Имя, ставшее приговором

VIP-зона тонула в приглушённом свете, тягучем и тёмно-янтарном, точно дорогой виски в тяжёлом стакане. Сизый дым слоями плавал под потолком, смешивая запах крепкого табака с горьковатым шлейфом элитного алкоголя. Мягкая мебель, обитая чёрной кожей, гасила любой шорох, создавая в этом углу клуба особенную, вязкую тишину, куда почти не пробивались басы с танцпола. Здесь было место для тех, кто решал вопросы иначе. В центре этого пространства, на коленях, вздрагивал Сон Джихо. Когда-то его красота действительно бросалась в глаза — высокие скулы, мягкие русые пряди, разрез глаз, который так красиво смотрелся на селфи в соцсетях. Сейчас это лицо напоминало размытый акварельный рисунок под дождём. Чёрные дорожки подводки смешались со слезами и растеклись к подбородку. Губы опухли, нос покраснел, а в сбивчивых мольбах тонули все попытки сохранить остатки достоинства. По его плечам, переливаясь в полумраке, неторопливо скользила змея. Её чешуя отливала матовым серебром, переходя в глубокий графит на спине — сложный, благородный узор, похожий на искусную гравировку по металлу. Животное было великолепно. Каждое движение мышц под прохладной кожей завораживало своей хищной плавностью. Длинный раздвоенный язык пробовал воздух в миллиметре от дрожащей щеки Джихо, и не было в этом жесте пустой угрозы — лишь терпеливое предупреждение. Кольца её тела сомкнулись чуть туже. Не из животной агрессии — из послушания. В кресле напротив лениво шевельнулась кисть с зажатой сигаретой. Пепел осыпался в стеклянную пепельницу беззвучно и аккуратно. Ли Минхо закинул ногу на ногу, и его спокойный, почти скучающий взгляд скользнул по стоящему на коленях парню, но не задержался. Словно перед ним было пустое место. — Твой любовник… — заговорил он негромко, даже мелодично, но Джихо дёрнулся, будто от удара. — Ты проявлял к нему невероятную щедрость. Браслеты, запонки с гравировкой… Надо же, дарил ровно то, что указывало на мой вкус, с таким трудом привитый тебе. Любопытно. — Хён… пожалуйста, — чужой голос превратился в отвратительный сип. — Это всего лишь ошибка, помутнение. Мы так давно не виделись, вот и… — Джихо запнулся, так и не договорив, а затем залепетал: — Я ничего ему про тебя не рассказывал, ни слова, клянусь… — Клянёшься, — Минхо чуть склонил голову набок, рассматривая тлеющий кончик сигареты. Дым тонкой струйкой потянулся вверх. — А мне казалось, что доступ к моему телу даёт тебе право только на тихий приём душа после, но никак не на выбор аксессуаров для другой подстилки на мои же чёртовы деньги. Змея среагировала на какую-то неуловимую интонацию. Её голова поднялась выше, и кольца начали стягиваться — медленно, почти нежно, от бёдер к рёбрам. Джихо захрипел, чувствуя, как перехватывает дыхание не от страха, а от самого давления, сковывающего грудную клетку. Он попытался ухватиться пальцами за скользкое, живое тельце, но змея лишь перетекла сквозь его ладони, будто вода, обходящая камень. Она точно знала, куда двигаться — к шее, где под тонкой кожей бешено пульсировала сонная артерия. Минхо не делал никаких жестов. Он не смотрел на змею. Он просто затянулся, и в тишине было слышно, как потрескивает папиросная бумага. — Подстилки, Джихо, слишком много на себя берут в последнее время, — произнёс он тем же тоном, каким говорят о плохой погоде. И, не дожидаясь нового потока оправданий, лениво повёл плечом, разминая шею. Взгляд скользнул вправо, в сгусток теней за его креслом, где безмолвно и неподвижно стояли двое. — Уберите его. Жертвую Мяснику. Он на него давно заглядывается, — Минхо лениво кивнул фигуре справа, и улыбка коснулась его губ. Лёгкая, но не затрагивающая глаз. — Соскучился, должно быть, по свежему материалу. Люди вышли из мрака без единого звука. Их тяжёлые шаги утонули в ковре, а Джихо даже не успел закричать — только всхлип оборвался, перекрытый чужими руками. Змея, утратив интерес к добыче, плавно скользнула обратно, к подножию кресла, обвиваясь вокруг его ножки и поднимая голову к хозяину. Минхо протянул руку, позволяя ей обнюхать запястье, и тонко усмехнулся. В этот раз уже с теплотой, адресованной только ей. За спиной утихали звуки бессмысленной борьбы. Дверь закрылась почти беззвучно, оставляя в VIP-зоне лишь запах табака, приглушённый свет и серебристо-графитовую змею, доверчиво устраивающуюся на коленях своего человека прохладным грузом, но Минхо уже вслепую нащупывал на диване кожаную папку, затерявшуюся среди подушек. Пальцы скользнули по тиснёной поверхности, и он наконец перевёл взгляд на второго посетителя. Тот стоял там же, где и всё это время — за пределами жёлтого круга света, ближе к стене. Поза казалась почти смиренной: голова опущена, плечи чуть сведены, ладони прижаты к бёдрам. За всю развернувшуюся перед ним сцену он не проронил ни звука. Даже когда Джихо уволакивали прочь, а его всхлипы резанули по нервам, этот тип не дёрнулся. Только вот тишина его была обманчивой. Минхо слышал дыхание — рваное, шумное, с тем самым присвистом, который появляется, когда пытаешься контролировать панику и позорно проигрываешь. Папка раскрылась с лёгким шелестом. Минхо даже не опустил взгляд на бумаги. — Хван Хёнджин, — произнёс он, растягивая чужое имя, будто пробуя на вкус, — двадцать восемь лет, переехал в Сеул из Тэджона. Преподаватель в детской художественной школе. Только теперь тело парня прошибло крупной дрожью. Он вздрогнул всем корпусом — так, что даже тени за его спиной качнулись, — но снова ничего не сказал. Минхо откинулся на спинку дивана, закидывая руку на подлокотник, и неодобрительно цокнул языком. От этого тихого, почти ленивого звука змея пришла в движение. Она потекла с его колен на пол бесшумной серебристой лентой, пересекла разделявшее их пространство и начала подниматься по ногам Хёнджина. Медленно, обвивая лодыжки, затем голени. Парень замер, втянув воздух сквозь зубы, но не пошевелился. Змея не сжимала колец, просто заключила его в прохладный, мускулистый кокон, остановившись где-то на уровне бёдер. Ровно настолько, чтобы напомнить: каждый вдох здесь даётся с чужого позволения. Минхо вздохнул и заговорил с той особенной, приторной интонацией, с какой сообщают неприятные новости за утренним кофе. — Знаешь, я, в общем-то, не плохой человек. И я мог бы тебя отпустить, — он сделал паузу, и змея на секунду замерла, будто прислушиваясь. — Но не могу. Потому что ты прекрасно знал, кто такой Джихо. И знал, откуда у него деньги. Он замолчал. Тишина продлилась недолго, потому что вскоре из горла Минхо вырвался короткий, сухой звук, больше похожий на смешок, удивлённый и невесёлый. — Бедный, наивный Джихо. Ему ещё предстоит узнать, что его дорогой любовник все деньги передавал своему парню. А дорогие подарки… — Минхо постучал пальцами по обложке папки, — …продавал, чтобы этих самых денег получить ещё больше. И затем снова отдать их другому парню. Забавная арифметика, не находишь? Он подался вперёд, упираясь локтями в колени. Свет от единственной включённой лампы выхватил острые скулы и блеснул в глазах — холодный, оценивающий. — Некрасивая история получается. Джихо обкрадывал меня, ты — Джихо, а где во всём этом твой парень, Хёнджин? Как там его… — Минхо скосил взгляд на папку, хотя имя уже вертелось на языке, отдавая странным, незнакомым пока предвкушением. — Что-то мне подсказывает, он тоже не остался в стороне. И это очень, очень некорректно с его стороны. И только тут Хёнджин сломался. Он рванул вперёд с такой силой, что едва не потерял равновесие: споткнулся о скользкое кольцо змеи, пошатнулся, но устоял, вскинув голову. В расширенных глазах плескался уже не страх за себя, а чистая, обнажённая паника. — Нет! — голос сорвался на крик. — Феликс ничего не знает! Слышите?! Он не знает! Клянусь, он меня бросил в тот же день, он бросил меня сразу, как только узнал, что я спутался с Джихо! Он ни при чём, он даже не догадывался… Минхо молча слушал. Не перебивал, не менялся в лице. Змея чуть ослабила хватку, позволяя Хёнджину дышать и говорить, и тот цеплялся за эту возможность, захлёбываясь словами. — Я бы никогда… с Джихо… Господи, да я бы не связался с ним, если бы не… — он запнулся, сглотнул, и голос вдруг стал тише, отчаяннее. — Феликсу нужны деньги. На лечение. Я не мог просто сидеть и смотреть на его мучения. Но до того вечера он не знал: ни про то, откуда у меня деньги, ни про Джихо. Он вообще решил, что я просто в эскорт пошёл, и я не стал переубеждать… Пожалуйста, он ни в чём не виноват. Только не трогайте Феликса. Умоляю. Минхо смотрел на него — растрёпанного, заплаканного, с дрожащими губами, — и неожиданно для самого себя почувствовал, как внутри разливается что-то вроде азарта. Хёнджин только что вывернул перед ним душу, но ни разу, ни единым словом не попросил за себя. Он стоял, стиснутый змеиными кольцами, и отчаянно, по-щенячьи защищал того, кто уже ушёл. Того, кто даже не мог этого оценить. Это было… трогательно. Почти красиво. Минхо усмехнулся. Мягче, чем обычно. Он выдержал паузу. Ровно столько, чтобы последняя надежда, мелькнувшая в глазах Хёнджина, успела как следует разгореться перед тем, как начать угасать. Затем повернул голову влево и окликнул того, кто ждал у двери: — Заприте его. Где-нибудь, где потише. Хёнджин замер. — Не дайте сдохнуть и не дайте лишиться рассудка, — продолжил Минхо, поднимаясь с дивана. Змея тут же скользнула к его ногам, оставляя парня без своей ледяной опеки. — Когда я закончу, он должен увидеть. Должен своими глазами посмотреть, что в конечном итоге останется от его драгоценного Феликса. — Нет! Стойте! Нет, пожалуйста, выслушайте! Чёрт бы тебя побрал, Ли Минхо! Бессвязные крики, так глупо перетёкшие от мольбы к угрозам, оборвались быстро. Тяжёлая дверь закрылась с глухим, утробным стуком, отрезая помещение от коридора, а отчаянная брань превратилась в неразборчивый гул за стеной, чтобы вскоре стихнуть совсем. Минхо остался один. Он опустился обратно на диван, чувствуя, как змея взбирается по его руке — неторопливо, почти ласково. Её прохладная голова коснулась щеки, и он прикрыл глаза на мгновение, позволяя себе этот безмолвный ритуал. — Хорошая девочка, — пробормотал он, касаясь губами гладкой чешуи у самых ноздрей. — Моя Чемпионка. Свободной рукой он вытащил из пачки новую сигарету, чиркнул зажигалкой. Дым заклубился в воздухе, поднимаясь к потолку, а взгляд Минхо снова упал на папку, оставшуюся лежать на подушке. Белый маркер, ровный, почти педантичный почерк. На лицевой стороне было выведено: Феликс Ли.