Ab imo pectore

      Кисти сводило. Она ощущала, как верёвки туго затягиваются на запястьях, как палочка упирается в рёбра — норовит проткнуть мягкую плоть и достичь костей. Но всё это было лишь в голове. Как и бывало вчера, и неделю назад… и даже месяц.       Яркие образы трансформировались в кошмары, преследующие изо дня в день. Может поэтому она снова здесь. Для избавления.       Обычно её руки не дрожат, но сегодня волнение было особенным. И если бы не затянутое небо над головой, которое вот-вот готово было выплюнуть ливень, она просидела бы на лавке у церкви ещё минут десять. Хотелось отыскать последние крупицы смелости.       Первые капли ударили по макушке, скатились по лицу и проникли сквозь нити ткани на коленях. Гермиона заставила себя встать и на одеревеневших ногах одолеть каменную лестницу. Навалилась на тяжёлую дверь, ожидая привычного тепла. Однако стоило ей переступить порог, как по ногам скользнул сквозняк.       В зале стояла тишина. Это насторожило бы её, если бы из-за угла не вышла сестра Мария с привычной, едва заметной улыбкой и мягким кивком головы в знак приветствия.       Внутреннее напряжение сковывало всё тело. Оно проявлялось и в стуке каблуков по каменному полу, и в перебирании складок мантии, повисшей на локте. Рот на секунду приоткрылся и вновь сомкнулся. Ни одна молитва не могла вырваться из её уст: непонятно, было ли дело в нервозности или в том, что сама Гермиона считала, будто чистые слова не способны родиться в душе человека с запятнанной совестью.       Втянув носом запах воска, она ладонью обхватила свечу, а другую поднесла к маленькому дрожащему пламени. Тёплый свет отбрасывал мягкие блики на лик святого, в глазах которого читалось сожаление по отношению к Гермионе. Но она, как сама считала, не заслуживала этого сочувствия.       Она почти сжала пламя. Заворожённо следила за тем, как краснеет кожа, и лишь, отвлекшись на шум у исповедальни, наконец поставила свечу в кандило. Неразборчиво, одними губами, она всё-таки произнесла подобие молитвы — за покой погибших друзей и за возвращение памяти родителям. Не смела просить больше.       Ноги сами вели её в сторону кабинки. Сквозь тонкую резьбу можно было разглядеть причудливое переплетение тьмы и греховных воспоминаний прошлых прихожан — те навсегда заперты между деревянных стен.       И вот теперь внутри заперта сама Гермиона. Ноздри защекотал металлический, сладко-тошнотворный запах. Невольно она сморщилась, оглядываясь по сторонам. Воспоминания ещё полыхали, смешиваясь с такими же неприятными запахами. Но ведь крови здесь взяться неоткуда.       Подсознание подкидывало страшные картинки прошлого, нашептывая: что-то не так.       Взгляд опустился. Ноготь безбожно ковырял кутикулу, и кровь уже собралась в тонких ранах. Но от такого всё равно не мог появиться столь резкий запах.       Как бы сложно ни было, Гермиона отмахнулась от этих мыслей. Посчитала, что это лишь фантомное ощущение, вызванное тревогой, либо скоро у неё пойдёт кровь носом.       — Отец, — она старалась звучать уверенно, но голос всё равно оставался очень тихим, — я хотела бы покаяться в своих прегрешениях.       Ответ последовал не сразу.       — Слушаю тебя, дитя.       — В этой жизни я так сильно нагрешила, что теперь даже не могу жить без презрения к себе.       В недолгой паузе она нутром ощущала, что священник внимательно её слушает. Но по ту сторону точно сидел не отец Дав. Тот всегда кряхтел, а тут стояла тишина. И нельзя сказать, что ей было принципиально, кому рассказывать, — хотелось уже скорее хоть кому-то выложить свои терзания.       Гермиона, прикрыв веки, продолжила:       — Я правда делала всё из благих побуждений. Вот только они привели меня к тому, кто я есть. А я совсем не хороший человек. Кто-то может назвать меня дьявольским отродьем — ведьмой, которая легко искушается и сама искушает других. И… ну, знаете, — она усмехнулась, — человека нельзя осуждать лишь за природу его существа, а вот за поступки — да.       Послышался шорох по ту сторону.       — Продолжай, дитя.       — Я отреклась от родителей. Это было необходимо. У меня… — Она облизнула пересохшие губы и попыталась успокоить сердце, которое набирало скорость. Наощупь нашла крестик, подаренный мамой незадолго до того, как на неё наложили Обливиэйт. Она считала, что Господь убережёт её, будет охранять, пока дочь носит его. Но даже этот крестик Гермиона умудрилась осквернить, положив на грудь рядом с вещью, осквернённой тёмной магией. Впрочем, она искренне считала, что в её душе злости, похоти и скверны больше, чем в Антихристе.       — У меня не было выбора. Только так они остались бы живы. Отец, разговор останется же только между нами? Даже… даже если я совершила ужасные вещи?       — Стены церкви не могут рассказать о твоих грехах, — голос потерял пасторскую мягкость и стал глубоким, с хрипотцой, от которой спина выпрямилась, а лопатки свелись до боли. Возникло внутреннее сопротивление, но почти сразу она подавила его.       — Я пережила войну и видела смерть, отец. Это звучит бредово, но это так. Мои руки до сих пор словно вымазаны в грязи и крови — по ночам я собственными глазами это вижу. Ничем не оттереть. Я защищала своих друзей, чем в итоге предала их.       Слова лились сами собой, и, если она хотела остановиться, то кому-то следовало зажать ей рот ладонью.       — Знаю, блуд — грех. Но согрешила я задолго до того, как позволила ему прикоснуться ко мне. Он — дьявол. Не меньше. Значит ли это, что… что от этого я стала ещё более падшей?       — Почему ты тогда не сопротивлялась?       — Пыталась. Правда пыталась. Делала всё, чтобы очистить голову от его голоса. Но он только смеялся.       Этот низкий смех словно звучал и сейчас. Тихий-тихий.       — К чему же тебя склонил дьявол?       — Он обнажил мои желания и позволил прикоснуться к знаниям, о которых я даже не ведала. Медленно проникал под кожу, пока не вцепился когтями в плоть, словно паразит. Может, дело в адреналине от ощущения запретности, но когда всё дошло до ярких образов сплетения тел, я безвозвратно отдалась в его руки.       От воспоминаний щёки вспыхнули, а в груди образовался плотный ком, пропитанный стыдом и сладостным облегчением.       — Отец, я не хотела этого. Я так рьяно сопротивлялась. А его руки продолжали крепко обнимать, поцелуи — нашептывать. Спустя время я сдалась.       — Вот как.       Гермиона набрала побольше воздуха в лёгкие и продолжила:       — Там не было ничего светлого. Вообще ничего. Он был монстром. И будь у меня возможность, то — простите меня, отец, — я бы убила его. Вот только… тогда я всё равно наслаждалась его присутствием, чем и предала своих друзей. До сих пор не могу признаться им в том, что произошло тогда.       — Ты знаешь, что грехи без покаяния превращаются в грубые наросты на наших душах, — протянул голос за решёткой.       На мгновение Гермиона растерялась и сильнее царапнула кожу у ногтя, едва сдержав стон.       — Поэтому я здесь.       — Твоя голова полна порочных, гнусных мыслей, которые тянут тебя в ад.       Гермиона возвела взгляд к потолку, пытаясь сдержать подступающие слёзы, пока голос священника становился всё тягучее и ниже.       — Я должен принять меры. Епитимья подошла бы. Кланяться у стоп Христа, пока не закружится голова? Читать молитвы, пока горло не начнёт кровить? Даже если ты принесёшь себя в жертву, как Он, это не снимет греха за содеянное.       Вдоль позвоночника тонкой линией побежали мурашки.       — Отвернулась от отца и матери, отвергла Бога, упав в объятия… Дьявола, — фыркнул отец. — Никто не подпустит тебя к вратам Божьим, не даст забыть о грехе. А твои друзья, если узнают, то не простят. Отвернутся в ту же секунду и проклянут твою испорченную душу. Как и отец с матерью.       В горле застрял то ли всхлип, то ли… Бог его знает что. Гермиона тупо уставилась вперёд, охваченная приступом ступора. Тело пронзали маленькие иголочки, будто всё тело свело судорогой.       — Ты ведь и сама дитя дьявола, ведь так, дорогая? Ведьмы — враги Божьих солдат.       В голове раздался оглушительный щелчок, ставший озарением.       «Дорогая. Твоя ценность давно определена, но ты так слепа, что до сих пор не видишь».       Этот тембр — тягучий, даже ленивый — и хрипотца въелись в память давным-давно. Она слышала его раньше. Каждую ночь, когда носила медальон на груди.       — Нет, — прошептала она, отодвигаясь от стенки, разделявшей их.       Не веря в происходящее, она мотала головой из стороны в сторону, судорожно ища палочку в свёрнутой мантии.       — Враньё — грех, — голос стал громче. Сквозь решётку мелькнул красный блик.       — Не может быть. Ты не можешь здесь быть, — она продолжала неверяще повторять.       Он должен быть мёртв. Его убили. Она видела его труп во дворе школы: серый, безжизненный и абсолютно безобразный. А другой Том должен быть мёртв. Она собственноручно уничтожила один из крестражей и знала, что от остальных тоже ничего не осталось, кроме пустой оболочки.       Гермиона толкнула дверь исповедальни, едва не свалившись спиной назад. Палочка где-то запуталась, затерялась. Хотелось бежать и не оглядываться. Но Гермиона боялась отвести взгляд от второй дверцы — только отвернись, и он выскочит и схватит тебя. Палочка наконец была поднята и готова к бою. Правда, дрожала, и подуй лёгкий ветерок — выскользнула бы из взмокших пальцев.       — До чего любопытно. Ты до сих пор веришь, что кто-то способен очистить тебя. Мальчишке Поттеру не удалось, и ты прибежала сюда? Но, Гермиона…       Запах крови резанул по носу, когда дверь всё-таки распахнулась. Отец Дав вывалился вперёд, к её ногам. Руки тянулись к её ступням, искали спасения и пачкали носки туфель. Искорёженное лицо уставилось на неё, и застывший навечно страх в его глазах отразился в глазах Гермионы.       — Чистота в нынешнем мире никому не нужна. Дарует ли она что-то помимо мнимого ощущения превосходства? Нет, — краем глаза Гермиона видела, как он двигался в её сторону, огибая священника, — она лишь заставляет извращать себя. Такой пустяк не сделает тебя великой. Тьма же…       Она отшатнулась. Не могла оторвать взгляда от тела.       — Вот где истинное наслаждение. Только в ней можно разглядеть настоящую личность человека. А у тебя она такая громадная, такая притягательная.       Мелькнула тень справа. Замах. Кисть обожгло от удара, и палочка со звоном полетела на пол. Не думая ни секунды, Гермиона отскочила назад, едва увернувшись от попытки Риддла схватить её за рукав. Он хищно скалился и вытягивал губы в усмешке. Казалось, он что-то говорил, но она продолжала слышать лишь звук катящейся по камню палочки.       Она была безоружна. Нет. Она была беззащитна.       Риддл сделал ещё один замах, но замер. Гермиона сделала вдох и развернулась к выходу, рванув к дверям. Путь казался бесконечным. Она лишь быстро глянула через плечо, боясь увидеть погоню. Но он оставался на месте — нарочно давал ей фору в несколько секунд, пока поднимал её палочку.       — Что здесь происходит? — из ниоткуда появилась сестра Мария. В её рукав вцепилась вторая девушка — незнакомая, совсем молоденькая, даже младше самой Гермионы.       Краем глаза Гермиона уловила движение палочки.       Нет. Нет. Нет.       Она сделала широкий выпад в сторону женщин. Затылком ощущала, как он продолжает смотреть только на неё. Нарочно сужал огромную церковь до них двоих.       С ленью и небрежностью Риддл сделал взмах. Мелкий ворох зелёных искр закружился вокруг кончика древка. Стоило одной из девушек заметить мёртвого священника, как губы Тома зашевелились.       Ушат холодной воды окатил Гермиону с головы до ног при звуке пугающей фразы.       — Авада Кедавра!       — Нет! — крик должен был отскочить от стен и уйти вглубь, но заглох почти сразу. В ту секунду, когда к ней подступил внутренний хаос, он успел что-то наложить на зал, из-за чего любой звук оставался погребён внутри стен.       Два тела мёртвым грузом рухнули на пол. Чёрные одеяния, словно крылья тёмных ангелов, расправились и мягким полотном разметались в разные стороны.       Гермиона сделала неровный шаг к ним и сразу застыла.       Риддл двинулся вперёд, к ней, убирая палочку в карман брюк. Его руки были покрыты бордовыми пятнами. Гермиона не могла перестать переводить взгляд между трупами и им. Желудок свело спазмом, и тошнота уже поднялась выше по горлу.       — Беги, — тихо проговорил он, выделяя каждый слог.       Опять сорвавшись с места, она старалась не обращать внимания на кислый привкус на языке и не смотреть по сторонам. Она поставила перед собой единственную цель — выбраться. Тяжёлые шаги за спиной сменились бегом. Её сердце сначала замедлилось, затем ускорилось с небывалой скоростью, что казалось: ещё немного — и оно выскочит из груди.       Резные двери, которыми она обычно восхищалась, сейчас она проклинала. Они были слишком тяжёлыми. Дрожь охватывала всё тело. Не получалось приложить достаточно сил, чтобы открыть их. Едва удалось сдвинуть их вперёд, как затылок обожгло болью, а сама Гермиона отлетела в другую сторону.       Она попыталась отползти назад. Пальцы Риддла сомкнулись на её лодыжках, и он рванул Гермиону на себя. Каменные плиты обдирали кожу на коленях. Ногти заскребли по камню, собирая под себя грязь, и один с хрустом надломился до мяса, оставляя влажный красный след.       — Разве ты не скучала по мне, Mea agna?       Между ними не осталось пространства.       Дыша, как загнанный зверь, она брыкалась, слепо пытаясь оттолкнуть его. Но Риддл грубо перехватил её запястья, развернул к себе спиной и зажал между ног.       Не видеть его было ещё страшнее.       Она старалась сморгнуть слёзы: сначала посмотрела на фрески над головой, затем опустила взгляд к полу — к тёмным пятнам, чьи души были во власти Бога.       Ей приходилось видеть смерть. Вот только привыкнуть к потухшим глазам и бездыханным телам невозможно. Это всегда заставляет задержать дыхание, сжаться и слиться с окружением, чтобы фантом смерти не коснулся и тебя.       — Нет, — сдавленно ответила она на его вопрос и крепко зажмурилась.       — Повторю: враньё — это грех.       Гермиона дёрнулась, и плечо мгновенно вывернуло от боли.       — Хотя, — он усмехнулся и провёл носом по её щеке, — ты всегда была грешницей. Точно дьявольское отродье. Как тебя вообще пустили на порог такого… — его язвительность проникала глубоко под кожу, между рёбер. — Такого святого места. В тебе же нет ничего святого.       — Ты это о себе, что ли? — сквозь слёзы зубоскалила она.       — Ты не в том положении, чтобы так со мной разговаривать.       Из глубины церкви послышался шорох и тихие перешёптывания. Риддл сильнее вдавил Гермиону в своё тело, зажав между ног. Кончик палочки Гермионы — теперь уже его — упёрся ей в шею.       — Ни звука, — предупреждающе прошипел он.       Никто не зашёл в главную залу — прошли мимо. Шаги стихли. Внутри разрасталось то ли облегчение — Риддл не убьёт их; то ли сожаление — её никто не спасёт.       — Ты хотела покаяться — я выслушал. Хотел бы сказать, что отпускаю твои грехи. Но разве могу я себе это позволить?       — Отпусти! — Гермиона вновь задёргалась.       — Тш‑ш. Очень мило, что ты думала обо мне всё это время.       — Чего ты хочешь от меня?       — Помнишь, что я сказал в ту ночь?       Гермиона нахмурилась, прокручивая в памяти их последний разговор. Мысли скакали между его фразами, вспышками гнева, поцелуями и зубами, врезающимися в ключицы.       — Что произойдёт, если я вырвусь из своей клетки? — Том подталкивал её к ответу.       — Мне не выбраться живой из твоих рук, — произнесла она сквозь всхлип.       — Какая же умница.       Внутри будто заскребли заострёнными ногтями. Мышцы напряглись ещё сильнее. Гермиона повернула голову, почти касаясь носом его носа, и втянула металлический запах и аромат дыма. Риддл не сводил с неё своих глаз, горящих каким-то извращённым возбуждением. Он даже не моргал.       И тогда она поняла — пропала.       — Пожалуйста, — моляще просила она, сама не зная чего. Просто заклинала сжалиться над ней.       И показалось, что её тон помог. Хватка ослабла. Гермиона привалилась спиной к нему, боясь шевельнуться. Но длилось это совсем недолго. В корни волос вцепились — глаза Гермионы расширились от новой волны боли и шока. Секунда, и Риддл приложил её головой об пол. По лбу потекло что-то тёплое, неприятное. В ушах гадко зазвенело. Сознание поплыло, тело стало тяжёлым. Последнее, что видела, — приоткрытые губы, тянущиеся к её векам. Поцелуй смахивал на фантомный, едва уловимый.       — Спи, дорогая. Скоро будем дома.

✧✧✧

      Ощущение свободного падения появилось внезапно. Вырвало из темноты.       Гермиона подскочила на кровати и приложила руку к груди, стараясь унять сбившееся дыхание. Ей снился кошмар — сомнений не было. Но что именно там происходило, она не могла вспомнить. Урывками сознание подкидывало образы тел, крови, красных бликов в чёрных глазах и омерзительный сладковато‑гнилостный запах. Всё смешалось.       Взгляд рассеянно скользнул по комнате. Паника подкатывала быстро: покалывание начиналось у ног, поднималось затылку и в конечном итоге бросало жар изнутри, хотя снаружи объял холод.       Она не дома.       Плотные шторы не пропускали свет. Без него Гермиону словно окутала тьма, сковывая движения. Она бегло оглядывалась по сторонам: стол, кресло, потухший камин, комод, а над ним — платье, длинное, из белого кружева; там же повисла и фата.       Пальцы скомкали простыни. Ткань казалась грубой и тёрлась о кожу, словно наждачка. Гермиона поднялась с высокой кровати. Вспышки воспоминаний продолжали мелькать перед глазами.       Как в тумане, она дёргала ручку двери, но та не поддавалась. Знакомое чувство безысходности сдавило горло.       Гермиона отступила. Порывисто распахнула шторы и попыталась открыть окно — но и тут ничего не вышло. Она металась по своей клетке с шёлковыми обоями, продолжала дёргать дверь, бить кулаками и через какое‑то время всё‑таки выдохлась.       Села на холодный пол, прислонившись лбом к коленям. Покачнулась из стороны в сторону и бездумно зашептала:       «Происходящее — очередной кошмар. Нужно дождаться звонка будильника».       Однако прежде сны никогда не были такими ясными.       Пальцы нащупали крестик на груди. Не сон. Там её шея всегда оставалась голой. Видимо, Бог в те промежутки времени оставлял её, отдавая во власть бездны.       Гермиона вдавила острые грани крестика глубже в кожу, мысленно прогоняя всё, что произошло ранее.       Мозг — забавная штука. Воспоминания не просто крутились в бесконечном цикле, но и преобразовывались: появлялось то, чего не было. Там её словно с головы до пят омывала кровь священника. А Гермиона могла проследить, как луч врезается в грудь женщины, и её глаза медленно гаснут, будто душа покидает тело, оставляя бессмысленную оболочку.       Мышцы живота сократились, и всё, что в нём было до этого момента, оказалось на прикроватном коврике. Её продолжало рвать желудочным соком, потом желчью. Хотелось соскрести горечь с языка и стереть воспоминания из головы.       Щёлчок.       Взгляд упёрся в дверную ручку, которая медленно опускалась; дверь приоткрылась. Машинально Гемриона опустила голову и коснулась лба — туда пришёлся удар. Под пальцами была только гладкая кожа, без капли засохшей крови.       Самое первое, что она увидела, когда кто-то вошёл, — лакированные туфли. Их мысы остановились в десятке сантиметров от её ступней. Гермиона сглотнула, прежде чем поднять глаза: взгляд скользнул по тёмным брюкам, поднялся к накрахмаленной рубашке и встретился с самодовольством на лице Тома Риддла. Или Волдеморта. Нет, это был не мертвец. Его внимание привлёк испорченный рвотой ковёр. Он даже скривился, прежде чем поставить круглый поднос на столик и убрать пятно взмахом палочки — не её.       — Утро не задалось? — поинтересовался он.       В ответ — тишина.       — Вчера ты была поактивнее.       — Что ты такое? — её вопрос звучал тихо и бесцветно.       Он закусил губу, будто сдерживал улыбку, и наклонился ближе. Холодные пальцы коснулись её виска, прошлись по волосам и заправили непослушные пряди за ухо.       — Как бы я ни ненавидел это имя — Том Риддл. Неужели я вчера так сильно ударил, что ты позабыла меня?       — Я не спрашивала, кто ты. Я помню Риддла. Как и помню, что он мёртв. Поэтому скажи: что ты такое?       — Ах, вот оно что. Боишься, что я какой‑нибудь чёрт? Как низко ты пала, Гермиона. Ты же волшебница, а уверовала в эту магловскую ересь. Куда подевалась твоя хваленая рациональность? Или война совсем пошатнула твой рассудок?       Его насмешки она встречала молчанием и сжатой челюстью. Сюрреализм чистой воды. Нелепость, вгоняющая в страх.       Её снова замутило. Она зажмурилась и зажала рот ладонью, стараясь сдержать рвотные позывы.       Подбородок сжали, одёрнув её руку от лица, и что‑то твёрдое упёрлось в зубы.       — Пей.       Гермиона плотнее сомкнула зубы.       — Пей же, пока опять не стошнило. Моё терпение не безгранично.       Он надавил на щёки, раскрывая рот. Сил на сопротивление оказалось излишне мало, и через несколько секунд она сдалась. Зелье оставило горький след на языке и опустилось вниз по горлу. Риддл продолжал удерживать её, запрокинув голову назад. И пока он находился так близко, в нос врезался гипнотический аромат дыма, кофе и смолы — его ни с чем не спутать. Гермиона вытаращилась в угольно‑чёрные глаза, которые внимательно следили, чтобы она всё проглотила.       Такого просто не может быть.       Она вцепилась в его запястье. Ногти сильнее вдавливались в кожу, но Риддла это не сильно волновало — на его лице не отражалось ни капли дискомфорта, который она ему наверняка причиняла.       Минуту спустя он поднял её за плечи и усадил на кровать. Магические путы стянули её кисти перед собой.       — Отпусти меня, — голос дрожал, а слова звучали нечётко.       — Нет, — ответил он, повернувшись к ней спиной, чтобы взять оставленный поднос.       — Если ты жив, то Гарри это узнает через вашу связь. Что бы ты ни собирался сделать со мной, он найдёт меня и убьёт тебя.       — Между нами нет связи, — Риддл фыркнул и вернулся к кровати с тарелкой. — А если каким‑то чудом и найдёт, то уже будет поздно. Увидит, насколько сильно увязла его грязнокровка, спутавшись с врагом — убийцей его родителей. Думаю, он оценит.       — Он спасёт меня, — она покачала головой, отползая к стене.       — Некого будет спасать, ягнёнок.       Температура в комнате, казалось, понизилась. Волосы на руках встали дыбом, кожа покрылась мурашками.       — Съешь, — он протянул к ней ложку с кашей.       Гермиона отвернулась.       — Я сказал — съешь, — Риддл наклонился ближе. — Эффект зелья скоро пройдёт. Не хочу, чтобы мой ковёр опять оказался испачкан твоей рвотой. Да и ты сама выглядишь неважно.       — Не хочу!       От звона серебряной ложки о край фарфора Гермиона вздрогнула. Риддл медленно опустил тарелку обратно. Тень разочарования коснулась глаз и тонких губ. Он недолго смотрел на появившуюся плёнку на каше, затем выдохнул и провёл ладонью по лицу.       Когда он прямо взглянул на неё, у неё возник порыв вскочить и бежать. Но Риддл подался вперёд быстрее, чем она успела шевельнуться. Матрас под его весом прогнулся, и Гермионе ничего не оставалось, кроме как вжаться в изголовье и выставить связанные руки перед собой. Его колено придавило её к кровати, лишая возможности двигаться.       Гермиона пыталась надавить на его грудь и оттолкнуть. Но он будто не ощущал давления, продолжая давить на неё всем телом ещё сильней.       — Разве тогда, в палатке, ты не усвоила урок? — прошептал он, склонившись так близко, что дыхание обожгло щёку. Его свободная рука вновь потянулась за ложкой. — Пока ты сопротивляешься, мне приходится применять силу.       Челюсть свело судорогой. Гермиона зашипела сквозь стиснутые зубы и помотала головой, задыхаясь от едкого запаха его одеколона. Сквозь боль она отчаянно забилась в его хватке, но Риддл сжал её крепче, превращая сопротивление в жалкие конвульсии. Рот под напором приоткрылся с задушенным стоном, и тут же ложка протолкнулась внутри, слегка стукнувшись по зубам. Сладкая каша оказалась на языке.       — Глотай, — убирая ложку, он сразу зажал ей рот ладонью, лишая возможности выплюнуть.       Гермиона замычала, и слёзы бессилия брызнули из глаз. Еда скользнула по горлу тяжёлым комом. Риддл удовлетворённо хмыкнул, заметив движение её кадыка, и убрал руку. Нехотя она проглотила ещё несколько ложек.       — Значит, убьёшь меня? — она подняла на него взгляд, полный отчаяния и ненависти.       Он упёрся языком во внутреннюю сторону щеки и провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая каплю каши. От этого излишне нежного жеста стыла кровь.       Это было похоже на дежавю. Вновь связана и заперта, только в этот раз он имел все возможности задушить её или проклясть. В этот раз у него было столько оснований для того, чтобы убить её. И боялась Гермиона такого исхода не меньше, чем вновь упасть в его объятия и подчиниться.       Кровать заскрипела. Давление исчезло. Риддл медленно поднялся, поправляя белые манжеты рубашки, и отошёл к комоду. Его пальцы, едва касаясь, скользнули по белому кружеву фаты.       — За то, что ты убила меня? Точнее, пыталась, — в тишине смешок звучал громче и опаснее. Риддл взглянул на Гермиону через плечо, и его глаза наполнились прежним безумством. Может, это была ярость? Ей всегда было сложно распознать, что действительно скрывается за внешним проявлением его чувств. — Было бы милосердно, да. Тем не менее ты не заслуживаешь этого за преданное доверие. Я же думал, что между нами связь.       — Ты терзал мой разум в угоду собственному тщеславию.       — Иллюзорная невинность тебе не была к лицу как тогда, так и сейчас, — он широко улыбнулся и разгладил складки белого платья. Его веки дрогнули и сомкнулись, будто он думал о чём‑то прекрасном, что приносило ему удовольствие. — Обычно ягнята в страхе визжат и мечутся, а их глаза полны беспокойства. Твои же горели жаждой знаний и моего внимания. Для сравнения, Поттер и тот второй мальчишка кипели от ненависти, чем и подпитывали каждый посылаемый мной образ.       Верёвка врезалась в кожу сильнее при каждом движении. От режущей боли она вскрикнула, до крови сжимая кулаки, чтобы сдержать всхлип. Мысль о том, что Гарри её найдёт, становилось удерживать тяжелее. Он даже не знал, куда она ходила каждую среду, а значит, и зацепок у него не было.       — Почему ты жив? — вопрос прозвучал хрипло и потонул в возникшей тишине, но Риддл услышал его и погрузил руку в карман.       Тело окаменело от подступившего страха. За те несколько секунд, что Риддл шарил в кармане, Гермиона успела несколько раз взмолиться и Иисусу, и Мерлину, и даже дьяволу с просьбой забрать его обратно себе.       Из мыслей её вырвал удар чем‑то твёрдым о ногу. Она медленно перевела взгляд от Риддла к знакомому ей медальону. Жёлтый камень превратился в маленькие кусочки яркого стекла по углам оправы, а сам металл потемнел по краям.       Гермиона, как от раскалённого железа, отскочила в сторону, свалившись на пол и ударившись подбородком. Проклятая вещица должна была раствориться в том лесу, где они уничтожили крестраж.       — Ну‑ну, чего это ты так? — Риддл уже возвышался над ней, переместившись по комнате точно тень.       Гермиона загнанно смотрела на него снизу вверх, глотая слёзы. Она не понимала, что происходит на самом деле. Что вообще произошло. Но паника поднималась от самых пят до макушки, пронизывая тело изнутри, затрагивая каждый орган.       Одним лёгким движением Риддл подхватил её за плечи и усадил обратно на постель. Бедром она коснулась холодного металла и всхлипнула громче.       — Как ты выбрался?       — Не без твоей помощи, моя дражайшая душа.       По коже скользнул мороз. Она ничего не понимала.       — Твои чувства оказались так сильны, что они не только защитили мой осколок, но и выдернули меня из тюрьмы, где я провёл десятилетия в скуке и одиночестве. Поттер оказался не таким интересным. А вот ты с Уизли… — он наклонился ближе, оперевшись руками по обе стороны от её тела. — Ты так желала меня — и твоя магия вытянула меня за миг до гибели.       — Мы бы увидели, — шептала она, неверующе качая головой. — Узнали.       — Медальон недолго сдерживал меня внутри. Боролись чары крестража с твоим… вожделением.       — Нет. Нет. Ты обманываешь.       — Зачем же мне это делать? — Его губы коснулись скулы, оставляя влажный след. В тех видениях были запахи, и уже тогда они казались слишком яркими и удушающими. Но сейчас они были настолько сильными, настолько врезались в пазухи носа, что мутило.       Гермиона сомкнула веки, сосредотачиваясь на собственном дыхании. Ей нужно мыслить здраво. Риддл из медальона был хаотичен, непредсказуем: притворная ласка сменялась хлестким унижением, потворство знаниям — насмешкой, нежность прикосновений — синяками, которые однажды проявились и в жизни. В последний день. Точно, это произошло тогда.       В тот вечер она решила не задумываться о случившемся, зная, что они скоро уничтожат крестраж и Риддл исчезнет. Но синяки ещё долго не сходили с рук, бёдер и шеи.       — Что ты со мной сделаешь?       — Дам тебе искупление, — увещевающе сказал Риддл и оставил лёгкий поцелуй на лбу, прежде чем подняться и вновь уйти к комоду.       — Каким образом? — дрожащим голосом спросила Гермиона, напряжённо наблюдая, как он снимает платье с вешалки и несёт обратно.       Может, в детстве или будучи подростком, она представляла себя невестой и мечтала о принце, но в данный момент от одного вида кружева в груди появлялась тяжесть, а страх изнутри облеплял кости и вены. Все её чувства и то вожделение, о котором твердил Риддл, окончательно испарились. Не было за этим жестом ничего светлого. Наоборот, за белоснежной тканью скрывалась тьма и предстоящее бедствие.       Фата закрепилась в спутанных волосах, платье легло на постель рядом.       Гермиона не понимала, зачем ему это. В этом не было смысла. За этим не стояло никаких чувств.       Беспомощность топила Гермиону, пока её лицо не превратилось в маску без эмоций. Ей хотелось превратить эту комнату в пепелище. Однако она продолжала сидеть неподвижно.       — Я не выйду за тебя.       — Мне не нужно ничьё позволение. Раз ты меня освободила, значит, ты и приблизишь меня к той цели, которую не смогла достичь та монструозная версия меня. Он был слаб из‑за своего помешательства. А мой разум чист и холоден.       Гарри.       Холодок закружился по спине, обводя каждый позвонок и поднимаясь к затылку.       — Не только он, — словно прочитал её мысли Риддл. — Но мальчишка должен стать спусковым крючком. А кто, если не ты, меня к нему приблизит?       Его дыхание вновь обожгло кожу. Он не касался её. Нависал, придавливая своим близким присутствием к матрасу. Гермиона задёргалась в попытке вылезти из‑под него.       — Ты должна быть хорошей девочкой…       Она не слышала его. Продолжала крутиться, выкручивать запястья из магических путов, кричать и проклинать его. Режущая боль в руках не мешала отталкивать его. Она вырывалась, как зверёк, которого ждёт участь заклания. Недавний холод сменился нестерпимым жаром. Он охватывал всё тело. Грудь разрывало от огня. Предметы вокруг сюрреалистично растягивались в стороны, постепенно превращаясь в размытые пятна.       Из мелькающих образов, словно в зажёванной пластинке, она выхватила различимый контур маминых серёжек. Камни сверкали, а потом исчезли. Мочки ушей странно оттянуло.       Он крепко удерживал Гермиону за лицо и имел неосторожность поднести ладонь ближе к губам. Словно опьянённая, Гермиона едва соображала, но сейчас понимала, что следует сделать. Её зубы вцепились в холодную ладонь, вгрызаясь в плоть со всей мочи.       — Вот же дрянь.       Тупой удар. Череп пронзила ослепительно-белая вспышка, и Гермиона со стоном зажмурилась, оглушённая звоном.       Во рту оказалась тряпка. Нет. Точно не тряпка. Сквозь пелену и жар она ощутила запах кофе и пирога с патокой, точно рядом оказался Гарри. Но его, к счастью, здесь не было.       — Твоё упрямство тебе же делает хуже, — отчеканил холодный голос, и на шею лёг тяжёлый кулон.

✧✧✧

      Её ли это было тело — Гермиона порой сомневалась. Вроде вот она стоит: волосы подхватывает ветерок, кончики пальцев успели замёрзнуть, а землистый запах дождя и сырость вызывали какое‑то неприятное чувство. Она бы сравнила это с тем, будто лежишь под землёй, а вокруг сплошная сырость, которая продолжает забиваться сначала в рот, потом в лёгкие, а затем полностью облепляет кожу, словно тебя замуровали.       Это ей удавалось мельком подмечать целую неделю. Неделю же? Вот тут‑то она не была уверена. Время сплелось в бесконечную узловатую нить, где прошлое оказалось под настоящим и наоборот, путая события.       Вкрадчиво она зачем‑то повторяла про себя слова о какой‑то борьбе и сопротивлении, но, когда на запястье наматывалась синяя лента, мозг очищался и все идеи подвергались самосожжению. Волю каждый раз будто расчленяли на мелкие кусочки, оставляя после себя лишь фрагменты из невысказанных молений.       Она шагала вперёд. Через тонкое кружево фаты проглядывали люди — и он. Довольство на его лице казалось самым сладким из‑за понимания, что она сама идёт к темноте. Или к свету — так ей представлялось в то мгновение.       Сквозь непроницаемую тьму она выхватывала зелёные глаза. Эмоция в них была такой яркой, но не поддавалась определению.       Пока он сжимал её ладонь и натягивал на безымянный палец холодный металл, Гермиона, наконец, почувствовала горечь: на губах были солёные капли, а на языке остался железный привкус.       Тогда‑то, в ту единственную оставшуюся секунду, вкусила собственную обречённость — она и была той изначальной тьмой, что открыла путь прочей нечисти. Собственная ненасытность к чужому касанию и горячему дыханию на обнажённом плече подвела её к алтарю.