То, о чём он никогда не расскажет

Кабинет Вилли пропах сигаретным дымом. Окна были заперты на ставни и спертый воздух колесил под потолком, задушивая. Шварцкопф-старший рассказывал о чем-то в своей рупорской манере — Генрих не вслушивался — размахивая руками, которые он не умел держать при себе. Он занял нишу героя этого вечера, хотя изначально честь эта была отдана Иоганну, вернувшемуся с очередной командировки. Китель, черт бы его побрал, выглаженный, с иголочки. Вайс сидел, расположив руки на подлокотниках краселах и закинув ногу на ногу, с ангельским выражением чистой добропорядочности. Кивал, когда требовалось. Вставлял короткие реплики. Поддакивал и поддакивал. А Генрих, стоявший возле стены, от его чрезмерно напусканной благопристойности раздражался неимоверно. Знал бы только Вилли, что за Иуда перед ним улыбается. Знал бы и у Генриха появился бы законный шанс пулей пистолетной ему череп раздробить. Он чертыхнулся про себя, достал сигарету и поджёг от зажигалки. Его сегодня выбешивало вообще всё. Дядя, как обычно, а Иоганн своей приторной фальшью. Такой, которую только имбецил не заметит. И которую почему-то никто не хотел замечать. Генрих перевёл взгляд с его профиля на стол, где лежали стопки нацисткой канцелярщины. Ради хоть одного листа оттуда они торчат здесь и слушают бредни Вилли. Скорее забрать бы, не тратя лишнего времени, и смыться уже. Эх, а могли бы! Могли бы!.. Ничего они не могли бы. Хотя, наверное, убийство фашисткой сволочи обошлось бы им меньше, чем подержаться за руки дольше трёх секунд. ...Стол то ведь дубовый, хороший. Широкий. И массивный. Пару человек бы точно выдержал. Он снова вскинул глаза на Иоганна. Тот в лице не изменился. В позе тоже. Игрался. Смотрел на Вилли, не обращая ни на что больше внимания. А Генрих хотел бы, чтобы Иоганн смотрел на него. Генрих хотел бы смахнуть всё с этого дубового стола, прижать к нему Иоганна. Впиться в губы, расстегнуть абсолютно все пуговицы формы. Подхватить под бедра и усадить на край столешницы. Иоганн бы притянул его к себе за ворот. Шея. Ключицы. Не мерзкие и костлявые, как у фройляйн Ангелики, а Вайсовские — единственные, которые интересовали его когда-либо. Затем снова губы. Пальцы, рвущиеся под одежду, ниже. У них бы не получилось зайти дальше. Но им бы хватило рук и рваных движений. Хватило бы шепчущего голоса. Хватило бы дыхания, срывающегося на стоны. Генрих бы хотел, чтобы Иоганн стонал на весь кабинет. На всю канцелярию, чтобы все знали. Или, наоборот, он бы зажимал ему рот своим ртом, чтобы обо всём знали лишь они вдвоем. И Иоганн бы всё это время смотрел на него. И Генрих бы видел, как крошется ангельская маска, растворяется в остром удовольствии лживая благопристойность... — Генрих! — позвал Вилли, очень кстати выдирая его из плена фантазий. Ещё чуть-чуть и пришлось бы, извиняясь, ретироваться в уборную и закрыться там, приводя себя и мысли в порядок. — Мой мальчик, ты слушал меня? Шварцкопф-старший глядел на него, подняв бровь. Иоганн, воспользовавшись перерывом, отхлебнул из чашечки кофе, не взглянув даже. Кофейная муть же гораздо важнее. Генрих проморгался. Пепел с тлеющей сигареты осыпался на ковер. — Конечно, дядя Вилли, — оветил он ровно, откладывая окурок в пепельницу. На столе. — Вы говорили, кажется, об американской строительной корпорации? Помогающей через обходные пути строить лагеря. — Да! Так вот, о чём я... — и Вилли опять понесло. Генрих для приличия глаз с него не сводил, будто увлеченный рассказом. Спустя минуту перестал, чуть повернув голову и наткнувшись на внимательный, изучающий взгляд. Иоганн. Рассчетливый и холодный. Улыбочка на губах уже не та показная, заготовленная и для каждого персональная. А его собственная, походящая на усмешку. Генрих взял ещё сигарету. Стресс снимать надо было срочно, иначе он всё-таки поймает момент и снимет проклятый выглаженный китель. Может, Вайс о чем-то и догадался. Это же у него профессиональное — догадываться. Но Генрих ему об этом никогда не расскажет.