Afterhours

— ... з... кр... ет... с а... — Мэм.

♫You can swim around

But I don't want you to drown inside me

It's not fair to be your responsibility♫

— Эй, мэм, — тело прошиб секундный толчок, а потом лежак подо мной накренился, ткнувшись ножкой в стык плитки.       Я выдернула провод из одного уха, истерично встряхнув ногой — по ней ударил мокрый хлёсткий мазок, — и оторопело распахнула глаза.       Передо мной — рабочий халат, синий с белым воротник. Есть бейдж на нагрудном кармане, но зрение замылено сгущённым рассеянным светом. Швабра упёрта в пол.       Уборщица спа-комплекса, не Несси, а аквапарки, на моей памяти, не горят. Теперь я ждала объяснений. Чёрт, как сердце-то зашлось. — Не дозовешься тебя, мэм. Все уже ушли. Объявление тоже не слышала?       Шипящая манера. Вторит шуму воды — он тут везде стоит, копошится в петляющих сводах пещеры терм. Громко, чтоб его, громко. Я засунула палец в ухо и сглотнула, как в лифте. — У меня доплачено.       «Afterhours pass» — дешёвая, на удивление, карточка, которую можно получить на их ресепшене. И вообще не затёртая. Со мной, наверное, никто не остался.       Женщина протянутый пропуск не взяла, вообще никак не признала. Глаза ни за букву не зацепились. Моё торжество стухло: всё-таки хотелось себя отстоять — испуг как рухнул в живот, так и оставил дыру в диафрагме. — А тебе что, всё до последнего цента отбить надо? — Разумеется, — резко ответила я, ёрзая на лежаке.       Меня раздражила необтёсанность формулировки, но неправа женщина не была. Да и тон у неё, пожалуй, был просто знающий. Она улыбалась глазами — выражение, которое не так уж далеко ушло от обычного прищура. — Оставаться-то разрешают, но тут и в часы работы случается. Кто духоты не выдержит, кто — влажности, кто — глубины. Уж я-то знаю.       Брешь, оставленную страхом, захолодило по краям, и всё сделалось склизким. Я отлепила влажный слитник от живота, защипнув двумя пальцами. Вода с него давно испарилась, и теперь он клеился к коже по́том. Выжженным каким-то, стерильным.       «Они не многовато хлорки в свои бассейны вливают?» — как по щелчку зачесалось в волосах. — Контролировать сложно, — ответила женщина. — Бывают места, которые диктуют свои условия...       Ну что за бред. Зачем только спросила. Спросила? Да нет же. Ведь не спрашивала! Я шлёпнула раскрытой ладонью по пластмассовому ребру лежака и перебила: — Я тут, да, отбиваю всё до последнего цента, ясно? И вы мне мешаете.       Сил моих больше не было. Я за прошедшие два часа так и не расслабилась. Я вернула наушник в ухо и спустила на глаза непроницаемые очки, которые унесла из солярия. Заново растянулась, хотя чужое присутствие ощущалось кожей. — Да отдыхай, отдыхай. А я-то тут единственная, кто тебя растолкает, как время будет. И не спи, откликайся на этот раз.       Присутствие задержалось... И пропало. Удаляющееся чавканье швабры затихло в вязком вакууме терм. Будто ракушку к уху приложить — и целиком в неё.       Что за хрень мне наговорили... В голове гудело, как перед нейдущим сном.       У меня ещё полтора часа тут.       «Не спи». Уснёшь здесь. И вообще, ума хватит.       Много, наверное, глупых ушло в саунах. Спеклось. Мх. Много самоуверенных — в бассейнах. Меня замутило. Ещё и под ложечкой немного сосало от голода. Я повернула голову набок.       Белый, мокрый шум вдавливал наушники внутрь ушной раковины. Внутри ракушки... Плитка в этом гроте тоже слегка перламутровая. Молочно-белая с синими отсветами. Над головой проходит медленное скругление чешуйчатых дуг проходов. Один сменяет другой. Всё перетекает плавно, по стенам, по полу, и замыкает волнистую окружность. Сколько в ракушке оборотов до сердцевины? До меня от выхода — четыре, специально же ушла в самый дальний. Меня покачнуло.       Это лёгкое вертиго в дрёме, оно бывает — мою кровать нередко покруживает.       Ступни накрыло прохладой, и стало легче. Лизнуло — откатило. Нет, зябко. Я решила, что сейчас надо будет сходить погреться, и свернулась под волной озноба. Оборот ракушки.

♫Let me sink into a sleep

Then wake me

Then wa —

      Я уже протискивалась глубже в раковину... Слова зажевало. Громкий трекс хряснул в ушах — и руки судорожно забились в поисках опоры. Чёрт, чёрт, чёрт, я что-то продавила собой, что-то пронзила, падая. Глаза остро обожгло. Короткий гром удара по ушам сменился вязкой тишиной.       Синь, чернота слились... Зрение плывёт? Но я же вижу. И я всё ещё соскальзываю.       Я резко встала на коленях, нервически стирая воду с лица и хватая ртом воздух. Ну, вот он, бережек, сижу по щиколотки. Боже. Передо мной всплыл покореженный проводник наушников, выдранный из разъёма. Чтоб меня. Я утопила телефон?       Под руками заскользила гладкая мозайка. Плитка-шов-плитка-шов. Ровный голубой цвет дна ничто не прерывало.       Нашла!       Нет, сразу было видно — белый пластиковый прямоугольник. Я вытащила из воды свой «afterhours pass». Точнее, не его — пустую карточку с отходящими краями. Ни намека на принадлежность к чему-либо.       Я пошарила под лежаком — пусто, — но он... Он... Съехал в воду. И больше не двинется с места. Никак. Швы как будто зажевали ножки.       Я ещё раз надавила на лёгкий скелет и с омерзением одёрнула руку, не встретив никакой отдачи — как в стену толкаться.       Мне захотелось к кому-то. Пробоина внутри разрослась и налилась тяжестью, отдавая в рёбра тупой болью, словно я насильно влила в пустой живот целую бутылку. И этот привкус... Как оставить воду в пластике на жаре на пару часов. — Хэй! Вы здесь? — вода, хлынув с меня, забилась о расчерченные перемычки между бассейнами.       Я знала, что запугаю себя, ещё когда слушала, как растекаются из грота люди по зову громкоговорителя: «...а-комплекс за... шшшает ра...оту. йст... а, пройдите на... вы... о». Ещё когда администратор протягивал мне особый пропуск. Но это опасно, правда опасно, теперь ясно, как день. Она была права. Она же говорила, что позовёт...       Я взошла на мокрый покатый мосток, следя за тем, куда наступаю. Однообразная мозайка искрилась под неземным свечением воздуха. Под шагами рябью пошли швы.       Орнамент скручивался в эмблему центра — схематичную черепаху. Собственные спирали передавливали искривлённое животное, распластавшее плавники, вокруг — силуэты пловцов... Люди не должны так выглядеть, боже.       Узор скрутился и пружинисто разжался, утягивая за собой глаза в разные стороны... Мосток вздыбился перед лицом, — и в следующую секунду над водой гулко разошёлся полный боли стон.       Я пошевелилась на полу. Из-под меня плесками быстро и бесследно размывалась кровь. Было страшно поднять голову, но распирающая тревога кричала вернуться обратно наверх. Натянутая нить, дёргающая за макушку, убеждала: я провалилась. Кажется... Снова.       Меня затопило ощущением безвозвратности. Нутро приняло страшное предчувствие за новый, непоправимый факт. От того, как быстро и легко — за два падения — случилось что-то фатальное, обида и беспомощность наводнили лёгкие, выжимая из груди бессильное рыдание. — Мэм? — дребезжащий звук набросился со всех сторон.       Ушибленное бедро затрещало от усилия — я приподнялась, беспорядочно перебирая глазами безмятежные арочные проходы. Их было море, вовсе не четыре, и все они излучали одинаковый бездушный шум и были подёрнуты прозрачным туманом испарений. Ну, ну?...       Я всматривалась через мыльную пелену... Я всматривалась. Нигде в стылой бирюзе не темнел синий халат, нигде в тон с плесканиями не скрипела швабра. В растянутую дыру в животе влилось чувство невосполнимого одиночества. Это случилось ещё прежде, чем я поняла, что это из меня самой во второй раз вырывается плаксивое: — Мэм? — Теа ...выбирп рол ...х       Нет, нет... Не она. Я уже усвоила, что я здесь одна. Я ощупала уши — нет, и не наушники. Я ещё раз насилу сглотнула, склонила голову в одну сторону, в другую, но вода — заложило? — как будто так и не вытекла. — Х... ор... пр... бы... ет       Оно! Оно статическим шумом падало с леек, торчащих из-под потолка, и тонуло в плотном мареве терм. У него не было голоса, но ему надо было внимать, напрягая слух, выцеплять из белого шума подсказки.       Я уже однажды не последовала объявлению о закрытии. Поэтому, когда на погруженных участках кожи стало нарастать зудящее жжение, я послушно вылезла на бортик.       После этого объявлений было ещё много. Вымученные, словно глухого попросили воспроизвести человеческую речь. Всегда склеенные из разрозненных слогов в случайном порядке, но одного содержания.       Всё равно я больше не спускалась в воду — меня распирал ужас, когда о каждом шаге, замедленном, беспомощном, объявлял всплеск.       Под сырые тёмные своды, куда не ведёт суша, я не заглядывала. В зелёных водах, всплывших над черными провалами бассейнов, точно не было выхода.       Я завожу счёт до каждого объявления об отливе, хотя уже усвоила, что временем эти интервалы не измеряются.       Просто когда объявляют, что хлор убывает, можно пить. Только желудок от этого болит сильнее.       Без испарений и дышится легче, а с ними... Стерильно. Нос, горло, вниз — всё прижжено, но зато как чисто. Будто шваброй натёрли.       В одной ссохшейся ладони я держу ставший безлимитным «afterhours pass», в другой — такой же прямоугольник в прозрачном холдере на прищепке. Жирные буквы: «ɴɔɔɘН». Я его подобрала. Отмыла.       С обильными слезами — о, я плакала долго и громко, пока были силы, чтобы слышать что-то кроме гудения и переплеска — из меня вышла последняя моя влага. И тяга назад... Вымылась.       Я не смогла вернуться к своему намертво приклеенному лежаку, но я нашла новый. Это место... Оно и правда приносит умиротворение. Всё как в рекламных слоганах центра, в который я пришла каким-то вечером. Я наконец-то расслабилась.