Госудавство и иеволюция"! Мы готовили воогуженное восстание, батенька, а не... то, что Вы там себе нафантазиговали!       — Холодными ночами вы жались друг к другу в шалаше, под одним одеялом, спасаясь от холода и комаров... — представляла Энид, сидя в кресле и вздыхая. — Вокруг рыскали казаки и юнкера, а вы замирали, затаив дыхания, прижимались друг к другу, чтоб вас не заметили, и ваши сердца бешено стучали, и вы не могли понять — от страха ли... или от чего-то ещё. Вы писали свои статейки, садились за стол, указывали друг другу на ошибки, ругались, тыкали пальцами в текст... и случайно соприкасались кистями и отдёргивали их, словно обжёгшись, краснея до кончиков ушей...       — ПГЕКГАТИТЕ!!!       — Что за дискуссиа, а главнаво вапроса — вапроса о власти — нэ слишна? — раздался глуховатый, спокойный голос с грузинским акцентом. В помещение вошёл тучный усатый мужчина в сером френче, попыхивая своей трубкой. За ним, точно за ёжиком в тумане, тянулся шлейф табачного дыма. Наверное, он думал, что пахнет это ароматом качественного балканского табака, но присутствующим казалось, будто кто-то поджёг стог сена с навозом. Он окинул тяжёлым, гипнотическим взглядом собравшихся, анализируя ситуацию, и твёрдо положил руку на плечо своему лысеющему товарищу. — Тавариш Лэнин, Ви слишкам горячытэс из-за пустйаков. Нэрви врэдйат здаровью, а Вашэ здаровье принадлэжыт Партии. Нэ стоит тратит лэнинскую искру на полэмику с этай идэалагичэски нэзрэлай публикай, — он подошёл к Уэнсдей, посмотрел на неё своим грузным взглядом и пустил ей дым в лицо. — Ти, дэвачка, как я вижу, начыталас трацкистски кантрабанди. Тваи шутка — эта нэ проста юмар. Эта попитка дискрэдэтироват рукаводство Партии и лична тавариша Лэнина.       — Я тебе твою трубку, блядь, в жопу вставлю и курить заставлю.       — А вас, гаспода Аддамси, — он проигнорировал её угрозу и ещё раз обвёл присутствующих взглядом, пуляя дымом изо рта в воздух. Говорил Сталин медленно и тягостно, чтобы все могли разобрать его слова. — Нэобхадима ликвидироват как класс, нэмэдлэнна. Имушэства вашэ — нацыоналызироват, вас — в лагэря на загатовки. Колима, освэжаюшый пятидэситиградусний мароз и честний труд бистро вас пэрэвоспитают и сдэлают из вас Новаго чэловэка.       — О, Гомес, ты слышал? "Ликвидировать как класс"! Какая бескомпромиссная, зловещая формулировка! — воскликнула Мортиша. — У меня мурашки по коже. А потом из нас сделают "нового человека". Видимо, сошьют наши телеса воедино. Это так романтично! Иосиф, Вы настоящий поэт от мира злодеев!       — Лагеря?! Колыма?! — обрадовался Гомес. — Каторжный труд на лесоповале в пятидесятиградусный мороз под лай конвойных псов?! Клянусь дьяволом, Иосиф, это звучит как идеальный медовый месяц! Записывайте нас в в Ваши лагеря прямо сейчас!       — Позвольте, товаищ Сталин! Что за азиатчина?! Что за дегжимогдовские методы?! — взорвался Ленин в ответ на заявления своего товарища. Он яростно шагал по ковру Аддамсов, заложив пальцы за жилетку, и разглагольствовал. — Иосиф Виссагионович, Вы опять за своё! Вы совегшенно не понимаете диалектики! Вы хотите их гасстгелять, а потом сослать? Это же чистейшая глупость, политическая близогукость! Мавксизм — это наука, а не шашка, котогой машут напгаво и налево! Мы только что объявили НЭП! Нам нужен иностванный капитал, нам нужны специалисты!       — Тавариш Лэнин у нас вэликий мислител, — глухо усмехнулся Сталин, давясь дымом и глядя в потолок особняка. — Он красива пишэт статья пра госкантрол, пра ко-апэрацыя и пра то, как "кулак абайдотся бэз пулэмёт". Но тэория, тавариш, эта адно, а суровая практика — другой. Как ми пабэдили в Гражданский вайна? Ми устраивали дискуссий по марксизму с классавими врагами? Нэт, ми нэ устраивали дискуссий. Ми пабэдили Красним тэрорам и жэлэзнай рукой ЧеКа.       — Мистер Ленин, а как Вам музыка Сабрины Карпентер? — незаинтересованным голосом спросила сидящая в кресле Энид, смотря в телефон. На шее у неё красовался чернеющий засос.       — Отвлекающий от иеволюции опиум для нагода с целью извлечения свегхпвибыли, — с отвращением выплюнул Ленин.       — А я могла бы дух Маркса призвать, — намекнула Уэнсдей. — Он бы вас двоих рассудил.       — Полноте, товаищ Уэнсдэй! Что за поповщина?! Что за идеалистический бгед?! Мы — мавксисты, диалектические матегиалисты! Ни в каких духов мы не вегим, их не существует!       — Что за вздор! — возмутился Гомес. — Какой спятивший псих будет отрицать очевидные вещи?       Но Ленин его не услышал, он замолчал и задумался. — А что, пгавда можете?       Уэнсдей молча начала сооружать алтарь, пока вокруг неё сгруппировались члены семьи и гости, с интересом наблюдавшие за её действиями. На чёрной скатерти она сылью высыпала пентакль, по левую сторону от него стояла чаша с чистой водой, по правую — чаша с кровью и волосами. Здесь же лежали атам и жезл, а по углам стояли свечи. Провидица тихо шептала себе под нос жуткие слова, из её глаз текли густые чёрные слёзы. Вдруг порыв ветра задул все свечи, послышался замогильный скрежет и хрип.       — Карл Маркс, ты ли это? — спросила Уэнсдей в пустоту. — Если это ты, свистни два раза и постучи три раза, а если это не ты, стукни один раз и свистни три раза. Нет, лучше два раза постучи и два раза свистни, если это ты, а если не ты, один раз постучи, потом два раза свистни, потом ещё раз постучи. Нет, лучше два раза постучи, один раз свистни и ещё раз постучи, а потом постучи три раза и свистни ещё четыре раза.       — Да хватит! — раздался растерянный голос, отдающий эхом и немецким акцентом, за спиной у всех присутствующих. Они обернулись и увидели там полупрозрачного дедка в старинном пальто и со знаменитой пышной бородой. — Что происходит, кого свистнуть? Где я? Почему тут так пахнет сыростью и сигарами?       Ленин, мгновенно забыв про свой материализм, бросился к кумиру, схватил его за призрачные пуговицы сюртука и, захлебываясь от восторга, начал докладывать:       — Товаищ Мавкс! Кагл! Вы не повегите! Мы это сделали! Мы воплотили Ваше учение в жизнь! В Госсии! Мы создали пагтию нового типа, авангагд, и свевгли цагя, свевгли бугжуазию, пвогнали и уничтожили её пгихлебателей! Установили диктатугу пголетагиата чегез власть пагтии! Потгясли весь миг! Пегешагнули чегез капитализм пгямо в социализм! Мы не стали дожидаться, пока вгеменщики постгоят и газовьют капитализм, мы их газогнали, газдали кьестьянам землю, фабьики отдали габочим, но контр-р-революция затеяла гважданскую войну, но мы и их газгвомили, мы поубивали помещиков и пегевешали кулаков, пгинялись ликвидиговать безгвамотность, пговодить индуствиализацию и электгификацию всей стганы, овганизовывать тгудовые коммуны...       Маркс слушал Ленина с шоком, пока его призрачные брови ползли всё выше и выше на лоб. Наконец он не выдержал.       — В РОССИИ?! — взорвался Маркс. — Позвольте, молодой человек, Вы что, мой "Капитал" жопой читали?! Какая к чёрту Россия?! Я же ясно писал: социалистическая революция может произойти ТОЛЬКО в самой развитой капиталистической стране с мощным, сознательным пролетариатом! В Англии! Ну, в крайнем случае, в Германии! Но в России?! Где 90 процентов населения — это неграмотные крестьяне, едва освободившиеся от крепостного права?! Это же отсталая азиатская империя с сохой! Как Вы могли построить социализм без развитой базы капитализма?! Я предупреждал, что если рабочий класс захватит власть до того, как созреют экономические условия для социализма, то результатом станет всеобщая бедность! Вы решили, что можете обмануть ход истории? Общество развивается по-э-тап-но! Вы нарушили все законы исторического материализма! Это не марксизм, это какое-то... народничество! Бланкизм! Чистейшая авантюра! Вместо диктатуры пролетариата вы установили диктатуру партии, правящую от его имени! Я с таким авторитаризмом боролся в Первом Интернационале!       Ленин немного растерялся, глядя на то, как его действия ругает его же учитель и кумир, но быстро пришёл в себя и принялся оправдываться.       — Позвольте, товаищ Мавкс! Мы не могли ждать, пока на Западе пголетагиат созгеет! Мавксизм — это не догма, а гуководство к действию. Пгомедление было смегти подобно! Цепи капитализма надо было гвать там, где они тоньше всего — в Госсии! Бугжуазия подкупила западных габочих за счёт гесугсов из колоний, бвосила им объедки со своего стола, сфогмиговала пвослойку габочей агистокватии. Сами по себе габочие могут додуматься лишь до тгед-юнионизма, тгебовать повышения загплат и улучшения габочих условий, к геволюции их может подтолкнуть только авангагд, пагтия из обгазованных людей! И не надо называть меня заговогщиком — за нами шли многомиллионные нагодные массы! Я сам был жесточайшим квитиком бланкизма и эсеровского тер-р-рора! И в автогитагизме меня не надо обвинять, это всё товаищ Сталин с его гвубыми гвузинскими нгавами! Это он пгедал дело Октябгя и захватил власть!       — Йа?! — удивился Сталин, показывая пальцем себе в грудь. — Кхм. Ви, тавариш Маркс, канэшно, гэний, как и тавариш Лэнин. Но ви — тэорэтики, только и дэлавшый, что писавшые свой книжки. А нам нада било заводи строит, в срочном порядкэ праводит индустриализацый и гатовитэсь к вайна.       — Молчать! — крикнул на него Маркс. — То, что Вы построили, не имеет НИКАКОГО отношения к социализму! Я писал, что при социализме государство должно отмирать! а власть переходить в руки самого общества. Вы же превратили государство в тотального Левиафана! Вы создали новый класс угнетателей — партийную номенклатуру, которая эксплуатирует рабочих еще жёстче, чем капиталисты! А Ваша идея "социализма в одной отдельно взятой стране" — это теоретический абсурд. Капитализм — мировая система, и победить его можно только мировой революцией, а не изоляцией и железным занавесом!       — Тут я соглашусь с товаищем Мавксом, Коба! — поддакнул Ленин. — Я же пгедупгеждал пагтию в своём письме, что Вы слишком гвубы, капгизны и сосгедоточили в своих гуках необъятную власть. Я создавал пагтию как авангагд, как мыслящий овган иеволюции, а Вы пгевгатили её в агмейскую казагму, где зачистили всех моих стагых согатников — Тгоцкого, Зиновьева, Каменева, Бухагина. Вы подменили диктатугу пголетагиата диктатугой собственной пегсоны! Ваша насильственная коллективизация уничтожила союз габочих и кьестьян, о котором я так пёкся!       — Секунду, Владимир Ильич! — возразил Маркс. — Не надо строить из себя невинную жертву, не смейте стрелки переводить. Сталин не свалился с неба — он прямой продукт Ваших действий. Кто запретил внутрипартийную дискуссию и фракции? Вы. Кто создал ВЧК и узаконил красный террор? Вы. Вы построили идеальную тоталитарную машину, уничтожив любые альтернативные мнения, а потом удивились, что за руль этой кривой машины сел самый жестокий и беспринципный водитель!       — Кагл, Вы судите с высоты своего лондонского кабинета! У нас шла Гважданская война, у нас голод и эпидемии были по всей стгане! Но поймите же Вы газницу между вгеменным отступлением и постоянной ногмой! Мой Военный коммунизм, пгодгазвёгстка и тер-р-рор были чгезвычайными мегами в момент смегтельной угвозы. Как только Гважданская война закончилась, я тут же наступил на гогло собственной песне и ввёл НЭП. Я вегнул гынок, свободную товговлю и отквыто пгизнал: мы обосгались, надо отступать к капитализму, чтобы выжить. А Сталин ввёл тер-р-рор на постоянной основе! Я пгименял насилие, чтобы победить в войне, а он — чтобы упгавлять мигным обществом!       — А на ЧТО Вы надеялись?! — восклицал Маркс. — Что Ваша чрезвычайщина сама собой отпадёт, что Ваша чудовищная система возьмёт да перестанет существовать, без сопротивления?       — Кагл, это не система должна была отпасть, а вгаги должны были закончиться! Мой гасчёт был на Миговую иеволюцию! Но габочие Запада нас пгедали!       — Всё! Слышать больше ничего не хочу! — крикнул напоследок великий теоретик и скрылся в облаке призрачного дыма.       Ленин так и остался стоять перед тем местом, где только что был его учитель. Он, видно, впал в экзистенциальный кризис: смотрел вникуда и нашёптывал "мы не могли бездействовать... это было бы пгедательством иеволюции..." Спасти его от этого решила Энид. Она подошла к нему и спросила:       — Хэй, мистер Ленин, а как Вам Дуа Липа? Слушали "Levitating"?       Он повернулся к ней с растерянным взглядом, проморгался, вспомнил, где находится, и ответил:       — Дупа Лупа-то? Ну давайте я Вам, товаищ...       — Энид Синклер.       — ...товаищ Синклег, поясню. Понимаете, в капиталистическом обществе искусство — это не пгосто газвлечение, это товаг. И Дупа Лупа — это не пгосто бугжуазная певичка, это огвомный, пгеквасно отлаженный коммегческий механизм. Квупные музыкальные когпогации вкладывают миллионы в гасквутку таких агтистов с одной понятной целью: извлечь свегхпвибыль из кагманов обычных людей. Но есть и втогая, более опасная стогона. Такая музыка выполняет голь гвомоотвода. Габочий человек устаёт на заводе, у него куча пвоблем, а ему из каждого утюга кгутят эти лёгкие, пгивязчивые песенки пго любовь и танцы. Зачем? Усыпить классовое сознание. Заставить людей танцевать, вместо того, чтобы боготься за свои пгава. А эти её тексты... это же агхи-мещанские ценности и мелкобугжуазный эгоизм!       — По-моему, это бред, — поморщилась волчица.       — Вы так уверены, товаищ Синклег?       — Ну да. Было бы лучше, если бы людям музыку слушать запретили и они бы с тоски повесились? Да Вы вообще себе представляете мир без искусства? Я вот про свою любимку Уэнс думала, что ей, должно быть, невероятно скучно жить в мире, лишённом красок...       — Ну спасибо, товаришчх Синклер, — отозвалась Уэнсдей, дразнясь.       — Калифорнийская волчица тебе товаришчх! Так вот, а я лишь мыслила стереотипами. А оказалось, мир Уэнс очень даже насыщен красками. Пусть они и чёрные да кровавые. И в искусстве ей равных нет. И кстати, неужели Вы думаете, что голодного человека можно музыкой от бунта отвлечь?       — Секунду! Зачем же с тоски вешаться, батенька, что за погаженческие настгоения? Вы меня совегшенно непгавильно поняли! Музыка намегена отвлечь не голодных, она отвлекает недовольных. Служит для выпуска пага, чтобы габочие вместо забастовки танцевали до упаду да обсуждали свадьбу Тейлог Свифт! В этом и заключается суть поп-культугы как опиума для нагода — она не лечит болезнь, она пгосто вгеменно снимает боль, чтобы пациент не бунтовал пготив системы. Это как стакан дешёвой сивухи: сытым ты от неё не станешь, но геальность на пагу часов заигвает кгасками, и злость на фабгиканта утихнет. Так понятно?       — М-м, нет, не понятно. Нисколько музыка не мешает людям бороться за свои права. Ведь посмотрите — вполне себе борются.       — Вот тут-то, батенька, вы и совегшаете агхи-глубочайшую теогетическую ошибку. Да, габочие богются за свои пгава. Но как они богются? Капитализм очень технично научился загонять эту богьбу в легальное, безопасное для себя гусло. Тгед-юнионы, экономические забастовки, выбивание пгибавки в два шиллинга — всё это богьба внутги системы. Человек днём постоял с плакатом за повышение загплаты, вечегом включил Дупа Лупу, гасслабился, получил свою дозу комфогта и успокоился. Капитал и поп-культура формируют у него психологию сытого габа, котогому достаточно мелких уступок.       — По-моему, Вы соскакиваете с темы...       — Да ну? А вот скажите — газве может Ваша Дупа Лупа или Сагдина Кагпентег написать геволюционную песню — пго пгизыв к забастовке, пго смегть капиталу? Нет! Её душат пгодюссегы!       — Вообще-то Дуа Липа свои песни выкупила, сбежала и свой лейбл основала! Поёт, о чём хочет!       — Из наёмного габочего пгевратилась в бугжуа!       — Аргх!       — Хэй, красавчик, — подошла к Ленину бабуля Эстер, всё никак не унимавшаяся. — Ты когда-нибудь мечтал переспать с самой красивой и шикарнейшей женщиной в мире в лице меня? А мне, между прочим, есть, что предложить. Ты сколько половых заболеваний знаешь? А у меня все они есть! — хвасталась она.       — Гважданка, отойдите!!! — испугался вождь мирового пролетариата, отходя на безопасное расстояния и демонстрируя явное отвращение перед этой биологической угрозой.       Моргнул свет. В гостиной запахло серой.       — Не пугайтесь, — предупредила Уэнсдей. — Я вызываю дух Троцкого.       — Каво?! — испуганно выкрикнул Сталин.       Из угла донеслось шипение, повалил дым. Из дыма вышел полупрозрачный зеленоватый призрак с такой причёской, будто его ударили током, с заострённой бородкой, в пенсне и простом сером костюме. На затылке у него виднелось глубокое ранение.       — Что происходит... — ошарашенно сказал он. — Я умер? Опять?       — Лев Давыдович! — воскликнул Ленин, подбегая к нему. — Товаищ! Как я гад! Наконец-то хоть один интеллектуальный собеседник в этом вегтепе!       — Товарищ Ленин?! Вас тоже — того? А, ну вообще-то да, чего-то я запамятовал.       — Кого меня того? Не спешите меня хогонить, я ещё капитализм пегеживу! Объясните Вы этому гвузинскому товаищу и вот этому финансовому спекулянту Гомесу Аддамсу законы миговой иеволюции!       — Какому ещё спекулянту... — он пригляделся к Аддамсам. — А это ещё что за буржуазье? Ах, Аддамсы, те самые? Ну Вы не спешите на них нападать, Владимир Ильич! Мы ведь можем их наклонности на пользу Мировой Революции использовать. Эй! — свистнул Троцкий Гомесу. — Товарищ! Кинете нам пару миллионов в партийную кассу?       — Ещё чего!       — М-да, что-то я и вправду резковат, надо было издалека зайти.       — Атайди! — воскликнул подошедший Сталин. — Атайди ат наш тавариш Лэнин! Ти, балабол, мэньшэвиский кантрабандист! Ти и с таво свэта прадалжат врэдит наш савэтскаму гасударству!       — Тыыыы?! — выпучил глаза Троцкий. — Ах ты! Грузинский чёрт! Могильщик революции! Бюрократический супостат!       — Замалчи, жыд!       — Ты предал ленинизм! Ты заперся в Кремле со своими чиновниками и строишь свой ущербный "социализм в одной отдельно взятой стране"! Ты превратил партию в аппарат подавления! Где мировая революция, Сосо?! Где пролетарский интернационализм?!       — Товаищ Тгоцкий, немедленно прекратить фракционизм! — осадил его Ленин. — И моим именем пгикгываться не смейте. Вы сейчас стгоите из себя главного защитника моего наследия пготив Сталина. Но давайте будем честны: у нас с вами газногласий было не меньше. Вы пгишли в пагтию большевиков только летом 1917 года, а до этого годами поливали меня гвязью, называя "максималистом" и "гаскольником". Ваша теогия "пегманентной иеволюции" — это левацкий авантюгизм. Вы утвегждали, что без немедленной победы габочих на Западе гусская иеволюция обгечена. Вы не вегили в силы гусского пголетагиата и кьестьянства! И вспомните наш спог о пгофсоюзах в 1921 году! Вы тгебовали "заквутить гайки", огосудагствить пгофсоюзы и пгевгатить габочих в тгудовую агмию с военной дисциплиной. Вы пгедлагали методы даже более жёсткие, чем потом геализовала эта сволочь Сталин!       — Сам ти сволоч, ээ! — возмутился он.       — Владимир Ильич, мои старые дореволюционные споры с Вами — это дела давно минувших дней. В 1917-м я признал Вашу правоту, а Вы признали, что лучшего большевика, чем я, тогда не было. Но я был прав в своих предсказаниях про перерождение советского строя! Я предупреждал, к чему приведёт Ваша политика! Я говорил — сначала Вы подменяете диктатуру пролетариата диктатурой партии, ведь пролетариат груб и необразован, диктатуру партии — партийной организацией, потому что в партии распри, потом на место партийной организации встанет ЦК, а так как в самом ЦК тоже единства нет, на его место встанет единоличный диктатор! И вообще, Вы меня так задрачили с этим бонапартизмом, что я побоялся полки двинуть против этого чёрта, побоялся стать красным наполеоном, а в итоге он сам стал наполеоном! Термидор!       — А вы слышали про придворного шута Сталина? — вкинул Пагсли, сидевший на полу. — Про секретаря Хрущёва. Сталин его заставлял наряжаться в вышиванку и плясать гопак. А ещё абхазский партийный деятель Нестор Латоба привозил Сталину афроабхазов, чтоб тот подивился на экзотику, и даже банан ему давал, чтоб он их с рук покормил.       — Чтооо?! — ужаснулся Ленин этому откровению. — Вдумайтесь только, Лёва! Член Политбюго, секветагь ЦК пляшет у него на даче гопак под гавмошку! Как шут пги двоге Ивана Гвозного! А негвы из Абхазии... Это же... это в голове не укладывается! Пгивезти людей как диковинных звегушек? Ковмить бананом с гук под ваш хохот?! Да мы за такое в девятнадцатом году гасстгеливали без суда и следствия! Мы кгичим на весь миг об освобождении колонизигованных нагодов, а наш генегальный секветагь устгаивает в Кгемле человеческий зоопагк в духе плантатога из Алабамы!       — А што такова??? — искренне недоумевал Сосо. — Йа — вожд, йа имэйу права развлэчса? Имэйу или нэ имэйу? Эта бил нэ заопарк, таваришы. Эта был дэмансрацый дружби народав.       — Я же говорил! — сотрясал пальцем Троцкий. — Вырожденец и византийствующий дегенерат! В этом — весь сталинизм! Вместо марксистского просвещения — дремучее мещанство! Местный партийный чинуша везёт Вождю живой подарок, чтобы выслужиться, чёрного раба, а Вождь благосклонно кормит его с рук, как феодал. Превратил штаб револютии в дворец римского императора!       — Замалчи, ти, еврэйский фашыст-тэрарист! — прогрохотал Сталин, размахивая трубкой. — Всэ бэди мой саюз ат тибя, ат твой казлиний галава!!!       — Полноте, Коба! — возмущался Ленин. — Ведёте себя, как великогусский дегжимогда!       — Пашол ти, сифилитик лысий!       — Я не сифилитик, фашиствующая ты свинья!       — Пошёл в сраку, Чингисхан ты с телеграфом! — отвечал Сталину Троцкий. — История наказала тебя достойным образом — ты сдох, обоссавшись и обосравшись!       — Эта йа сдох?! Шэн бози да набичвари! Йа стаял тут жывэй всэх жывих, эта ти сдох! Твой галава затилок как, нэ пабаливать?       — Пошёл нахуй!!!       — Дэда шэвэци!!!       — Ах, Гомес, как приятно это слышать... — вздыхала Мортиша.       — Довольно! — крикнул Гомес. — Нет никакого смысла в этой ругани, если она не приведёт к хорошей поножовщине. Или хотя бы к дуэли. Господа! — он обвёл рукой стены в помещении, демонстрируя мечи и шпаги, рапиры и сабли, мушкеты и пистолеты. — Выбирайте оружие!       — Нет, — сказали все трое хором. Ленин продолжил: — Гважданин Аддамс, что за сгедневековое мгакобесие вы нам пгедлагаете? Стгеляться из-за личных обидок? Сущая белогвагдейщина! У нас, мавксистов, личных обид нет. Наши спогы — это вопгос политической линии и пагтийной пвогваммы!       — Эта правильна, эта правильна, — поглаживая свой френч, ворчал Сталин, запыхавшийся от этих криков. — Зачэм жы стрилатися... Эта апасна...       — Да не будь я мертвецом, я бы тебя... — Троцкий провёл большим пальцем по своему призрачному горлу. — Повезло тебе.       — Хотите вы или нет... — ровным голосом сказала Уэнсдей, — Но драться вам придётся. Дядя Фестер только что похитил из Глендейла одного армянина. А как всякий армянин, он — фанат Нжде. И что-то мне подсказывает, что он будет не слишком рад Вас видеть, мистер Сталин.       — Ви пахитиль КАВО?! — испугался Коба. — Нэпримиримий дашнак! Суда!! Зачэмь?!!!       Он похлопал себя по карманам, но не нашёл своего пистолета Вальтер, отчего испугался ещё сильнее. Ленин тоже похлопал себя по карманам и тоже не нашёл свой Браунинг. Они посмотрели на Пагсли: похоже, это он стащил их личное оружие — прямо сейчас он разбирал их пистолеты. Вернее, уже разобрал, до самой маленькой детали, и разложил их на ковре. Ленин огляделся и не обнаружил своих телохранителей. По-видимому, они сбежали ещё давно.       — А где мои чекисты?! Тгусы! Пгедатели!!       — Выбирайте оружие. — снова повторил Гомес, насмешливо ухмыляясь.       Сталин судорожно вдохнул, закрыл глаза и сжал кулаки, собираясь с силами. Отдышавшись и уняв страх, он оглядел комнату, увешанную оружием. Но не меч, не шпагу, не рапиру и не секиру, и даже не огнестрел схватил он. А вложил он в свою руку увесистую монтировку.       — Вот эта — настайашый аружый пралилариат, рабочый чылавэк. Вот такой инструмэнт бальшэвики уважайут. Ну? Паказывайтэ сваиво дашнака.       С улицы послышался звук мотора и визг покрышек. В особняк ворвался Фестер, волоча за собой мужчину с мешком на голове и связанными за спиной руками.       — Шакал трусливый! Бози тха! Отпусти меня немедленно! Ты не знаешь, с кем связался, воркунох! Ты покойник, ара! Покойник!!! Мамат кунем! Чёрт поганый, я тебе кишки вырву, я тебя на куски порежу! Моли о пощаде, чатлах, если не я, то другие тебя найдут!!! Ты труп! Кунем бернет, уёбище, кунем ворет!!! — жертва похищения перебирала все ругательства, которые только могла вспомнить.       Фестер снял с него мешок, демонстрируя присутствующим разъярённого, но обаятельного мужчину армянской внешности, гладко выбритого и с шикарными усами.       — Его зовут Ашот, — представил его Фестер, развязывая ему руки. — А это — Аддамсы, знакомься. Точнее, не все из них, у нас гости.       Ашот оглядел присутствующих вытаращенными от шока глазами, держа в руках нож, который ему всучил Фестер. Его взгляд остановился на Сталине и выражение его лица сменилось возмущением.       — Ара, это что такое! — взорвался Ашот, активно жестикулируя. — Это что за чучело! Ты во что вырядился, шут?! Ты думаешь, это смешно? Одеваться, как диктатор и геноцидальная мразь! Ты бы ещё в Гитлера переоделся, косплеер херов! А ну снимай это шмотьё, клоун!       — Йа?! Клоун?! — аналогично возмутился Сталин, размахивая руками, в одной из которых была монтировка. — Гэнацыдалний мраз?!! Сам ти мраз!!! Йа никаво нэ гэнацыд! Йа дэпартираваль прэдатэля! Йа зачышаль вражэски агэнтура! Йа, мэжда проч, правадиль индустриализацый в твой лубимий Сомхэти! Гавари спасиба мнэ!       Ашот немного сконфузился от этой ломаной речи, с трудом разбирая, что говорит этот бывший грузин. Он внимательнее вгляделся в его лицо, которое подозрительно было похоже на морду реального Сталина с исторических фотографий. А когда он сопоставил факты из его слов и к нему пришло понимание, что это на самом деле реальный Сталин... Кровь отхлынула от его лица, зрачки мгновенно сузились до размера точки, рассудок помутнел. Ашот молниеносным рывком бросился на диктатора.       КРОВЬ ХЛЫНУЛА ФОНТАНОМ.       Ашот сбил Сталина с ног, упал на него сверху и принялся наносить удар за ударом в его толстое пузо. Монтировка улетела куда-то в сторону. Фидаин двадцать первого века кромсал ножом брюхо диктатора и душегуба, кровь брызгала ему на лицо и фонтанировала во все стороны. Сталин лишь беспомощно брыкал руками и ногами, истошно визжа и зовя на помощь. Но никто ему и не думал помогать: Троцкий радостно улюлюкал и подбадривал Ашота продолжать резню, Ленин бегал вокруг и кричал с требованиями прекратить этот террор, Энид в ужасе схватилась за волосы и визжала, Мортиша, Гомес и Фестер восхищённо наблюдали за этим, аплодируя, а Уэнсдей внимательно разглядывала сие действие, демонстрируя столь редкую улыбку до ушей.       Нанеся чуть больше ста ударов в область живота и груди, Ашот выдохся и встал, дрожа от злости. Отец террора с тараканьими усами уже давно не двигался, вокруг него растекалась лужа крови. Ашот протёр рукой лицо, ещё сильнее размазывая по нему кровь. Но на одной жертве он вовсе не думал останавливаться — он повернулся к Ленину, направив на него нож.       — ТЫЫ!!! Мерзкий турко-большевик, соучастник Мец Егерна! Я тебя щас на фарш порежу!!!       — Я?! Мец Егевна? Геноцида агмян?! Послушайте, гважданин дашнак, — он выставил перед ним ладони, пятясь назад, — я пгошу Вас успокоиться!       — ТЫ НАЗВАЛ МЕНЯ ДАШНАКОМ?!!       — Вовсе нет! Вам послышалось, клянусь!       — Не слушай его, Ашот! — потусторонним басом завывал Троцкий. — Он хочет усмирить твою револютионную ярость!       — Иеволюционную ягость?! — каркнул Ленин. — Что же в нём иеволюционного, в этом дашнаке недобитом?!       — По сути — да, его национализм по сути своей буржуазен, — соглашался наркомвоенмор. — Но этот его стихийный бунтарский порыв — револютионен! Поэтому вперёд, Ашот! Порежь этого якобинца!       — Да как ты смеешь! Своего учителя! Вот так! Иуда!!!       — Учителя?! Никакой ты мне не учитель, мы в партии на равных были!       — Всё гавно иуда!       А Ашот тем временем угрожающе надвигался на Ленина.       — Послушайте, уважаемый, никакой я не соучастник Геноцида! — залепетал Ильич. — Напготив, мы спасали вас! Спасали от гежима дашнаков и от тугков! Да если бы не Кгасная агмия, Энвег-паша уже был бы в Эгивани!       — Вы?! Нас?! СПАСАЛИ?!! Да вы турков спасали!!! Мы и без вас их громили! Сардарапат, Каракилис, Баш-Апаран! — перечислял он великие победы армянского оружия, размахивая ножом. — Гнали их своей немногочисленной молодой армией, а они думали, что на них гигантские армянские орды движутся, просили остановиться! А потом вы решили, что нужно срочно спасать ваш братский турецкий народ и помочь им довершить геноцид! Вторглись своей 11-й Армией, зажали Армению в клещи, с севера, с запада, с востока! Передали азерам все наши земли, а Ереван туркоговорящим уездом хотели сделать! Да если бы не великий герой и спарапет Нжде, вам бы и это удалось!       — Нуэ.. Аээ... — Ленин явно недооценил подкованность своего собеседника. Он собрался с духом, пересилил свой страх перед ним, выпрямился и положил руку на сердце. — Я пгизнаю нашу ошибку и от имени всего пголетагиата Госсии я пгошу пгощения пегед агмянским нагодом.       Ашот упёрся руками в бока, не отпуская нож. Переводя дыхание, он еще раз протёр лицо от крови.       — Так уж и быть. Прощаю.       — Пгавда??? — обрадовался Ильич.       — НЕТ!!!       Основатель Советского государства юркнул за спинку кресла, надеясь, что гражданин Ашот забудет о его присутствии. Ашот схватился за голову и отчаянно завыл.       — В какой дурдом я попа-а-ал!!! Вы... — он оглянулся на семейство Аддамсов. — Вы меня похитили со свадьбы моей племянницы, чтобы я убил вот этого... — он указал ножом на лежащее на полу тело. — вылезшего из могилы таракана?       — Получается, что так, — подтвердила Уэнсдей.       — Вы идиоты?       — Не могли же мы сами руки марать! — ответил ему Гомес.       — А мы с Уэнсдей были в Армении на наш медовый месяц, — сказала Энид. — Нам там та-а-ак понравилось!       — Рад это слышать, — Ашот ещё раз вытер лицо от крови платочком, поданным Вещью. — А вы были в Дилижане? У нас там кран откроешь, вода по качеству — второе место в мире занимает.       — А первое где? В Ереване, да?       — Нет, в Сан-Франциско.       — Пауэиипипип пиуэаэипипепийийпе аээпиии, — пропищал подошедший кузен Итт.       — Хах, а это ты верно подметил! — усмехнулся гость, пожимая ему лапу. — Меня Ашот звать. Будем знакомы.       — Пиит пипепиуиепе пауауююууть фьюуиеиит папееипипо? — спросил Итт.       — О, круто! А у меня докторская степень по философии.       — Вуиуи пипиупипиу пупутюн тивлипипяупупупитим пипиупауэуипипэ?       — Что я думаю об онтологическом доказательстве Ансельма? Да бред это. Софизм, наделяющий мозг человека возможностью создавать предметы усилием мысли. А что ты думаешь о том, что в Чернобыле незадолго до аварии прошёл парад сатанистов, м, Итт-джан?       — Аоиипитоп пииувипиптье пипиутютюм тютюмпупутюм типьтипипиеепит.       — Вай, а я и не знал, что это мистификация.       — Извините, уважаемый, — робко спросил Ленин, вылезая из-за кресла. — Вы его понимаете?       — Дэ ха ба, инчу воч? На хосум э айерен.       — Парзапэс ес пароны ми кич расист а у булинги а ентаркум мэр зармикин, — сказала Энид.       — Cara mia! Это армянский! — воскликнула Уэнсдей, прежде чем схватить руку волчицы и приняться покрывать ее поцелуями от кисти до плеча.       Молодожёны удалились в свою спальню, из которой периодически стали доноситься стоны, скрипы, всхлипы, вскрики, выстрелы, журчание и бормотание. Трупик никто убирать не стал. Ашота Фестер отвёз обратно на свадьбу племянницы и там и остался, демонстрируя людям фокус с лампочкой и фокус с проникновением. А Мортиша с Гомесом продолжили развлекаться со своими гостями. Те остались продолжать веселье. Троцкий танцевал канкан, задирая высоко-высоко свои ноги, а Ленин — отплясывал чечётку, голося "Интернационал":       — Пагоход идёт вдоль пгистани       Будем выбу мы ковмить коммунистами!       Эх, яблучко, да цвета яснаго       Гони в шею ты комиссага квасного!       — Володя, по-моему, это не "Интернационал", — пропыхтел Троцкий.       — Плевать, — возразила Мортиша, выставляя ладонь. — Пусть продолжает.       — Эх, яблучко, да сбоку зелено       Чекистам здесь ходить не велено!       Эх, яблучко, в говне мочёное       Едет батько Махно, знамя чёгное!       — Ах, помню, малышка Уэнсдей так зажглась интересом, когда я рассказывала ей про вашу войну и перешла к главе о Махно... — вздыхала Мортиша. — Правда, когда она узнала, что махновцы были не лесными колдунами и хаотическими чернокнижниками, а всего лишь устраивали какую-то самоорганизацию и порядок на железных дорогах, её интерес быстро охладел. Ну разве это анархия?       — Кстати, а Вы зачем пришли-то к нам? — спросил Гомес, куря свою большущую сигару и читая газету. — Рассказать нам, что мы — богачи? Ну, спасибо, что уведомили, — он встал и с серьёзным лицом пожал руку Ильичу. — Мортиша! Мы богатые!       — Ах! Радость то какая! — искренне обрадовалась Мортиша. — Значит, сможем наконец-то купить колесо для телеги.       — Эх, яблучко, катись в низину       Не поймать комиссагу фидаина!       Mis canciones son de la revolución       ¡Mi corazón me duele por mi generación!       Ленин перестал танцевать, выдохшись. Троцкий тоже начал понемногу растворяться и возвращаться в загробный мир. Гомес встал, сорвал простынь с какого-то большого предмета на полу и взял его в руки. Он передал его Ленину — здоровенный керамический фаллос размером с пожарный гидрант, покрытый этническими орнаментами.       — Это — подарок от нас Советскому народу! От сердца отрываю, буквально — этот предмет сидел у меня очень глубоко... в душе. Эх, мы так здорово развлекались с ним вместе с Мортишей!       — Вынимать его — всё равно, что заново рожать, — хмыкнула она.       — Всего Вам чудовищного! ¡Adiós!